Иногда — такой, иногда — другой
22 марта 2025 г., 03:08
Когда мимо пробегает собака, Вэй Ин хватается за Лань Чжаня и трясётся от страха, пока тот гладит его по руке, талии, голове или спине; а потом этот отважный мужчина прогоняет псину — и ужасный Старейшина Илина расслабляется, постепенно забывая страх под ласковыми поцелуями мужа.
Когда они на охоте, Ванцзи всегда идёт немного впереди и держит меч чуть что наготове. Шелохнутся ли листья, зашуршит ли кустарник или пробежит мимо резвая тень — он тут же атакует незадачливого призрака, навку или другую нечисть, какой бы она ни была. В общем, сделает всё в основном сам, но иногда позволит Вэй Ину помочь игрой, атакой-другой.
Когда они приходят в клан, принадлежащий к ордену Гусу Лань, Ванцзи держит спину ровно и заслоняет его от взглядов, показывает всем их отношения, ничуть не стесняясь собственных порывов, и говорит сам, позволяя Вэй Ину расслабленно играться с флейтой, переглядываться с ребятнёй, которая испуганно глазела на него, и просто своевольничать — гулять, пить, праздничать.
И он делал всё это — отдыхал, пока муж был занят делами; иногда он остается дома, чтобы не мешать ему, а иногда…
***
— Тот бессмертный господин такой красивый! — тихо рассмеялась молодая девушка на ухо подруге; они стояли неподалеку от овощной лавки, в тени под навесом и очень близко к переулку. — А? — удивилась её подруга. — Какой? Ты про того, который в красном? Мне он показался немного жутким… Первая девушка шлёпнула подругу по ладони скорее игриво, чем злобно. Так, легонечко. Звук этот, впрочем, эхом разнёсся по узкому коридору меж домов и затерялся в тенях. — Откуда в тебе столько презрения к красавцам, Сянь-Сянь? — беззлобно упрекнула она её. — Ах, ничего ты не понимаешь, глупая сестрица… — Она горестно вздохнула, качнула головой, что шпильки в волосах заманчиво зазвенели, и устремила взгляд на улицу, полную людей. — Нам, простым девам, только и остаётся, что мечтать о таких именитых, богатых красавцах, — сказала она с некоторой тоской, в которой были нотки жеманности и меркантильности, — а ты всё жуткие да жуткие. Так и останешься в старых девах! Вторая что-то пробормотала, спрятав голову от всего мира и потупив взгляд. Первая махнула рукой и весело потащила её дальше, указав на что-то. В переулке осталось лишь эхо её последних слов: — …странно посмотрел на меня… Стихнув, те сменились гомоном толпы: к проулку подошла группа детей. Тень, шелохнувшись, ушла прочь. Выглянула. И оказалась на свету — за домами, где росли небольшие кусты и молодые деревья. Тао Мо — личность нашумевшая здесь, потому что он красивый, статный и наверняка из именитого клана, о котором, впрочем, тот умалчивает нарочно — со слов деревенских, конечно. Что ни слух — его нахваливают, возвышают и зовут их спасителем. Он в одиночку уничтожил десяток Яогуай, поселившихся неподалеку, не успела беда дойти до ушей ордена Гусу Лань. И вроде бы всё хорошо, кроме одного. Человек, пропавший тогда, так и не нашёлся. Молодая девушка без семьи и подруг, тихая и скромная, о которой помнила разве что старуха, которая взяла её к себе работать. Он слушает эти разговоры третий день: на постоялом дворе, на улицах, в переулках и лавках — но ничего. Никто не упоминал её, будто её никогда не существовало. Хмыкнув, Усянь тряхнул головой, потёр подбородок и двинулся в лес. Придётся начать с места преступления. Пещеру Яогуая оказалось найти легко. Здесь пахло чем-то затхлым и одновременно свежим. Усяню пришлось зажать нос, чтобы не подавиться этим зловонием. Откуда исходило первое, он понял сразу — от старого куска мяса, которому было не более месяца: оно почернело и было объято мерзкими ползучими существами. Не надо было присматриваться, чтобы догадаться: человеческое. Зрелище неприятное, но уже виданное им; развернувшись, Усянь прошёл вглубь, всё также зажимая нос. Немного дальше, где пещера уже заканчивалась и было совсем темно, он нашёл следы крови, порванную одежду и глубокие борозды в земле. Они были свежими, а кровь ещё не запекалась, кое-где и вовсе, казалось, была только что пролита. Рядом стояли миска, испачканная всё тем же и грязью, плошка и ещё тлели угли. Вокруг стояло эхо прошлого, услышав которое любой проходимец испустил бы дух прямо на месте, покрылся мурашками и бросился бы прочь что есть сил. То были мольбы, истошные, разрывные крики, которые постепенно стали хриплыми и беззвучными, а после затихли вовсе; то были беззвучные слёзы, которые окропили пепельную землю вместе с её кровью; то были просьбы, обращённые к богам и неуслышанные ими. Глухие. Бесполезные. Оставшиеся в этой пещере навечно. Тихонько сжав кулаки, Усянь резко встал и поспешил обратно в деревню, на ходу отослав бабочку-вестницу в орден Гусу Лань.***
— Отпусти! Ты!.. Усянь, не дослушав, схватил его за щёки одной рукой и сжал, заставляя сдавленно мычать и стонать; одна рука мужчины безвольно свисала с правого бока, вывихнутая минутой ранее, а другая была привязана к стулу тугой верёвкой. На лице Усяня играла дьявольская улыбка — прямо как та, которая была его неизменной спутницей во времена войны, — а глаза налились кровью и тьмой, теперь пылали, изучая Тао Мо с некоторой ленцой и садистическим удовлетворением. Тот страдал — о, ещё как! Связанный по рукам и ногам, тот был в его глазах не более чем жалким существом, способным стенать и молвить, бесполезно угрожать и проклинать. — Отпустить? — протянул Усянь, повертев головой мужчины, словно игрушкой. Действительно утончённая, если бы не порочность, спрятанная под кожей этого человека… Впрочем, нет, не человека — чудовища. Прищурившись с этой дьявольской улыбкой, отчего мужчина перед ним дрожал, будто лист — на осеннем ветру, он наклонился к нему и прошептал: — А отпустил ли ты её? В прошлом бы он беззастенчиво откусил такому существу, как Тао Мо, ухо. Для него подобное ничего не стоило. Пустяки. Могильные Курганы — место мёртвое, непригодное к жизни. Учителя лучше тогда было, пожалуй, не найти. Но. нет. Сейчас он и сам не тот злодей, коим был тогда, и потому отодвинулся. Да и Лань Чжань не одобрил бы такого. Тао Мо дрожал, пытался что-то пролепетать, но Усянь держал его лицо так крепко, что ещё немного — и его челюсть хрустнет, будто сук. Продержав его так немного, он всё-таки отступил. — Знаешь, я бы убил тебя, будь на то моя воля, — он отпустил его, тряхнув рукой так, будто держал ею не лицо человека — существа, точнее говоря, — а то самое прогнившее мясо, — но, пожалуй, отдам тебя на суд зятю. Презрительно хмыкнув, он отошёл к столу, на котором оставил чистую ткань. Тем временем Тао Мо завозился и вдруг безумно рассмеялся. Усянь оглянулся на него, смерив ленивым взглядом. Тот дрожал, но продолжал строить из себя какого-то храбреца. Простой сумасшедший. — Вот выберусь, — прохрипел тот сквозь смех, глядя на него запрокинув голову, — выберусь и сожру тебя. Поджарю до хрустящей корочки, как ту девицу… Развернувшись, Усянь не стал слушать весь последующий бред. Он просто тёр руки, стараясь смыть с них мерзкое ощущение после прикосновение к этому существу, и вспоминал, что когда-то мог вытерпеть и такое. Качнув головой, он в конце концов развернулся и посмотрел на существо, именуемое Тао Мо, в последний раз. Оглядел его сверху-вниз, пронзив алым, отчего тот резко замолчал, но продолжал смотреть безумным взглядом; а после дверь скрипнула, и Вэй Ин вмиг преобразился. — Лань Чжань! — радостно воскликнул он и подпрыгнул к мужу, едва тот пересёк порог. — Ты как раз вовремя! Я тут поймал этого человека, которого просил найти Сичэнь… Ванцзи, прежде оглядев мужа, кивнул ему, спросил, не ранен ли и в порядке, а уже после посмотрел на преступника. И если Тао Мо хотел что-то сказать об Усяне, то не стал: тот смотрел на него из-за спины своего мужа глазами Старейшины Илина и принимал к губам палец, давая понять, что лучше бы ему смолчать. За его спиной шелохнулась тень.
