Колыбельная поджигателя

      Он чувствовал себя призраком.       Эймонд провёл два дня на Драконьем Камне, почти ни с кем не взаимодействуя. Чувствуя себя при этом песчинкой в огромном океане, где его существование было незначительным и легко забываемым.       В первый день он потратил время на знакомство с замком. Начав с башни Морского Дракона, он осмотрел галерею, а затем направился в оружейную, которая привлекала его разнообразием оружия из валирийской стали и возможность окунуться в тайны истории дома Таргариенов. На территории Среднего двора он заглянул в Большой зал и кухни — где всё было поразительно чистым, роскошным и украшенным драконьими изваяниями. Однако ему не разрешили подняться на верхние этажи Каменного Барабана. Только первые несколько этажей были в его распоряжении, и Эймонд наслаждался временем, проведённым в библиотеке, да разглядыванием разных комнат. Но зал с Расписным столом оставались под запретом: один из рыцарей сообщил, что Королева всё ещё раздумывает над его участием в совете. Это показалось ему прискорбным. Помимо этого, он использовал время для прогулок по саду Эйгона, названному в честь его братца, и иногда молился там, игнорируя Септу, расположенную на внешнем дворе за стенами замка.       На второй день на Драконьем Камне он отправился на поиски Вхагар, предварительно расспросив Мейстеров (которые всё ещё относились к нему настороженно). Те направили его в сторону вулканов и пещер, окружающих замок. Там он провёл целый день, пачкая одежду и царапая руки в кровь в поисках своего дракона. В какой-то момент его охватил страх, что Вхагар улетела в Королевскую Гавань без него, но потом он наткнулся на пещеру, расположенную недалеко от пляжа, южнее замка, спрятанную среди камней и вулканического туфа. Температура внутри была невыносимой, и Эймонд опасался, что его волосы сгорят дотла. Однако среди этой разрухи Вхагар спокойно лежала, свернувшись калачиком как кошка, и когда он приблизился, приподняла лишь один глаз. Эймонд коснулся её чешуйчатой морды, а затем, облокотившись на неё, опустился землю, черпая утешение в её дыхании.       Вхагар была единственным, что напоминало Эймонду о семье, пусть и смутно. Даже драконица, казалось, чувствовала себя на Драконьем Камне более комфортно, чем в Королевской Гавани, что было вполне объяснимо — ведь она появилась на свет именно здесь много десятилетий назад. Эймонд наслаждался пребыванием на Драконьем Камне, отрицать это было бы ложью, но, наблюдая за спящей Вхагар, он ощущал себя изолированным. Это чувство было ему знакомо: даже в Королевской Гавани он имел лишь братца и сестру, хотя он всегда предпочитал Хелейну Эйгону, и мать, которая, вероятно, уже ненавидела его. Но здесь, на Драконьем Камне, он был по-настоящему одинок. У него остался лишь один шанс на искупление — Люцерис, но даже тот растворился в каменных стенах замка. Ни разу ему не довелось встретить кого-то из своей семьи. Во время трапез он ел в одиночестве, как он выяснил, общие ужины, хотя и были обыденностью, во времена войны стали редкостью. Лишь однажды в Большом зале он столкнулся с Бейлой, но они почти не разговаривали, если не считать темой давней ссоры о Вхагар. Эймонд вспомнил, как ударил её по лицу, и задумался, получила ли она удовлетворение, когда Люцерис вырезал ему глаз.       Что касается его глаза и одержимости, которая с ним связана, он вдруг заметил, что чувства по этому поводу притупились. Эймонд полагал, что это могло быть связано со спокойной, солёной атмосферой Драконьего Камня, которая смягчала его эмоции. Хотя молясь и взывая за ответами, он пришёл к выводу, что встреча с Люцерисом и их союз были не случайностью, а испытанием, посланным ему Богами. Если он перестал испытывать сильное чувство вины и гнева, значит, он действовал правильно. И всё же он продолжал молиться.       Однако ключевое отличие заключалось в том, что сегодня его вызвали в Большой зал. Сначала Эймонд испугался, что его признают виновным в каком-то преступлении, ответственность за которое союзники его сестрицы не захотят брать на себя, тем самым сделав из него козла отпущения, а теперь ему предстояло умереть от меча. Ужасная участь, но он видел, как подобное происходило на его глазах в Королевской Гавани, так чем они лучше? До дверей Большого зала его сопровождал рыцарь, а после оставил одного. До тех пор, пока к нему не подошёл Мейстер (старый человек, имени которого он не знал) и не объяснил в деталях обязанности, которые ему поручила сводная сестрица. По словам того же Мейстера, несмотря на то, что в его жилах текла кровь дракона, он всё ещё был в возрасте, полагающим выполнения обязанностей, не связанные с войной, и потому его приравняли с уровнем племянников. Эймонду предстояло заниматься фехтованием, изучением высокого валирийского и другими предметами, которые Мейстеры сочтут необходимыми, а по особому указу ему было предоставлено право присутствовать на заседаниях в зале с Расписным столом, хотя он всё ещё не был членом совета Королевы. С его точки зрения, это было справедливо, но часть его души восприняла это как унижение. Он вручил сестрице самое мощное оружие Вестероса — своего дракона — и знамёна дома, который наверняка мог бы отвернуться от неё в любой момент, а взамен ему поручили выполнение детских обязанностей? Хотя в Королевской Гавани он занимался тем же самым, он сжёг бы этот замок дотла, если бы нашёл себя в одной комнате с Джоффри, племянником, которого едва помнил и чьего дракона Вхагар могла бы проглотить целиком.       Эймонд кивал в такт словам Мейстера и пообещал соблюдать распоряжения, но чувство, что над ним издеваются, не покидало его. Было ли это волей Богов? Ответ не имел бы значения, ведь его уже вели в оружейную, чтобы он начал свои первые уроки фехтования во дворе Драконьего Камня.

* * *

      В оружейной ему выдали нагрудник и поножи, но поскольку он всегда носил с собой меч, ещё дополнительно выдали деревянный щит, хотя Эймонд был уверен, что тот ему не понадобится. Когда пара рыцарей вывела его наружу, перед ним предстали несколько соломенных манекенов и безлюдный двор, но только на первый взгляд — там оказался Люцерис, державший меч, одетый лишь в повседневную одежду. Это зрелище позабавило Эймонда, ведь племянничек обращался с оружием без особого мастерства, но с такой решимостью, что мог бы даже ранить противника.       Их единственный наставник, рыцарь, упрекал Люцериса за неосторожную расстановку ног, которая делала его лёгкой мишенью для вражеского оружия. Когда Эймонд присоединился к ним, упрёки прекратились.       — Прошу прощения за опоздание, — произнёс Эймонд, давая о себе знать.       Оба — и наставник, и Люцерис — удивлённо уставились на него, словно не ожидали его прихода. Однако рыцарь быстро оправился и кивнул, принимая его извинения, а затем дал Эймонду несколько указаний по поводу того, чем они занимались в течение последнего часа.       Эймонд полностью проигнорировал наставника и сосредоточился на Люцерисе, который выглядел усталым и слегка подавленным. В тот день на нём была одежда красных тонов, такая же, как и на Эймонде, которого обеспечили новым гардеробом служанки после первой ночи на Драконьем Камне. Было раннее утро, что ясно читалось на лице племянника: его глаза едва открывались, хотя лицо и одежда были покрыты потом. Было удивительно, что он ещё не пронзил себе мечом. Его волосы были растрёпаны сильнее обычного. Эймонд опасался, что это помешает ему в бою, хотя это ещё предстояло увидеть.       — Присоединяйтесь к нам, мой принц, — сказал рыцарь, вырывая его из раздумий. Эймонд без промедления обнажил меч, которым владел с непревзойдённым мастерством.

* * *

      Первая часть тренировки прошла именно так, как ожидалось: Эймонд унизил Люцериса множеством способами, которые он даже не мог предвидеть. Было очевидно, что у Эймонда больше опыта обращения с мечом, хотя он надеялся, что племянничек хотя бы сможет защитить себя, а тот показал обратное. Хотя он шустро передвигал ноги, его движения рук и кистей оставляли открытыми грудь и жизненно важные органы, что не ускользнуло от внимания Эймонда — тот сразу отметил, как легко было бы покалечить его, если бы это когда-нибудь понадобилось. На соломенном манекене техника у обоих была точной и эффективной, и Эймонд заметил, что удары Люцериса были вполне результативными. Однако, как только наставник предложил им начать спарринг, ситуация полностью изменялась в его пользу.       Люцерис выглядел рассеянным, время от времени его взгляд задерживался на лице Эймонда, особенно на повязке, которую тот всегда носил. Эймонд предположил, что сапфир, который он однажды показал племяннику, произвёл на того неизгладимое впечатление, что вызывало чувство гордости.       С каждым взмахом меча Люцериса Эймонд становился всё более беспощадным. Сначала он ограничивался лишь блокированием ударов, но чем больше времени они проводили на тренировочной площадке, тем больше Эймонд понимал, что должен научить этого мальчишку, как правильно защищаться.       — У тебя сильные руки, — сказал он, без какого-либо злого умысла. — Расслабь запястье, чтобы лучше маневрировать мечом, — дал он первый совет Люцерису. Тот не стал отвечать, просто кивнул, и они снова продолжили спарринг.       — Держи дистанцию между собой и противником, — сказал Эймонд после того, как сшиб Люцериса с ног, поскольку тот подошёл слишком близко и лишил себя возможности отступить. — Иначе тебе бы уже отрубили голову.       К этому моменту их наставник был занят перестановкой соломенных манекенов, предоставив Эймонду уединённость для дальнейших инструкций.       — У тебя слабая хватка, — сказал Эймонд в очередной раз, когда ему удалось буквально выбить меч из руки Люцериса. На этот раз, углядев возможность, он поднял меч и протянул его племяннику. Однако, вместо того чтобы вернуться на прежнюю позицию, он со спины положил правую руку на руку Люцериса. Как и в тот раз в его покоях, Эймонд сделал так, чтобы крепко удерживать и руку племянника, и оружие. — Я сказал, что нужно расслабить запястье, — произнёс он, маневрируя рукой Люцериса. Его грудь соприкоснулась с лопатками племянника, волосы Люцериса слегка коснулись его шеи. — Но хватка при этом должна быть уверенной, — и, отпустив племянничка, Эймонд остался на том же месте, наблюдая, как тот вертит меч в руках.       — Как получилось, что ты так хорош с мечом? — наконец спросил Люцерис, всё ещё стоя спиной к Эймонду. Впервые за весь день обращаясь к нему.       — Я не хотел, чтобы моя… проблема стала препятствием для моих обязанностей принца, — ему не нравилось говорить о своём глазе, хотя он и не стеснялся показывать свой шрам, однако в этот момент Люцерис был слишком уязвим, чтобы упустить возможность. Часть его по-прежнему жаждала извинений, несмотря на знание того, что их взгляды на ту роковую ночь разнятся, и потому решил подождать, пока не сможет превратить Люцериса в олицетворение своего искупления.       Продолжая спарринг ещё какое-то время, Эймонд поглядывал на племянника и видел перед собой лишь напуганного мальчишку, который доставил ему столько проблем, что порой у него появлялось желание уничтожить его. С каждым взмахом меча он фантазировал о том, как случайно пронзит Люцериса, ведь для этого требовалось всего лишь один поворот запястья. Но меч каждый раз перехватывался, возвращая его в реальность.       В какой-то момент их наставник отошёл во Внешний двор, чтобы встретить гостей и проводить их в башню Каменного Барабана, и в этот момент у Эймонда в голове зародился план. Их тренировка продолжалась, но теперь он усилил давление на Люцериса, двигаясь быстрее и не блокируя его удары, а уклоняясь от них, чтобы вес меча сбивал племянника с толку. Когда Эймонд понял, что момент настал, он использовал импульс, чтобы нацелить остриё на грудь Люцериса, выбивая меч из рук и сбивая с ног.       Падение было жёстким, но, возможно, листья на земле смягчили удар. Эймонд быстро встал над племянником, поставив ногу у его бока, всё ещё упирая кончик меча в грудь Люцериса. Вероятно, инстинктивно, тот схватился одной рукой за лодыжку Эймонда, а другой пытался нащупать меч, но всё тщетно. Эймонд с усмешкой наблюдал за его бесплодными усилиями.       — Тебя легко вывести из строя, племянник, — сказал он, глядя на Люцериса, чьи глаза были прикованы к мечу, лежащему в нескольких метрах от них. — Надеюсь, в других обязанностях ты преуспеваешь лучше.       — Я был рассеян, — выдавил Люцерис в оправдание, наконец поняв, что у него нет шансов дотянуться до меча. Ради забавы Эймонд надавил остриём на грудь племянника чуть сильнее, чем требовалось, наслаждаясь внезапной вспышкой страха, отразившейся на лице Люцериса.       — На поле боя никто не примет оправданий, — он слегка ослабил хватку, но всё равно не позволил Люцерису подняться. Его волосы прилипли ко лбу после интенсивной тренировки, а щёки пылали румянцем, что только подчёркивало его усталость. Возможно, именно по этой причине племянничек не пытался сопротивляться или это было из-за нависшей угрозы меча у сердца.       — Тебя допустили в совет моей матери? — резко спросил Люцерис, и теперь Эймонд понял, откуда взялась эта дерзость. Подобно Эйгону, Люцерис предпочитал слова действию в моменты страха, по крайней мере, так казалось. Мысль о том, что он может манипулировать племянником, была интересной, а чувство предательства, поселившееся в его сердце, начинало казаться оправданным.       — Мне разрешено присутствовать в зале совета, — коротко ответил Эймонд.       — Значит, нет.       — Тебе следует научиться сдерживать тот яд, что льётся из твоего рта, — ответил Эймонд, перемещая кончик меча к горлу племянника. — Уязвимость не красит принца.       Люцерис выпятил подбородок и, встретившись взглядом с Эймондом, произнёс:       — Ты не причинишь мне вреда.       Заявление удивило Эймонда.       — Опять бредишь? — часть его вновь почувствовала злость. Злость оттого, что он не мог контролировать ни слова, ни действия Люцериса. Злость из-за того, что он был далеко от дома и отрезан от остального мира.       — Это не бред, дядя. Я думаю, что-то произошло в Штормовом Пределе, — и острая боль от его прошлых поступков вновь дала о себе знать. — Поэтому ты здесь.       — Я изменил своё мнение, и ничего более, — на этот раз он провёл кончиком меча по лицу Люцериса, попутно чувствуя, как его племянник крепче сжал его лодыжку. Он мог убить его, отомстить и вернуться в Королевскую Гавань, но Боги не позволили бы ему это сделать теперь, когда он утвердился в качестве предателя.       — Достаточно весомое, чтобы оставить свою семью? — теперь Эймонд кипел от ярости.       Отпустив меч, он без предупреждения резко схватил Люцериса за воротник, рывком подняв его на ноги. Племянничек, явно не ожидавший такой реакции, широко распахнул глаза и тотчас схватил Эймонда за плечи, пытаясь создать хоть какое-то расстояние между ними. Но этого было недостаточно. Ведь при желании нос Эймонда мог коснуться Люцериса в любой момент.       — Я был слишком снисходителен, бастард, — яд этих слов ощущался на языке сладостно, почти успокаивающе. Он утопал в этом чувстве, видя, как лицо Люцериса исказилось от гнева. — Моё предательство ещё можно переиграть. В любой миг я могу убить тебя и покинуть это место, — было видно, как Люцерис обдумывает его слова, а желание поддаться нахлынувшей похоти нарастало внутри, словно пламя.       — Мне следовало бы…       — Тебе ничего не следовало, — резко перебил его Эймонд. — Именно ты завоевал моё расположение своей стороне, так что теперь сам и разбирайся с последствиями, — одной рукой он схватил Люцериса за затылок, тем самым заставляя приподнять голову, хотя в этом не было необходимости.       — Угрозами ты ничего не добьёшься, дядя.       — Мы на войне, — ответил Эймонд. — А на войне угрозы открывают все двери, — после чего отпустил племянника. Ярость внутри него поутихла, но близость Люцериса лишь усложняла ситуацию. Эймонд боялся снова потерять контроль над собой.       Люцерис ничего не сказал, просто отошёл в сторону, чтобы поднять свой меч, и когда их наставник вернулся, Эймонд понял, что тренировка окончена.

* * *

      Пребывание Эймонда на Драконьем Камне стало горьким.       Через несколько дней после разговора с Люцерисом Мейстер вызвал его в зал совета. Эймонд брёл по замку, пытаясь не опоздать на своё первое собрание, но чем ближе он подходил к главной башне, тем сильнее в нём разгорался гнев.       После тренировки он больше не видел Люцериса, и был этому рад, ведь теперь злость и обида постоянно бурлили внутри него. Всё, что он делал, напоминало ему о дерзком характере племянника. Стоило закрыть глаза, и перед ним тут же вставало лицо Люцериса — сначала испуганное, но затем полное гордости. Это непомерное высокомерие лишало его сна, заставляя вновь и вновь вспоминать, за что он его так ненавидел. Стыд за свои действия больше его не беспокоил, ведь теперь он действовал исключительно из злобы. Иногда Эймонд опасался, что вновь станет человеком, движимым лишь своими желаниями, как его братец, но его гнев был сильнее похоти.       Эймонд понимал, что ему нужно что-то сделать, хоть что-то, чтобы вернуть контроль над собой. Он ошибочно оценил натуру своего племянника: Люцерис, как и его мать, оказался силён в словах, и именно это Эймонд ненавидел. Физически Люцерис не мог с ним сравниться (хотя вырезанный глаз говорил об обратном), но ему удавалось больно задевать Эймонда. Этот пугливый и робкий мальчишка оказался раздражительным, и Эймонд не мог с этим смириться, особенно после того, как ему казалось, что его душа вот-вот обретёт покой. В нём росла извращённая потребность повторить то, что случилось в Штормовом Пределе, но добраться до покоев Люцериса на Драконьем Камне было куда сложнее: они находились дальше от его и были лучше охраняемы. После долгих душевных терзаний Эймонд пришёл к одному решению.       Объект его одержимости был по-прежнему недосягаем, но Эймонд твёрдо намеревался получить желаемое. Однако на этот раз он действовал не ради собственного искупления — ему казалось, что куда приятнее будет, если в процессе он сможет уничтожить и самого Люцериса. Он уже просил у сводной сестрицы отдать ему её сына. И, хотя она отказала, в конце их разговора стало ясно, что решение остаётся за самим Люцерисом. Эймонд воспринял это как приглашение. Если ему суждено страдать от одержимости и собственного предательства, то справедливо было бы заставить Люцериса пройти через то же самое. В его глазах это была истинная справедливость, та самая, о которой он всегда мечтал, и теперь настало время её воплощения. Пусть это и не кровавая месть, Эймонд чувствовал, что потребность плоти вполне сможет компенсировать это.       Для Эймонда самоисцеление оказалось недостаточным, и раз уж он уже оказался на Драконьем Камне, то почему бы не поиграть с разумом Люцериса? Если ему удастся заполучить его, то чувство искупления после проявленной дерзости будет поистине катарсическим. К сожалению, это требовало времени. Прежде целью Эймонда было лишь удовлетворение собственных нужд, но теперь возник особый интерес — свести Люцериса с ума. Полностью обладать им и добиться его преданности — вот что могло бы утолить его жажду. И он решил, что не остановится, пока не добьётся этого.

* * *

      Вскоре перед ним распахнулись двери зала совета, и он снова оказался там, положив руку на Дорн, чувствуя на себе множество недоверчивых взглядов. Вокруг него находились мужчины и женщины, чьи имена он даже не собирался запоминать, и кого в другой жизни назвал бы изменщиками, но теперь это относилось и к нему, поэтому он придержал язык. Его сводная сестрица, Рейнира, стояла в другом конце зала рядом с принцем Деймоном. Справа от Эймонда были Рейнис Таргариен, чьё удивлённое выражение лица выделяло её среди остальных, и её муж, сир Корлис Веларион. Эймонд хорошо помня сцену, которую устроили Рейнис и её дракон Мелеис в Драконьем Логове, задумался, восстановили ли уже это место.       Беседа в зале совета не касалась его напрямую: Рейнира обсуждала земли и лордов, которые всё ещё не присоединились к их стороне. Согласно ворону, которого они недавно получили, некие налётчики из Воронодрев напали на земли дома Бракен — известных союзников его братца, из-за чего Деймон созвал совет.       — Это возможность захватить Речные земли, — произнёс Эймонд, когда вник в суть обсуждаемого. Его злость на Люцериса поутихла, и он сосредоточился исключительно на амбициях, которые и подтолкнули его присоединиться к Рейнире.       — Мы не знаем, были ли у налётчиков такие намерения, когда они атаковали, — возразил один из мужчин, одежда на котором была явно тесна.       Все взгляды с намёками на страх, в зале были устремлены на Эймонда.       — Они действуют под знамёнами королевы и знают, что война уже началась, — предположил Эймонд. — Вместо того чтобы ждать, отправьте ворона и организуйте засаду, — его взгляд остановился на сводной сестрице, чьё лицо оставалось непроницаемым. Он задумался, послужит ли это проявление инициативности доказательством его пригодности для участия в совете.       Однако вместо неё заговорил Деймон:       — А как они смогут захватить Речные земли, если их армия канет в битве? — также высказывал предположения, хотя его сомнение было вполне обоснованным. К счастью для Эймонда, у него был ответ.       — Если устроить засаду, их оставшиеся земли останутся без защиты, — он постарался применить уроки, которые Мейстеры в Королевской Гавани пытались вложить ему в голову. — Замок дома Бракен расположен в Стоунхедже. Для Вхагар это будет плёвым делом, а для них — унизительным.       — Значит, ты покинешь Драконий Камень, будучи объявленным предателем? — Деймон проявил интерес к его предложению, ведь ни у кого другого не было лучшего плана.       — Я пришёл сюда, чтобы сражаться за истинного наследника, — продолжил Эймонд с напускной верностью, — а не прятаться под каменными крыльями.       Он мог бы сказать больше, но вовремя заткнулся, зная, что это не приведёт ни к чему хорошему. Ведь никто в зале, вероятно, ему не доверял.       — Твою душу не терзает чувство вины, мальчик? — неожиданно спросил сир Корлис, который, казалось, проявил интерес к разговору. — Однажды ступив на путь предательства, человек неизбежно сталкивается с сомнениями. — Он пытался спровоцировать Эймонда, рассчитывая на ответное оскорбление, но на кону стояло слишком много, чтобы поддаться.       — Я мог бы уже давно воспользоваться Вхагар, — выпрямился он. — Ворон уже мог бы быть отправлен к моей семье в Королевскую Гавань, но этого не произошло. Я не предатель, — ему надоело это оскорбление. — И неспособность понять это просто возмутительна. — Никто не проронил ни слова, и он продолжил: — Если мне до сих пор не доверяют, отправьте другого драконьего всадника, но я уверяю вас, что результат будет тем же самым.       Все вокруг, казалось, переваривали его слова, а на лице же Деймона промелькнуло удовлетворение, как будто тот был доволен пройденным испытанием, о котором Эймонд даже не подозревал. Люди смущённо переминались с ноги на ногу. Откинувшись назад, он убрал руки с края стола.       — Очень хорошо, — наконец услышал он голос сводной сестрицы, что шагнула вперёд, сложа руки: — Ворон будет отправлен к лорду Блэкувуду, а мой брат вылетит на Вхагар в Стоунхедж, — сказала она. Эймонд почувствовал прилив удовлетворения и задумался, не внушило ли больше доверия то, что он был одет в красное. — Принц Деймон последует за ним на Караксесе, — и вот оно.       Деймон глянул на Эймонда с едва заметной усмешкой, и тот в ответ сверкнул взглядом. Сестрица продолжала говорить, вероятно, давая дальнейшие указания относительно их поездки, но он уже не слушал. Не сводя глаз с дяди, который, оказалось, испытывал его, Эймонд задумался, знал ли Деймон о его условии.       Вскоре Совет был распущен, и большинство его членов быстро покинули зал. Эймонд и сам хотел уйти, чтобы подготовить Вхагар, но его остановил Деймон, который, наконец, отошёл от Рейниры.       — Твоя инициативность впечатляет, — произнёс Деймон, и Эймонд понял, что это не было комплиментом. «Ты действуешь импульсивно», — подразумевалось под этим.       — Драконы могут завершить эту войну, но небо — не единственная наша шахматная доска, — ответил Эймонд, жалея, что не ушёл раньше.       Деймон лишь усмехнулся:       — Подведи Вхагар к внешним воротам, мы вылетаем немедленно, — и затем покинул его.       Хотя его руки покрывались волдырями, Эймонд получал удовольствие, разыскивая Вхагар в той пещере, которую она выбрала своим логовом. Здесь было невыносимо жарко, и каждый шаг мог привести к ужасной гибели на острых камнях, но это было лучше, чем пещеры, доступные для всех. Он не хотел, чтобы Вхагар находилась рядом с другими.       Когда он, наконец, добрался до неё, не потребовалось никаких команд, чтобы разбудить драконицу, и вывести наружу, Вхагар пробуждала в Эймонде чувство гордости. Да, на совете он действовал импульсивно, но это сработало. Если их план увенчается успехом, что весьма вероятно, то он мог бы рассчитывать на место в совете. Его амбиции помогали ему двигаться вперёд, но иногда он задумывался, каково было бы родиться первенцом. Он подумал о брате или о Джекейрисе, которым, будучи первенцами, всё доставалось по праву рождения. Даже его сводная сестрица стала наследницей, несмотря на то, что ей, будучи женщине, приходилось бороться за своё право. Ревность волной прокатилась по телу, пока он взбирался в седло Вхагар. Однако, когда он подлетел к внешним воротам замка, его мысли переключились на Караксеса и Деймона, которые уже ждали его.       После его приземления никто не произнёс ни слова. Деймон что-то прошептал Рейнире, стоявшей рядом с Королевской гвардией, после чего поднялся на Караксеса, облачённый в стальные доспехи с мечом на поясе. Эймонд же, глянув на свои красные одеяния, только сейчас осознал, что был без брони, но искренне верил, что Вхагар достаточно для его защиты. Он посмотрел на сводную сестрицу, и та встретила его взгляд. А когда же Караксес взмыл в небо, Рейнира кивнула ему, но он не понял, что это должно означать.       — Sōvēs, — произнёс он, и они взмыли следом.       Каждый полёт для него чувствовался словно первый. Эймонду было неловко признавать, как много радости и свободы он ощущал в небе. Управлять Вхагар, чтобы она следовала за Караксесом, было несложно, и он просто наслаждался моментом, как мог. Посмотрев вниз, он увидел только облака, и в этот момент позволил себе расслабиться, ведь они летели достаточно высоко, чтобы их никто не заметил с земли. Он откинулся в седле и на мгновение отпустил поводья, полагаясь на цепи, которые охватывали его бёдра, защищая от падения на землю. Эймонд следил за Караксесом своим единственным глазом и думал, как человек вроде Деймона умудрился прожить так долго. По его сведениям, дядя был импульсивным и разрушительным, а многие в совете его братца боялись, что после восшествия Рейниры на престол он превратится во второго Мейгора Жестокого. Но Деймон не казался таким уж опасным, по крайней мере, на первый взгляд.       Как только он заметил, что Караксес начал ускоряться, Эймонд снова взялся за поводья и подтолкнул Вхагар следовать его темпу. Он наблюдал, как дракон совершал опасные манёвры, которые Вхагар, в силу своего возраста, уже не смогла бы провернуть. И Эймонд задумался: что, если бы им пришлось сражаться? Смог бы он победить? Или его дядя, так называемый Порочный принц, вытащил бы что-то из рукава? Если честно, он не хотел знать ответа на этот вопрос.       Эти размышления привели его к мыслям о драконах, которыми владела его семья, и хотя он уже долгое время избегал этой темы, невозможно было игнорировать то, что постоянно вертелось в голове. Глядя на облака, Эймонд впервые за несколько дней задумался о своей семье и, наконец, позволил себе представить их реакцию на его предательство. Он покинул Королевскую Гавань с определённой целью, и так и не вернулся. Эймонд знал, что матушка возлагала на него большие надежды, и это причиняло ему боль. Он задавался вопросом, поступила бы его мать также, если бы не было войны. Вхагар была ценным активом, но его свобода была той жертвой, которую они использовали в своих политических играх. Его душа была словно в плену, но для них имели значение лишь его меч и готовность испачкать его в крови.       Чувство вины начало медленно охватывать его, поднимаясь от стоп к самому сердцу. Эймонду пришлось сделать несколько глубоких вдохов, чтобы убедиться, что его эмоции не передадутся Вхагар. Он думал о братце и его короне, одиноком в целом замке, получившем новости о предательстве младшего брата. Он представлял, как сестра сидит в своих покоях, её детей, что развлекают компания служанок, и думал о том, проявит ли она хоть какое-то беспокойство по поводу его исчезновения. Но больше всего он думал о матери, которая наверняка кипела от гнева. И это чувство пронизывало его самого.       Оставить мать было самым сложным решением на пути к союзу со сводной сестрицей. До сих пор он старался не думать о том, как матушка отреагировала бы на известие об этом предательстве, но теперь он собирался активно участвовать в войне, начало которой он сам же и спровоцировал. Пришло время окончательно определиться. Эймонд подумал, что если бы он был по-настоящему верен братцу, то мог бы легко одолеть Караксес, а затем уничтожить армии в Стоунхедже. Но он не собирался этого делать — напротив, он выступил против союзников, поддерживающих сторону братца в Речных землях. Это была его собственная идея, и теперь он сам намеревался проследить, чтобы всё прошло идеально. Хотя Боги благоволили ему, Эймонд понимал, что он предатель, и семья никогда его не простит. Но прежде чем погрязнуть в сомнениях и гнетущем чувстве вины, он заставил себя оценить ситуацию, в которой оказался.       Его братец не должен победить, и тем более не должен стать королём — это факт. Эймонд не испытывал симпатии к своей сводной сестрице, но во многом она превосходила Эйгона, и реальная власть была возможна только в союзе с ней. На совете у братца его бы ограничили поддержанием верности лордов и послали бы на войну, как только положение ухудшилось бы. А здесь его хотя бы слушали. Пусть, хотя и относились с подозрением, было приятно осознавать, что сводная сестрица не рассматривала его как «пушечное мясо». По крайней мере, он так думал: ведь если ему уж совсем не доверяли, то не отпустили бы с Драконьего Камня верхом на драконе.       Эймонд убедил себя, что это его последний шанс вернуть душевный покой. И он будет следовать этому пути, даже если это приведёт к расколу в его семье. Его амбиции стояли на первом месте, и если это делало его эгоистом, то кем тогда можно назвать остальных членов его семьи.

* * *

      У Бракенов была жалкое подобие армии.       И Деймон, и Эймонд без труда добрались до Стоунхеджа. Хотя звук крылья драконов сразу же выдал их присутствие, среди солдат и стражников оказалось слишком мало тех, кто осмелился бы подойти и вступить с ними в бой. Жалкое зрелище. Эймонд, возможно, проникся бы к ним уважением, если бы они осмелились проявить хоть каплю храбрости.       В итоге Деймон слез с Караксеса и направился к замку, сопровождаемый людьми, чьё верность Эймонд поставил под вопросом, как и их само появление здесь.       Эймонд остался на горе рядом с замком, осматривая окрестные земли и охраняя тех, кто присягнул на верность Рейнире и ждал дальнейших сражений. Именно рёв Вхагар известил людей из дома Бракен о поражении, в тот момент, когда войска, возможно, рассчитывавшие на передышку в родных землях, приблизись к замку. И хотя Эймонд едва мог разглядеть лица поверженных солдат, он ощущал гордость.       Он решил не следовать за Деймоном, а собрать разрозненные силы Бреккенов, оставшись на спине дракона, пока мужчина, возглавлявший их — некий сэр Рейлон Риверс — вошёл в захваченный замок, возможно, надеясь на переговоры о капитуляции. Но разговаривать ему предстояло с Деймоном, а Эймонд лишь гадал, закончится ли это чем-то кроме пролитой крови.       Одно его беспокоило: выражение лиц всех, кого он встречал на этих землях. При взгляде на Вхагар их охватывал страх, но затем что-то в их поведении менялось. Эймонд догадывался об их мысли: они убеждались в слухах, что Эймонд Таргариен отвернулся от своего братца. Он был здесь, облачённый в чёрно-красные цвета Таргариенов, подавляя любые признаки восстания против своей сводной сестрицы. И хотя он пока ещё не предпринял никаких конкретных действий, его присутствие чётко давало понять, на чьей он теперь стороне.       Однако самый большой сюрприз ожидал его позже. Деймон покинул замок один, но всего в нескольких футах от него стояли менее сотни солдат из дома Бракен. Когда Караксес последовал за своим всадником, Эймонд понял, что ситуация складывается не лучшим образом. Он наблюдал, как Деймон взобрался на дракона, и когда тот подступил ближе, дядя заговорил.       — Как жаль, — сказал он, и хотя Эймонд по-прежнему находился на Вхагар, слова Деймона прозвучали отчётливо. — Это была хорошая армия. — Но Эймонд не понял, к чему это. Перед ними и их драконами выстроилась вся оставшаяся армия Бракенов, и больше никого вокруг.       — Они преклонили колено? — спросил Эймонд.       — Битва у Горящей мельницы запомнится, — ответил Деймон, и постепенно Эймонд заметил, как Караксес начал менять позицию, подходя всё ближе к солдатам, стоявшим перед ними. — Удивительно, как быстро огонь может всё уничтожить, — добавил Деймон, и когда Эймонд увидел страх на лицах солдат, то всё понял. — Дракарис, — огонь обрушился на остатки армии.       Он ожидал криков, но их не было. Их тела ужасно быстро обуглились, а кожа вспыхнула и превратилась в пепел. Эймонд молча наблюдал за разрушением, которое сопровождалось лишь рёвом Караксеса, изрыгающего огонь на армию. Деймон выглядел невозмутимо, но когда последний солдат пал, он повернул голову в сторону замка, где стоял одинокий человек — сэр Рейлон. В руке которого находился кусок порванного знамени Рейниры. Да, они преклонили колено. Теперь Речные земли были их.

* * *

      Полёт до Драконьего Камня прошёл куда легче, чем до Речных земель. Не иначе как чудом, небо оставалось ясным, а солнце зашло позже, подарив им несколько драгоценных часов дневного света, который Драконий Камень обычно поглощал.       После гибели солдат Деймон взмыл в небо, и, хотя Эймонд жаждал объяснений, он не стал задавать вопросов. А просто последовал за дядей с образом горящих людей перед глазами. Больше всего его поразило то возбуждение, которое это действо вызвало у него. Рационализируя свои мысли, он пришёл к выводу, что смерть солдат была неизбежна: большинство из них были искалечены или находилось при смерти после битвы. Однако это был ясный посыл для всех, кто посмеет слушать бредни дома Бракен: либо присоединяйся, либо умри. В конце концов, сражаться против драконов никогда не было умной идеей, скорее смертоносной.       Эймонд знал, что это не входило в их изначальный план. Они должны были просто захватить часть Речных земель, продемонстрировав его верность делу Рейниры, и завоевать доверие совета, а не убивать стольких людей. Вхагар оставалась невозмутимой перед пламенем, и Эймонд напомнил себе, что она дракон, рождённый для войны, а значит, и он, как её всадник, тоже должен быть готов к этому. Возможно, смерти этих людей не были запланированы, но оказались необходимы. Эймонд понял, что эта ситуация тоже могла быть своего рода проверкой, устроенной Деймоном. Рассказать ли об этом Рейнире или промолчать? Эймонд предполагал, что его место в совете будет зависеть от этого решения. Если Деймон санкционировал массовое убийство, не признавая своей причастности, это подразумевало необходимость сохранения молчания. В конце концов, потери на войне — обычное дело.       В Драконий камень они прибыли ночью, и, как и при их отлёте, сводная сестрица Эймонда ждала их у внешних ворот, но на этот раз рядом с ней было всего два рыцаря и два хранителя драконов.       Слезв с дракона, Эймонд в этот раз не попрощался с Вхагар, поскольку его мысли были полностью поглощены внутренним конфликтом. Он наблюдал, как Деймон подошёл к Рейнире, снял шлем и поцеловал её руку. Они напоминали ему влюблённых подростков, и образ Королевы, ведущей войну, казался всё больше отдалённым от его сводной сестрицы.       Он наблюдал за их углубляющейся беседой, а затем решил, что лучше будет присоединиться. Эймонд направился к ним, дождавшись ухода драконов. К его удивлению, он задержал дыхание, как при испуге, и тут же напомнил себе, что их действия были необходимы, а его жажда власти слишком велика, чтобы испугаться чьей-то гибели.       — Сейчас самое подходящее время, — послышались слова Деймона, как только он подошёл достаточно близко. Сводная сестрица положила руку на плечо мужа, чтобы его прервать, а затем посмотрела на Эймонда. Двое рыцарей, что сопровождали её, заметно напряглись, вероятно, из-за его появления, и желание обсудить действия Деймона усилилось — Эймонд хотел разобраться, кто на самом деле внушал им страх.       — Ваша милость, — сказал он хриплым голосом, тут же подумав, не из-за воздействия ли это драконьего огня.       — Принц Деймон сказал мне, что ты хорошо справился в Речных землях, — заговорила она, не сводя с него глаз.       Он кивнул:       — Мы сделали лишь то, что посчитали необходимым.       Казалось, она обдумывала свои следующие слова. Эймонд уже начинал уставать от постоянных испытаний.       — Ты доказал свою ценность, брат, — внезапное признание прозвучало из её уст странно, слишком натянуто, однако он не стал указывать на это.       — Я преданно служу вам, Ваша милость, — на этот раз ему не хотелось опускать почтительное обращение. Сейчас, как никогда раньше, он ощущал предательство по отношению к матери. — Принц Деймон успешно завершил переговоры, — добавил он, вмиг ощущая взгляд дяди на себе.       — Я уже слышала, — Рейнира положила руку на плечо Эймонда, и от этого прикосновения его бросило в холод. — Однако заслуга должна принадлежать тому, кто предложил план.       Гордость на мгновение затмила чувство предательства.       — Я лишь смиренно выполнил свой долг, — сказал Эймонд, и Рейнира убрала руку с его плеча, позволив себе лёгкую улыбку.       — Ступай в свои покои. Впереди нас ждут тяжёлые дни, — кивнув ей в ответ, он удалился.

* * *

      Прогулка к башне Морского Дракона помогла Эймонду привести мысли в порядок, и впервые с тех пор, как он слез с седла Вхагар, его душа наполнилась покоем. Коридоры башни были тёмными, освещённые лишь мерцанием некоторых свечей. Эймонд поднялся по лестнице, ведущей к его покоям, размышляя о том, что чувство вины теперь должно сосуществовать с его растущими достижениями. Ведь если он попытается подавить одно чувство, это приведёт к ещё большему стыду, в котором он может потерять себя.       Вздохнув, он достиг этажа, где находилось большинство королевских покоев, и тут послышался шум. Инстинктивно он схватился за эфес меча, напряжённо вглядываясь в темноту коридора. Эймонд знал, что даже Драконий Камень не способен полностью защитить его от опасностей внешнего мира. Он направился к своим покоям, не обращая внимания на тревожное чувство в груди. Остановившись в нескольких метрах от двери, он обнажил меч и, развернувшись, оказался лицом к лицу с нарушителем — своим племянником, Люцерисом.       Увидев, кто перед ним, Эймонд сразу же опустил меч, хотя и не убрал его в ножны, хорошо помня ту злость, которую племянник вызвал в нём на тренировочной площадке. Люцерис выглядел растерянным. В одной руке он держал свечу, её пламя освещало его лицо, и при таком освещении он казался моложе, а страх отчётливо проступал в его чертах.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Эймонд.       Люцерис открыл рот, чтобы выплеснуть оправдание, но оба понимали, что никакое оправдание не будет достаточно убедительным.       — Я не мог уснуть, — наконец ответил он.       Эймонду не хотелось в этом признаваться, но племянничек выглядел особенно привлекательно. Его волосы были растрёпанными и отросшими, придавая ему диковатый вид, совсем не подобающий принцу. Щёки казались полнее, а одет он был лишь в ночную рубашку. При желании вполне мог сойти за призрака.       — Подкрадываться к человеку с мечом — не самое разумное решение, — сказал Эймонд, убирая меч на место и выпрямляясь.       — Столкнулся ли ты с какими-нибудь затруднениями во время поездки? — поинтересовался Люцерис.       — Ни с какими, — желание коснуться лица племянника нарастало, и Эймонд мысленно проклиная Богов, старался не забыть о своём плане. — А теперь в свои покои, племянник. Время для бесед уже позднее.       Однако Люцерис не сдвинулся с места, наоборот, подошёл ещё ближе.       — Я хочу знать, дядя, — сказал он, имея в виду события в Речных землях. — Я тоже хочу сражаться.       — Всё, на что ты способен — это дерзить, — проговорил Эймонд, ощущая жар свечи Люцериса приближающегося к его лицу.       — Но ведь это работает, не так ли, дядя?       — Бастардам нет места в войне драконов, — раздражение улеглось, и теперь все его мысли сосредоточились на губах Люцериса. Эймонд поднял руку, но вместо того, чтобы прикоснуться к племяннику, упёрся ею в стену рядом, делая несколько глубоких вдохов, пытаясь отвлечься от нарастающего влечения.       — И всё же вот я здесь, — улыбка на губах Люцериса приковала его внимание, и, прежде чем осознал свои действия, Эймонд схватил его за подбородок, заставив взглянуть прямо в глаза. Люцерис не отпрянул, хотя и выглядел удивлённым, возможно, вспомнив, как Эймонд уже дважды брал над ним верх. Пальцы Эймонда крепко сжали его подбородок, и ведомый отчаянным желанием оставить следы на нежной коже. Но это только навредит его планам.       — Я ещё не стребовал долга, — прошептал он, усиливая хватку на подбородке племянника сильнее. — Так что оставь свою дерзость при себе, пока я не захотел твоей крови.       Как и прежде, свободная рука Люцериса схватилась за запястье Эймонда, и это действие лишь сильнее сблизило их. Одного толчка хватило бы, чтобы их губы соприкоснулись, и желание вихрем закружилось в груди Эймонда.       — Я ничего тебе не должен, — голос Люцериса прозвучал приглушённо из-за хватки на его лице.       Эймонду захотелось рассмеяться.       — Ты должен всё, — прошептал он и резко отпустил племянника. — И эта… игра, в которую ты, кажется, решил поиграть, дорого тебе обойдётся, — Люцерис тоже убрал руку с его запястья и начал растирать челюсть, массируя место, где Эймонд сжал его слишком сильно.       Казалось, Люцерис хотел добавить что-то ещё, возможно, найти слова, которые вонзились бы в душу Эймонда. Но, похоже, он внял словам дядя, и поэтому, подняв свечу выше, развернулся и направился к своим покоям.       Как только свет свечи исчез за поворотом и коридор погрузился во тьму, Эймонд вошёл в свои покои. Люцерис был слишком дерзким, и чем больше они взаимодействовали, тем сильнее его намерения ускользали от Эймонда. Однако это само по себе было опьяняющим. Эймонд хотел большего, его одержимость требовала продолжения, и, казалось, сами Боги даровали ему это. Подходя к кровати, он вновь представил себе лицо Люцериса, и, неосознанно его рука скользнула вниз, к поясу штанов.       В этот раз им двигало не стремление к войне, а жажда обладания племянником, которая начинала поглощать его целиком. Чувствуя, как набухает член в руке, Эймонд представлял, как бы отреагировал Люцерис, окажись он полностью в его власти. Возможно, ему придётся разыгрывать некую игру ухаживаний, но, если того требовал путь к его искуплению, он пройдёт его без колебаний. Эймонд уже стал предателем, так что несколько новых грехов за душой ничуть не уменьшат его вожделение.