Monkey wrench

Когда-то давно, в 1842 году, Квентин Трэмбли обнаружил долину, окружённую невероятными парящими скалами, и назвал её Гравити Фолз. Люди, которые ещё за тысячи лет до его рождения впервые ступили на территорию этой долины, не дали ей названия, потому что она в нём не нуждалась. Эти люди были предками племён кламаты и модоки, которые мигрировали на север от побережья в поисках чего-то то ли сакрального, то ли мирского; они—единственные жители архаического периода, чьи сложные, полихромные пиктограммы считаются секретными активами федералов. Как и у кламатов, наскальная живопись племени, охотившегося на мастодонтов в лесах центрального Орегона, часто состояла из имеющих общий центр кругов, но уже по совсем другим причинам. Сааму Скель'ак, которого также звали Пенни'и Скель'ак, для существа, обманувшего его, был киуком или шаманом. Он был маленьким и непритязательным, если не считать ярко-жёлтых пятен, которые окружали его зрачки, словно лепестки крестовника. Его семья и племя знали, что разговаривать с ним после восхода луны, когда он следовал за голосом, слышать который мог только он, в сердце вулканических пещер, не стоило, ведь в эти ночи он не был самим собой. И в этих пещерах он до восхода солнца общался с чем-то, что не было ни живым существом, ни духом. Ночь, когда небо окрасилось красным, стала первой за многие годы, когда Скель'ак не вошёл в пещеру, которая стала для него вторым домом. Скрестив ноги, он сидел в своём настоящем доме и молился создателю всего сущего. И он увидел истинное обличие лжеца, который всё это время водил его за нос. Он увидел монстра. Оно всегда было монстром. *** Когда Билл просыпается, ему холодно. И этот холод ощущается совсем не так, как когда в хижине отключили отопление. Уже третий день как они занесены снегом, и Билл наконец начинает бороться с болезнью, которую он подхватил, потому что обращался со своим телом, как с машиной во время многодневного драг-рейсинга. Так что, да, он абсолютно не в восторге от мысли, что все его труды будут уничтожены какой-то чертовщиной, которая происходит с ним прямо сейчас. Солнце ведь только-только начало медленно растапливать идеально белые сугробы за дверью хижины. Когда Билл открывает глаза, они быстро привыкают к теням, которые он в последний раз видел, когда мастодонты ещё бродили по Тихоокеанскому плато. —Шестопал?–зовёт он хрипло и высоко. Его ответом становится тишина. Его собственный слабый и скрипучий голос эхом отскакивает от холодных каменных стен пещеры. Билл начинает неудержимо дрожать, словно осиновый лист на ветру. «Я, блять, прирежу этого тритона»,–думает он, зажмурив глаза. Так как делать тут больше нечего, Билл решает встать. Он всё ещё заперт в человеческом теле, и он всё ещё болен. Из-за угла справа исходит слабое свечение потрескивающего огня. Билл обхватывает руками грудь, а вместе с ней и символ, выбитый на его плоти, и начинает идти в сторону свечения. Туннель расширяется, а затем сходится в огромную комнату, которая так глубоко под землёй, что у Билла закладывает уши. В комнате тепло, а мягкий свет от костра освещает всё в радиусе девяти метров. Тень прерывает венец, образовавшийся на ближайшей к Биллу стороне, и он с приливом ностальгии замечает, что его форма похожа на большой жёлтый глаз со щелевидным зрачком. Когда-то давно Билл уже бывал здесь. Ну, «давно» по человеческим меркам, конечно. У силуэта перед ним чрезмерно вытянутые локти и длинные пальцы, а ещё его суставы совершенно не опухшие. Этот Скель'ак отличается от того, кем он был, когда Билл видел его в последний раз. Теперь он именно такой, каким был в начале их... сотрудничества. —Зверь,–голос шамана мягок и тих и звучит почти так же, как потрескивающий огонь.–Я не думал о тебе очень давно. —Ну привет!–говорит Билл, стараясь казаться весёлым, а не полным ужаса.– Ласочка, довольно забавно встретить тебя здесь. Его разум и сердце работают на полную. Да, может, этот Скель'ак и выглядит молодым, но его голос выдаёт в нём человека, который провёл ряд древних обрядов, чтобы заставить Билла на протяжении многих тысяч лет держаться подальше от Гравити Фолз. Киук щёлкает пальцами—и пламя пробирается вниз по дереву, отчего свет ползёт дальше по полу и стенам, освещая полосы красной земли и жёлтой охры. Они случайны и больше напоминают мазки, чем полноценные формы, но их вид всё равно вызывает в Билле чувство тошноты. Скель'ак оглядывается на него через плечо, и его глаза сверкают. —Я видел, что ты сделал в той долине. —Правда, что ли? Да ладно. Если хорошенько об этом подумать, всё было не так уж и плохо. —Это было глупо. —Ну, вообще-то... —Небрежно. —Эй, там было задействовано много тщательного планирования... —И очень в твоём стиле,–прерывает его Скель'ак, приподняв тёмную бровь. Билл прикусывает язык, когда слова, которые он может сказать в ответ, сталкиваются в его голове, отчаянно желая вырваться наружу. Он поднимает палец, готовы ткнуть им в Скель'ака, но вид собственной руки, подсвечиваемой пламенем, обрубает его намерение на корню. «Человек. Сейчас ты всего лишь человек... В отличие от Скель'ака». —Что произошло?–спрашивает Билл голосом, хриплым от горечи, и её наличие удивляет даже его самого.–У нас ведь всё так хорошо складывалось. Замечательно складывалось, я бы даже сказал. Ты мог бы стать богом. И кто ты сейчас? Призрак? —Я призрак, приведший своих друзей и семью к югу и задержавший твой план на тысячи лет. Для меня этого вполне достаточно. Сжатая ухмылка, расцветающая на лице Скель'ака, выводит Билла из себя и бередит старую рану, о существовании которой Билл даже не догадывался. Вытатуированные линии на подбородке его собеседника изгибаются, словно рудные жилы. —Ты всегда был неудачником. Забытым неудачником из забытой эпохи. Ты практически стёр себя из палеонтологической летописи,–говорит Билл прежде, чем успевает себя остановить.–Зовёшь меня глупым, да? Я мог бы даровать тебе бессмертие! —А я хотел лишь партнёра и друга,–Скель'ак поднимает обугленную палку и бросает её в центр костра.–Чего же хотел ты? —Научить вас, идиотов, веселиться,–усмехается Билл, опуская подбородок, и смотрит на шамана исподлобья.–И убраться подальше от горящего края моей реальности. —Это не то, чего ты хотел, когда мы только встретились, Билл,–Скель'ак поворачивается к огню и заставляет его вспыхнуть; тлеющий уголёк загорается в воздухе, поднимаясь к потолку.–Я хочу знать, чего ты хотел тогда. В твоём первом измерении. Кусок мха, растущий на потолке, воспламеняется. Билл чувствует, как кровь отливает от его лица. Растительность, сформировавшаяся на стенах и потолке, определённо геометрична. Тысячи форм, словно начерченных с помощью линейки, идеальны. Они вспыхивают и гаснут в волне пламени. Там много, очень много треугольников—и огонь пожирает их все. Билл чувствует себя муравьём, пойманным в ловушку из стекла. Муравьём, неспособным двигаться, пока лучи солнца готовы в любой момент собраться в пучок и сжечь его. Он чувствует огонь. Он чувствует огонь на своей коже. —Стой,–говорит он, когда запах горящей минеральной почвы достигает его лёгких и желчь поднимается вверх по его горлу.–Пошёл нахуй. Ты ничего не знаешь. Ты никогда ничего не знал. —Я знаю, что ты лжёшь, мой дорогой,–голос Скель'ака мягкий и меланхоличный.–Ты всегда говорил мне, что я знаю слишком много. Он поднимает руку, и волна огня исчезает. Белый в темноте пещеры уголёк, начавший всё это, падает ему на ладонь, но он не выпускает его из руки. Билл вздрагивает и с волной тихого отвращения, нахлынувшей на него, осознаёт, что стоит на коленях, опускаясь всё ниже и ниже, будто земля вот-вот поглотит его. —Мой дорогой,–язвительно усмехается Билл.–Мой дорогой. А я уже и забыл про это миленькое прозвище. Наступает долгая, мучительная пауза. По крайней мере, именно так её воспринимает Билл. Скель'ак напевает песню, которая существует дольше, чем письменность, и снова окунает пальцы в стоящий рядом горшок с красителем. Он бросает взгляд через плечо, и в его глазах читается нечто похожее на извинение. Через мгновение он снова начинает рисовать что-то на полу пещеры. —Почему я здесь оказался?–спрашивает Билл, когда тишина становится невыносимой.–Вперёд, просвети меня. Давай. Я в последнее время совсем на себя не похож. —Ты здесь, потому что Аксолотль решил, что тебя можно спасти,–Скель'ак произносит имя старого бога как ах-шо-лотк, с мягким альвеолярным щелчком в конце.–Не стоит доказывать обратное. —Допустим. Тогда почему ты здесь?–Билл встаёт и делает ещё один шаг, всё ещё не давая огню полностью его осветить. Скель'ак улыбается. Его взгляд полон жалости, и Билла начинает пошатывать. Он чувствует себя нехорошо, а его глаза щиплет. Ему хочется подбежать и задушить своего собеседника. —Когда ты поймёшь вопрос, который я тебе задал,–произносит Скель'ак,–и сможешь сказать ответ человеку с шестью пальцами. —Я без понятия, о чём ты, ласка,–резко отвечает Билл.–Я не знаю, почему это всё происходит. —Конечно, не знаешь, зверь,–смеётся Скель'ак.–Ты всего лишь человек. По какой-то причине это становится последней каплей. Билл медленно шагает вперёд, прищурившись от света пламени, и сжимает кулаки. Он не уверен, что собирается делать, но точно знает, что не отступит, пока этот напыщенный придурок не начнёт звать мамочку. Скель'ак бесстрастно наблюдает за тем, как он приближается. Он не отводит взгляд даже тогда, когда пол пещеры расходится, чтобы затащить Билла вниз, а пигмент рябит и переливается. Кончики пальцев Билла проносятся в миллиметре от лица шамана, а затем Билл падает, и всё вокруг мгновенно поглощает полная темнота. *** Билл просыпается в своей постели в доме Форда, и он не кричит. На самом деле, из него не вырывается ничего, кроме отрывистого, жуткого кашля. Кашля, который обычно выдавливают из себя умирающие или напуганные до глубины души люди. В доме прохладно, но в остальном тут сухо, безопасно и тихо. Несколько мгновений Билл чувствует дрожь в теле, ожидая, что Форд забежит к нему в комнату, притянутый каким-то психическим отпечатком, который его огорчение оставило в этом месте. Форд не появляется, потому что Билл всего лишь... Ну, суть в том, он не появляется. Билл встаёт, пока всё его тело сотрясает мелкая дрожь, и натягивает на себя первое, что попадается под руку, просто чтобы перестать дрожать. По непонятной ему причине он чувствует себя раздетым. Он прячет неудержимо дрожащие руки в карманах и на нетвёрдых ногах направляется в коридор. Тихо ступая по изношенному деревянному полу, он с целеустремлённой сосредоточенностью подходит к двери Форда. Билл открывает дверь и, вдыхая с видимым усилием, останавливается на пороге. Форд спит на боку, его лицо повёрнуто к окну, а грудь поднимается и опускается в установленном ритме. Белый свет, падающий на него, заставляет его волосы казаться почти чёрными; линзы очков на тумбочке слабо поблёскивают под влиянием света. Когда Билл направлялся к Форду, он планировал ворваться к нему в комнату и потребовать от него несколько вещей: устройство, предотвращающее сны, снотворное, а также в ту же секунду отправиться на место крушения «Омега». Слова, готовые вырваться наружу, застревают в глотке, и Билл не двигается, беззвучно наблюдая за тем, как Форд спит. Словно какой-то призрак, поселившийся в хижине. «Когда ты сможешь сказать ему ответ»,–проносится в голове у Билла, и он сглатывает желчь, которая пробирается выше по стенкам горла. Ещё минуту он не двигается с места, а затем закрывает дверь и возвращается в коридор. Там тихо, холодно и всё будто покрыто голубоватой дымкой. Пальцы его рук дёргаются, будто от удара током. Он что-то упускает, он чувствует себя так, будто уже что-то упустил, вот только он не может понять, что именно. —Сны,–Билл сплетает пальцы вместе, представляя между ними нить, которая складывается в разнообразные узоры.–Просто действие химикатов, Шестопал. Беспокоиться не о чем. Не произнося больше ни слова, он возвращается в свою комнату и запирает дверь. И внутри, и снаружи хижины становится теплее. У него есть планы, которые он собирается привести в действие, вещи, которые он собирается осуществить. Планы Билла очень и очень большие, и тот, кто решит, что он не справится, очень быстро сгниёт в холодной земле. От него не останется ничего, кроме пыли. Только пыль и призрачное присутствие.