Призрачные

      — Генератор?       — Включен.       — Закрылки?       — Проверены.       Двигатель машины страшно набирал обороты: в кабине сильно гудело, фюзеляж подрагивал, сотрясаемый вдыхающими жизнь системами. Где-то впереди, за остеклением кабины, разгонялись лопасти пропеллера: быстрее и быстрее, мощнее.       — Отклонение триммеров?       — Правильное.       — Положение шприца?       Молчание. Артемий повторил:       — Положение шприца?       Несколько мучительных секунд сжималась в руках контрольная карта, несколько секунд Данковский выискивал на приборной доске нужную рукоять. Дернул.       — Законтрен.       — Показания двигателей, авиагоризонты?       — Нормальные. Включены, разарретированы, риски совмещены.       Уже ноги тянулись к педалям, уже ремни сдавливали краденую шевретку и шлем давил на виски. Артемий помял толстые кожаные перчатки, влажные от пота, и, не выдержав, вытащил из карманов несессер. Концентрироваться на коробочке с иконкой, кондомом и порошком — не на противотанковых пушках, не на реве штурмовиков за воротами открывающегося ангара. Думать о ревущем самолете, за штурвалом которого он сидит, — не о боевых действиях в самом разгаре событий.       — ГИ… ГИК… ГПК… Это чё еще за хрень?       — Дай сюда. — Данковский перегнулся, выхватывая из рук карту. — ГИК, ГПК, КИ-13, РВ — компасы. Включены, согласованы, курс и диапазон установлены.       — Нафиг. Нахер. Врубаем быстрее ведро с гайками — и полетели.       — Но контрольная карта…       — В жопу ее! — рявкнул Артемий и вывернул рычаг шага винта. Двигатель взревел, колеса шасси быстрее заскользили по металлическим листам ангара — механически совершенная птица летела, пока по земле, на раскрывающиеся ворота.       — Ты издеваешься, — пропустил воздух через зубы Данковский. Но, поняв, что Артемия уже не остановить, спохватился на проверку работы тормозов, стопора и хвостового колеса. Гул нарастал. Уже не только самолета — всего мира. Механики, лицом к лицу с воющей машиной, бросили ворота. Вовремя. Уже в открытый просвет летели 20-миллиметровые снаряды штурмовиков, а бегущий к ангару солдат Блока кричал: «Ложись!»       Артемий скинул на Даниила злосчастную карту и вытащил завернутый в агитку порошок Андрея. Дрожащий. Дрожал. Почему?       Пришлось перехватить руку.       — Не издеваюсь. Данковский, я согласился быть террористом. Не летчиком-авиатором посреди ледового побоища!       — Такова работа, — развел руками он. — Это называется быть гибким.       — Какая гибкость, Суок подери! Мы в анусе войны по самые гланды и мне говорят быть гибким?       — Бурах, неужели ты… боишься?       Натянуть очки на глаза. Не думать о самолете, со скрежетом протиснувшемся в узкий просвет между воротами. Дать триммер на пикирование. Не смотреть на взлетно-посадочную полосу, усыпанную трупами павших. Триммер руля высоты, стопор хвостового колеса — слиплись в единую массу проверки по исполнительному старту.       Выруливая педалями по прямой, Артемий понял, что не сделал главного.       — Нате, — передал он агитку с порошком. Завернул козьей ножкой, как самокрутку. — Для смелости.       — Не откажусь, — неожиданно выдал Даниил. Артемий едва ли боковым зрением его видел — всё внимание сконцентрировал на этой крошечной точке из неба, горизонта, полосы. Небо, горизонт, полоса. Краткое сопение носом оповестило о полной боеготовности первого пилота. — …Хотя тебе и твоему страху полетов понадобится больше.       — На «вы», Данковский. На «вы». Сами же говорили.       Небо, горизонт, полоса. Не падающий штопором юнкерс вдалеке. Не наступающие, вровень с пехотой, императорские танки.       Шасси бешено скользят по обледеневшей полосе, воет, воет двигатель. Сирены иерихоновых труб в небе, над головой, датчики приборов — на максимум. Артемий занюхивает порошка и, откинув треклятую агитку, нервно перехватывает штурвал. Не думать. Не думай ни о чем.       «Просто лети — лети, как будто в мире нет больше ничего. Только небо», — говорила она ему.       Ни Артемий, ни Данковский не думают, что оставляют на земле. Тело Лары на балке разбомбленного дома, щербатая веревка вокруг ее шеи — больше ничего не значат. Только небо. Только воздушная синева в скошенных Спитфайрами облаках.       Отрыв от земли, колонка — на себя. Нос Ан-2 рассекает атмосферу воюющей степи, по СПУ передают сообщение: Атака на эшелон бывшего генерала Блока. Фиксация полного уничтожения — двенадцать минут восьмого утра.       И улетают — и умывают — и растворяются в прожитой неделе, как во сне. Бомбардировка города Нижний. Воскресенье, 5-е февраля по новому календарю. Двенадцать часов до первого удара.       Начиналось всё как обычно.       На тумбочке — стеклянный пузырек. Каждый день он видел их: тумбочка в ванной комнате, бутылек, замызганное отражение в зеркале. Заспанный обросший человек смотрел на Артемия устало, как будто не хотел смотреть вовсе. Чему-то этот неизвестный человек хмурился, потом — глядел на жижу в пузырьке, почти прозрачную и серую в подоттенке. Сильно жмурясь, вытряхивал в себя содержимое, прятал бутылек. И снова — смотрел.       Из умывальника неторопливо, по капле сочилась вода. Кап — бьется об алюминиевый борт раковины. Кап — разносится в ушах. Ка — исчезает слух.       Артемий знал, что умирает.       Это была смерть медленная, как понарошку. Черные наросты оплетали орган за органом, неотвратимо приближаясь к мозгу. Мокнущие экземы уже покрыли половину тела: шли по животу, по груди, старательно взбирались к шее и никогда не упускали возможности забраться в левое ухо. Тогда Артемий ощущал, как грибок — паразитарная грибковая инфекция, как бы выразился Данковский, — проникает в глубины ушного канала, а оттуда — в мозг…       К. Ка. Кап. Постепенно слух возвращался. Очнувшись, человек в отражении мутными глазами обводил наросты: они подсыхали, разительно белели по краям. Артемий раздевался полностью и лез в заранее подготовленную бадью. Там он усиленно растирал тело губкой, наблюдая, как язвенная корка отдирается и тает, оседает в воде. Вдоль пресса еще тянулась бледная полоса незажившей кожи, которая, в целом, пропадала скоро, стоило лишь отмокнуть как следует. А после спокойно выходил.       Благодаря тинктуре из белой сечи болезнь на время отступала, и точка смерти растягивалась до пунктирных линий. Сколько продержится? Еще месяц? Еще полтора? Ну, два он коротает уже прилично. Только бы жизнь, эту жестянку, пустить не зазря.       Бестолковые попытки обриться Артемий не понимал, но периодически совершал. Хотя и быстро плевал на это предприятие с высоких многогранников: резался чаще, чем сбривал. Так и оставлял дело дохлым, сверялся напоследок, сколько видно Язвы, сколько нет. Удовлетворялся — сероватой шероховатости на шее и у левого уха было вполне достаточно, чтобы хотя бы в училище не носить ушанку. В любом случае через несколько часов почернеет и обрастет, а там и к середине ночи поползет по телу, продвинется дальше в мозг.       Хлопнул дверью.       Попутно напяливая свитер, Артемий просчитывал, какому количеству народа он понадобится в этот раз. Кажется, придется посетить мероприятие в училище из разряда добровольно-принудительных, провести пару уроков, нагрянуть в Шэхен, исповедоваться у Аглаи. А, и почитать Мишке сказку…       — Батюшки! Неужели батюшка налюбовался собой в сральнике? — раздался ехидный голосок сверху.       Спичка. Засранец уже поджидал на лестничной клетке с перекинутым через плечо полотенцем. А лыбу-то какую строил, ёк-макарек…       — Бери у Данковского лучшее: не сральник, а клозет.       — Benita Bachelarita ha vomitato nel gabinetto per tre giorni. А уж сральник для настоящих мужиков.       — Ну да, ну да. Настоящим мужикам пристало в сральниках наяривать на свой итальянский. Или на чем ты там тарахтел.       Артемий постучал по плечу мгновенно вспыхнувшего Спички и довольно прошел до квартиры. Счет выровнялся, малец, подумал Артемий. Красиво уходит тот, кто смеется последним.       А внутри уже ждала привычная картина. Заставленная утварью прихожая, набросанная кое-как обувь мимо газет — семья многоножек, ей-Бодхо. Задевая макушкой связки белой сечи и твири, Артемий дотопал до гостиной, где в потертом кресле дожидалась Мишка. Судя по подолу сарафана и заляпанному переднику, снова совершала вылазку вглубь степи. Посреди ночи. Одна.       — Опять у бороды на клине шастала?       Мишка поковыряла грязным ногтем переплет книжки и с трудом подняла на него взгляд. Артемий чуть не вздрогнул, как всегда. Звериный. Сколько лет прошло, вымахала прилично, а все равно — как зверек. У Ласки и то глаза какие-то… не от мира сего, но человеческие. А Мишка просто — смотрит наразрыв. Так обычно кошка какая уличная зырит, а не девочка одиннадцатилетняя.       Артемий прогнал ненужные рассуждения и присел.       — У бороды на клине. Черт-те где.       — …И не была я ни на какой бороде. И клина не видела, — пробурчала она, но послушно села нормально. Артемию и хотелось бы ее, как раньше, на коленке посадить, да приучать уже стоило. К чтению там, самостоятельности. Как подступиться к воспитанию девочки, он не шибко разумел, однако старался как мог.       Включился свет, Мишка недовольно зажмурилась, а Артемий притаранил с кухни табурет, расческу и несколько лент.       — Сидь в кресле. Косы тебе заплету. Листай, страница пятнадцать…       Затянулось темное зимнее утро. До работы оставалось еще два часа. Мишка нескладно, по слогам читала. Коряво получалось. На простые навыки чтения и арифметики Артемий и Спичка немало времени угрохали. Предварительно пришлось употребить усилия на самого стервеца, да только тот ухватывал быстро — и пары месяцев после бомбежки Горхонска не прошло, как тот помчался в школу, а там и выхлопотал у директора за хорошие оценки и ящик отборного твирина прошение в училище, к старшим. «Вундеркинд» — как в Республиках говаривают.       С Мишкой — сложнее. И хоть до гордого звания учителя земской школы Артемию было как пешком до Столицы, он вполне удовлетворялся теми результатами, какие Мишка показывала. Худо-бедно сложила название «Ум-на-я до-чь», разогрелась на завязке истории со смекалистой девицей, женившейся на судье, а там и понесла шустро сказ.       — «Однаж-ды приш-ли к не-му два кре… крестья-нина и про-сят, что-бы судья их рас-су-дил: у од-ного есть телега, у дру-гого — ко-была».       К тому времени в гостиную свалился Данковский, уложивший еле послушное тело за обеденный стол. Походя зевнул:       — Как хорошо, когда на пятки не наступает Инквизиция. Ложные слухи еще никогда так не радовали.       Артемий ничего не сказал. Не стоило Данковскому знать, что Лилич живет у них под боком и имеет соглашение о сотрудничестве с эсерами. И вообще лучше никому в городе не знать — пусть не гонят пургу лишний раз.       К Данковскому скоро подтянулся Спичка. Небрежно бросив за стол к уже закемаревшему Даниилу сегодняшнюю домашку, вынудил его проснуться.       — «По-ль-зуются ими соо… сообща. Но вот у ко-бы-лы родил-ся же-ре-бе-нок. Так кому же он п… при-над-ле-жит?»       Умная дочь рассуждала, кому отдать жеребца, и порешила скатить с холма телегу и кобылу, посмотреть, за кем побежит жеребенок, а Данковский отчитывал Спичку. Так и сидели. Артемий ловко заплетал косы Мишке, одобрительно трепля по голове всякий раз, когда барыня правильно произносила сложное слово. В другой стороне комнаты разверзалась баталия об уместности использования неподтвержденной эмпирически гипотезы существования артериовенозной мальформации вены Галена — проще говоря, Данковский пилил мозги Спичке над домашкой.       — Чушь, ерунда! Contradictio simptomatum! Молодой человек, вы ошиблись на этапе выписывания условия задания и еще смеете мне что-то предъявлять? В который раз?       — И вовсе и не в который. Мне задание криво дали.       — Ах, вот оно что! — всплеснул руками Даниил. Вестимо, ему уже изрядно опостылело идти против упертости Спички. Каждый день. Потому он совершенно неожиданно обернулся и поманил рукой Артемия. — Бурах, ваш ученик утверждает, что задание дано неправильно.       — Хохма, — процедил он.       Ожидалось, что контакт закончится так же резко, как начался. Но Данковский все еще стоял: вытаптывал ногой ему ведомый ритм и чего-то дожидался.       Артемий тщательно затянул вторую косу и раздраженно хлопнул руками по коленям.       — Ну? Эрдэм, чего мнешься?       — Участия ожидаю.       — Нешто ёжики по небу поплыли. Давай сюда свое участие.       Может быть, смуро поднявшая глаза Мишка намека на уединение не поняла, но у Артемия с намеками всё было пучком — он их терпеть ненавидел. Гневно протоптав в прихожую, Артемий остановился. Дальше повел Данковский: распахнул клеенку и впустил в свои холостяцкие хоромы.       Прошлая конура из двух с половиной атрибутов мебели превратилась в крепость опального ученого. А то и боевика. В книжном бардаке проглядывали патроны самостоятельного изготовления. В углу стояла горка из-под конфетных жестяных коробок — такие использовали в лаборатории для производства бомб. На столе громоздился натертый до блеска микроскоп, беспорядочно высилась макулатура. Несколько кадок с тараканами… или как их там, красотелами, окружили периметр; еще и над распотрошенной вверх тормашками кроватью висела рамка с бабочкой — непонятно откуда взявшаяся.       Артемий неуверенно ступил внутрь, и под ногой тут же что-то хрустнуло. Шприц. …А то и обитель помешанного морфиниста.       — Бурах, — не дожидаясь, пока фактический хозяин комнаты оглядит владения, зашипел Данковский. — Я поражен. Ваши дети — это нечто глубоко возмутительное.       — Э-э. Спасибо?       — Было бы за что. И нет, не смотрите на меня такими глазами. Я говорю об их успеваемости. Этот… Спичка, да простят Власти так почти взрослого человека называть, гениален, но совершенно отбился от рук.       — Да ты открыл мне Столицу, гувернантка в брюках.       — Смейтесь, смейтесь. Пускай я не терзался надеждами по поводу его мыслительных способностей, но парень умен. Грех упускать талант. И раз уж вы его опекун, будьте добры послушаться моего совета — вышколить как следует, еще не поздно. А если вы не заняты, то просил бы обратить внимание и на особенности девочки…       Что-то медленно и кое-как проклевывалось в голове Артемия. Идея, что ли. Многие называли его тугодумом, да только таковым себя Артемий никогда не считал. Нормально думает, как все, просто не ляпает что ни попади, как некоторые. Но сейчас — сейчас он конкретно медленно соображал. Этот хрен толкучий привел к себе в комнату, что-то вещает о детях, советы раздает непрошенные. Доколе?       — …Развивается явно медленнее остальных детей. А значит, ей нужны другие средства обучения. Попробуйте выписать, какие странности за ней замечали, а после…       — Ойнон.       Данковский вытянулся — позабыл, когда к нему так обращались. Артемий сделал несколько шагов к нему, приблизился.       — Ты что… — Артемий грозно навис, пользуясь приоритетами высокого роста, и сказал: — Мириться удумал?       — Что? Какое мириться? Мы что, с вами дети? Ссоры, мириться — позвольте, мне еще мизинцами с вами клясться? Право слово!       Да, он мирился.       Смех получалось сдержать через силу: от усилия пришлось сквадратить лицо, как не получалось даже когда Данковский когда-то три дня занимал упомянутый ватерклозет. Наверное, каменноугольное выражение Артемия со стороны казалось несколько жутким. Со стороны. У Артемия же живот надрывался и дышать выходило через силу. Подступил к Данковскому еще ближе: так, чтобы сократить по возможности лишние дюймы, заставить его растерянно забегать глазами, запутать речь и потеряться в мысли. И в тот самый момент, когда Даниил наконец замолчит, всецело обратит внимание на Артемия и только на Артемия, тогда пальцы слегка приподнимут его подбородок и к приоткрытым губам придет ответ:       — Я съел кусок шлакоблока.       — Что?       Прибавил:       — В детстве.       Второй вариант был: «Я не люблю песок». Что ж, могло бы быть хуже.       Некоторое время они стояли так: Артемий — суровый в своей безукоризненной серьезности, Даниил — суровый в своем непонимании. Да, так надо было: не знаешь, что сказать, — мели полную чепуху, еще Гриф говаривал. А Гриф ерунды не посоветует — он ерунду покажет.       — Бурах, — уронил наконец Даниил. Трагично. — Еще раз ляпнете подобную ересь, сами будете считать бюджет отряда.       И с гневным шепотом: «Как мне еще реагировать на это?» — удалился.       Тишина.       Заставленная, захламленная комната. Артемий молча смотрел на голубую бабочку за стеклом, смотрел на головки булавок — смотрел и сам не понимал. Да, окажись Артемий на месте Данковского, сам бы не знал, что сказать. Вот Гриф найдется — с него взыщется по полной программе. А пока — пока Артемий отвел взгляд с булавочных головок на патроны, осознавая, что натянутые отношения оставались по-прежнему натянутыми.       День полноценно начался.       Уже испарилась Мишка — кресло опустело, на продавленной сидушке валялась брошенная книжка; валенки из обувницы также исчезли. Буднично спросив у Спички, куда та делась, Бурах раскрыл древний платяной шкап — ненавистный.       Пришел ответ:       — Где-где? У Тайки снова. В Город укатилась.       — А что Мать-Настоятельница? — спросил, не поворачиваясь, он. Из шкафа доставал: чертов пиджак, хреновы брюки, говнючие ботинки и… нет, родимые говнодавы ни за что не променяет на это кожаное фуфло, называемое ботинками.       — Довольствуется. Вот же, подружки сыскались.       — Радовался бы лучше, а не язвил. Управительница Уклада получше юродивой будет.       Радоваться-то радовался, да только Спичке все равно. Натягивая трещащий по ниткам пиджак, Артемий смотрел в надверное зеркало: старший угрюмо сопел. Раздосадован — самому лучшему брату замену нашли, оказывается, ни одним Спичкой мир Мишки был един.       Уже Артемий запрыгивал в неудобные, дурацкие, непрактичные, ненужные, бессмысленные брюки и тогда шлифанул:       — Ну, ну, не кисни. Штаны мне разыщи. Настроение — во подымет.       — А чой-то я сразу?       — Той-то, что последним днем стирки заведовал ты. Брюки ж не по моей вине сели.       И вот тогда день прям точно начался. Бомбардировка города Нижний. Вск., 5-е февраля. Восемь часов до первого удара.       Штаны Артемий одолжил у любезного Данковского (пока тот не видел), отчего в училище полз как на иголках: брюки Данковского, в общем, оказались немногим больше севших. Болтавший с ним по пути Спичка в какой-то момент остановился, вытянулся в трубу, как гончая, и дунул к запримеченному впереди человеку. Горхонский. Спичка шустро выменял у него очки, подбежал обратно, а после гордо нахлобучил Артемию на нос. «От теперь будешь всамделешной училкой!» — нарек он.       Так по Рельскому филиалу Государственного базового медицинского училища шел предсмертный писк учительского имиджа. О, прославленный революционер в кривых очках! О, менху таглура Бурахов, старшина Боен в столичных брюках! Артемий мужественно выносил мальчишеские шепотки за спиной и не менее стойко раскрывал дверь классной комнаты, упорно игнорируя опоздание в двадцать минут.       — Встаем, зелень, анатомия отменяется. Сегодня у нас лекция по истории Гражданской войны…       Как по команде, класс скучающих школяров подпрыгнул с места, вытянулся в струнку, уже крикнул: «Доброго утра, пана!», на что Артемий только небрежно махнул рукой. Муштру в классе он настроил как надо, это да, вот только законовичка, стоявшая за кафедрой, так не думала — глянула искоса.       А, точно, она ж опоздания не любит.       — Пан Бурах, — начала она, гневно одернув юбку, — дисциплинарного взыскания на пятничном совете вам не хватило, решили прогулять важнейшее занятие по истории нашей страны? И не рассчитывайте, что очки сделают вас умнее.       — Тренируюсь ролями махаться с Бурахом-младшим, — гаркнул Артемий, находя глазами Спичку. Как законовичка ажно запыхтела от продемонстрированной наглости (только идиот не знал, как Артемий повадился ставить Спичку заместо себя на уроках), как прицокнула каблучками. Вот же раздражала.       Спичка обнаружился за задними партами. И не один. Помимо знакомого класса сидело и несколько чужих лиц. Ах да, открытая лекция наподобие академических, а на деле — просветительских. На них же успешно забежали и лица неожиданные: важное, насмуренное, с упрямым взглядом — видок сущего хана; спокойное, задумчивое — ну атаман, атаман. И хан, и атаман конвоем сидели по обе стороны от мельтешащего Спички. Артемий плюхнулся прямо позади них.       Законовичка затянула:       — Дамы и господа! Благодарю за посещение открытой лекции по истории нашей могучей Империи, любезно организованной городским муниципалитетом городов Рельск и Нижний. Присутствие здесь — лакмусовая бумажка, показывающая ваше неравнодушие к прошлому, настоящему и будущему страны! Но прежде чем начать — отдадим поклон Императору. Всем встать!       Класс хихикающих с ответа Бураха школяров, дутых купцов, показных предпринимателей, интеллигентов, педагогического совета и даже пары городовых встали, повернулись к большой раме с портретом Императора. С верхов выше школьной доски, застекленный, на них смотрел грустный мужчина лет тридцати пяти-тридцати шести в показном мундире и мантии, отороченной дорогим мехом. Артемий кланялся ему, чувствуя, как прозрачно-голубые, словно детские, глаза взирают на него с загадочных вершин. Эсеры-то, членом которых числится теперь Артемий, хотят убить этого петушка. Смешно даже как-то: идут против мужичка, едва ли старше условного Андрея, а Артемий — вместе с ними.       Зашелестела одежда — вот все отрядили поклоны и уселись обратно. Законовичка, поправив стриженные коротко волосы, начала:       — Наше государство насчитывает многовековую историю. Упоминания о расселении первых племен наблюдаются, согласно археологическим раскопкам, с третьего века до нашей эры. Тогда на землю Великой Степи ступила нога человека — и уже тогда почувствовал человек близость Властей Всемогущих, незримо наблюдающих за нами, направляющих на путь истинный…       Артемию наскучило уже с первого слова. Кривая усмешка, грозясь перейти в разряд видимых, преследовала его с самого захода в класс. Сложно объяснить чем, но Артемию претила училка: выправкой своей, что ли, на манер военной; никак, движениями: жесткими, отточенными, да только рука, видать, подрагивала. Стояла еще как-то: плотно сцепив руки на груди, расставив ноги по ширине плеч. Курсистка, тьфу ты. Стремненькая.       Тихий присвист отвлек его. Ну да, кто ж еще наглеть будет прямо посреди рабочего дня.       — Вот так дела, на девчонку засматривается! — хитро прошептал обернувшийся Спичка. — Хочешь, познакомлю? Она ж у нас Закон Единый ведет.       — Больно надо. В учительской назнакомился.       — Эка заживем! — уже вздыхал он. — А может, еще к нам жить пригласишь? А то это, устал я однокашникам втолковывать, почему отец-одиночка позвал в съемщики хаты не бабу, а, ну, приезжего какого-то…       Артемий опустил глаза.       — На Ларку она похожа. Чем-то.       — А. — Спичка запнулся и неловко поерзал. Законовичка что-то упорно вещала с кафедры: занудное и про историю создания Империи. Лара тоже была б училкой. Но другой. — Ну, есть такое. Лара хорошая. Мне сахару втихую передавала, я Мишке в мор карамельки так плавил…       — Была, — процедил Артемий. Спичка, кажется, стушевался, но продолжать гнать, мол, пропавших без вести не стоит приписывать к мертвым, не стал. — Лучше скажи мне вот что: чего наши молодцы за скамью учебную сели? Хан-то ясно, а вот от атамана не ждал.       — Зря ты так, Бурах, — вдумчиво сказал Ноткин. — Как очки не признак ума, так и сирота не приговор. Я, может, хочу в университет с Ханом поступить…       — Ты что?!       Сосед Артемия недовольно шикнул. Пришлось на некоторое время замолкнуть, в классе заунывно зазвучал голос законовички.       — …С тех пор как в 1721 г. Государство отринуло старое имя и приняло звание Империи, объединив под своим знаменем страны юго-западных земель, Церковь, имевшая в те времена значительное влияние на правящую семью, надавило на Государя. Дабы уменьшить влияние будущих Императоров на Государство, Церковь призвала Государя отринуть имя и мирскую жизнь, посвятить всего себя служению Империи и его многонациональному народу. Государь был вынужден принять предложение, объявив о массовом стирании себя из истории страны. Малейшие упоминания, листовки, сами воспоминания людей — от них жестоко избавлялись. И только тогда на престол взошел Император I, Самодержец Законный — верный слуга народа и его спаситель. С тех пор каждый престолонаследник при коронации лишался имени, принимая титул Императора и соответствующий себе порядковый номер. Несмотря на то что изначально данная традиция была лишь требованием жалкой трусливой Церкви, позже она стала символом величайшей жертвенности нашего монарха, готовности следовать строгому расписанию, продолжать семейный род и подчиняться во всем нуждам народа, а самое главное — сохранять суверенитет от внешних сил. Что позже доказала Императрица XIII по приказу Властей, раскрыв гнусный заговор Церкви с союзом Конвенции. Тогда же Инквизиторский корпус, бывшее подразделение Церкви, отвергло своего создателя и признало себя защитниками Закона — физически точного, заранее предопределенного Провидения. Да и не забудет нация наша и впредь, чью волю исполняет Самодержец Законный — Властей Святых, Властей Всемогущих. Религия надолго была изгнана из Империи, пока восемьдесят лет назад не начала возвращаться. Церкви пришлось подвергнуться множеству реформ, чтобы вернуться в нынешнем виде — слабее Закона и Властей, всего лишь былой остаток от себя предыдущей. Но еще остался по уголкам безграничной Империи темный невежественный народ, поклоняющийся старым обрядам…       Ну и бредятина, думал Артемий и, как проказливый школьник, вновь наклонялся к макушкам неизбывной троицы. Спичка как раз планировал запулить состряпанный самолетик в законовичку, когда его вовремя остановила рука Хана, а Ноткин ловко изъял из его портфеля ловушку-вонючку из слизи краснотелов.       — Да что тебе там делать? Ты и Хан нужны мне здесь, — вернулся Артемий к теме разговора.       — Неделю назад вы попросили у отца отсрочку от моей «ссылки в Столицу», — не оборачиваясь, сказал Хан. — Вы же не забыли?       — Нет, конечно. Но мы ж не обговаривали длительность отсрочки.       — Поэтому за вас решили мы. — И он достал кошелек из крокодиловой кожи — они там что, все издеваются, что ли? — в котором лежало два билета до Столицы. — Железную дорогу перекрывают. От наших недавно поступила информация о передислоцировании армейских частей к соседним поселениям. Власти снова хотят изолировать нас, билеты на поезда разлетаются, едва открываются кассы. На окраине заметили санитарный состав. Вы же понимаете, к чему всё идет?       На билетах стояла дата «8-е февраля». Артемий почувствовал, словно у него земля под ногами уходит. Армия, санитарные отряды — воспоминания трехлетней давности замелькали перед глазами, как по кадрам. Нет, эпидемия еще не зашла настолько далеко. Да, он не имеет права держать Хана и Ноткина в ежовых руковицах — они вольны выбирать, как хотят жить, но…       — Вы что, бросить отряд надумали? — неожиданно для себя рыкнул Артемий.       На него зашипело уже трое соседей. Даже Спичка как-то испуганно оглянулся: при всех своих выходках он никогда не слышал откровенной злости в голосе Артемия. Да и сам Артемий тоже — отвык.       Злился он, пока смотрел на спины этих двух дебней, злился на спертый холодный воздух в классе, злился на чесотку у шеи, там, где ухо, — болело и лезло в мозг; злился на тусклый, с хрипотцой голос законовички.       — …К 1827 году страны будущей Республики взяли моду повсеместно поднимать революции против монархической власти. Опасаясь, что напасть дойдет до Империи, Императрица XII ввела Учредительное собрание и избрала в нее соответствующую партию «Императорского собрания». Тонкая насмешка над якобы продвинутыми странами здорово разозлила весь мир. Однако оказалась достаточно полезна. Долгое время «старики», как прозвали представителей данной власти, поддерживали Императриц, пока мода революционных настроений не дошла до дворян. Приблизительно в 1861 году была нелегально сформирована партия «Народного знамени». Безусловно, корень продвигаемых ими идей был благородным — объединиться с другими сословиями, править вместе с народом. Однако все знали, что за благородной идеей стояли нечистые помыслы: уже не раз и не два дворяне, как и Церковь, пытались свергнуть императорскую власть. Так называемые дворцовые интриги были делом рук аристократии — как, например, становление в 1788 году ребенка, Императора X, на трон. В тот же 1861 год, вследствие послабления Императрицей XIII законов, была сформирована «Трудовая народно-коммунистическая партия» — энеки. Созданная от народа для народа, именно она наравне с «Императорским собранием» стала прародительницей «Императорско-социалистической партии» — хранителя царящего у нас монарха-социализма…       — Так не пойдет, — тихо сказал Артемий. — Можете дуть хоть на все четыре стороны. Вы пацаны уже взрослые. Не мне читать вам морали. Но у вас есть обязанности. Есть дети. Бросите их, чем будете отличаться от недорослей?       — Наблюдение прекрасно работает без нас, — включился Ноткин. — Там есть хорошие лидеры. Будущие. А ты правильно говоришь — народ мы уже взрослый. Не можем вечность с ребятней якшаться.       — Тем более мы не собираемся бросать партию. Приедем — свяжемся с лидером Б.О., с ЦК, быть может. Не хотим мы сидеть на чужбине в глубинке. Мы можем большее. Мы хотим большего.       — Молодежь… — неожиданно сорвалось у Артемия. А он сам когда успел состариться? С каким-то нелепым отчаянием посмотрел на Спичку. Поддержи, дескать. Вверни словцо против, ты же им друг или нет. Но тот лишь пристыженно опустил глаза.       — А я… я что? Думаю, вона, тоже в Университеты подаваться. Сейчас, как пройду училище. Вот так же: коньяк, хорошие оценки и… но я пока здесь, ты не боись. Куда вы с Мишкой без меня денетесь?       На этот раз на Артемия никто не шикал. И сидел он с каким-то вонюче-неловким ощущением: ну неправильно всё это. Насурочил, фу-ты ну-ты. Как будто от сердца отрывает клапан: неужели через то же проходил отец? Да нет, отец как раз-таки гнал его из дома вон, иди, учись, сына, и казалось Артемию, что не нужен он был никому. А этих он, наоборот, пригреть старался. И вот как оно бывает: гонишь — прибитой собакой ползет обратно. Пригреваешь — вольными псами бегут от тебя.       Дослушивал Артемий лекцию вполуха. И то — чтобы отвлечься. Речь зашла об отмене в 1900 году дворянского права, о бунтовских настроениях среди молодежи, террористических актах, шествиях. Артемий опустил голову, уткнувшись в журнал, когда законовичка затянула об эсерах:       — …Социалисты-революционеры, наравне с социалистами-демократами, были ярким примером расслоения понятия социализма в обществе. Госдума воспользовалась болезнью Императора XIV и объявила многопартийную систему в стране. На протяжении десяти лет они легально соблазняли народ на демонстрации, утверждали о революции…       Ниже. И ниже. Линия их, Хана, Ноткина, Спички, Артемия, сгущалась, путалась. Как неловко было слушать про то, частью чего ты отныне являешься.       — …И если соцдемы быстро исчезли со страниц истории, то эсеры не отступали от своего. Террористические акты, убийства, насилие — еще малая часть вреда, которое они несли обществу. Они не просто утверждали революцию против монархии — они подрывали сами устои веры во Власти. Так продолжалось, пока в 1916 году на престол не взошел Император XV. Он упредил готовящееся в Июльском дворце восстание. Созданная им Всенародная чрезвычайная комиссия, или же ВЧК, совместно с Инквизицией жестоко преследовала революционеров, гнала с территории страны темных старообрядцев, что возмутило глупцов. Так, существовавшая еще с 1907 года нелегальная партия «Белая гвардия» из бывших дворян собрала последние силы и объявила масштабную Гражданскую войну. Долгие три года Империя воевала против меньшевиков. Точку в войне поставил разгромный бой под Орлогом за предводительством бывшего генерала Александра Блока…       Тут законовичку странно дернуло, и она запнулась. Несколько минут в классе висело молчание, прерываемое шорохом множества людей и настороженными шепотками. Артемий взглянул на нее снова: тоненькая, маленькая, стриженая. Ну не тянула она на прибывшую из далёков курсистку. Даже шепотки соседей: «Что с ней?» «Дык ее же, говорят, за поклеп на Блока в те годы сослали на крытую. Токмо в этовом году к нам распределили на место учительское, да память-то небось осталося» — даже эти шепотки не умаляли презрения. Линия не туда шла.       Вдруг она подняла голову и громогласно возопила:       — Кровопийца! Блока повысили до Верховного Командования, дали звание генерала от артиллерии — а он что? Ему вспудрила мозги, загипнотизировала святоша! В дочери записалась, поимела дело с черносотенцами, нашими же бывшими союзниками, подняла из могил старую веру! Клара Блаженная — она построила вокруг себя культ! Язык ее проклятый проник в ум истерзанной нации! Партия «Креста» — выдуманная! Товарищи! Они смеют идти против самого Закона Неписаного, Закона Единого — Властей любимых. На Закон посягнула сумасшедшая девчонка, воровка власти и истины — она заставила неделю назад объявить новую войну Империи! Неумолима сила бывшей Армии, еретиков и националистов — смиренников так называемых. Отряд «Креста» думает наступать на Столицу. Но мы сильнее. На нашей стороне — Инквизиция. Твердое тело тонет в воде — это закон! Зеркальная поверхность отражает живую — это закон! Неправильное — падает, больное — умирает. Таков порядок вещей! Мы — против надуманных чудес. Мы — выстоим против любой напасти!       Десятки рук вскинули фуражки и шапки — сорок мужских голосов согласно возопили: «Власть Императору и народу! Власть Императору и народу!» За ними кричали школяры, пару стариков, и согласно загундели все: и поднялся на дыбы, и восстал тот самый истерзанный народ. Шумные, воинственные, живые. Посреди этого столпотворения Артемий и его отряд — недвижимые статуи, скрытые десятками спин еретики. Спичка раздувал ноздри, оскорбленный за отрицание чудес, Хан и Ноткин угрюмо переглядывались: вот уж юные революционеры сыскались, свою власть хотели поставить. А Артемий единственный не понимал. Чего они все хотят? Какую правду ищут? Ему уже пришлось свергнуть власть в Укладе, убив Оюна, — а тот в свое время, возмущенный политикой отца, убил его… И сколько еще будет продолжаться эта кровавая баня? У одного одна идея, у второго другая, третьему не нравится десятый пункт в уставе первого…       Еще долго в ушах стояли лозунги взъярившегося народа и одобрительно журчали по рекреациям в пользу государя. Артемий отпустил парней гулять, а сам провел несколько уроков анатомии, еле досидев до конца рабочего дня. На счастье, город небольшой, а будущих медиков и того меньше. На том счастье оканчивалось. Неотступно Артемия преследовало это странное чувство: как будто вороны над Городом вьются. Назваться тонко чувствующей натурой Артемий не решался, однако это не мешало ему видеть сани, везущие нехитрый скарб до вокзала. Ценники в витринных окнах, кареты скорой помощи, мчавшиеся за очередным больным.       Город умирал. Постепенно. Как раковый больной, на первый порах не шибко заметный. Зараза проникала всё глубже во внутренности, опутывала сердца, опухала. Бедный люд — восхваляемый интеллигенцией, любимец государя, — что не мог позволить себе место в переполненной земской больнице, стекался в верхний город. Бурах шел мимо стайки нищих, чьи лица облепляли черные наросты. У одних вместо взглядов — плесень с остатками глазных яблок. У других культи ног и рук: пытались избавиться от очага заражения, сделавшись калеками. Кто мог — жалостливо тянул руки с просьбой подать копейку, кто не мог — чертил таблички. Проходя по узким нечищенным тропинкам — и это-то на одной из центральных улиц — через заставы больных, Артемий с удивлением для себя отмечал: а он не чувствует ничего. Ни жалости, ни скорби, ни праведного гнева или хоть стыда, что не спас. Было, проходили. Потом их обугленные тела санитары свалят в одну кучу. Когда приедут.       В городе пока не объявляли карантин, но опасность Язвы уже проверило время.       По пути стянув очки, нахлобучив шапку и запахнувшись покрепче в бушлат, чтобы скрыть любые признаки учительского вида, он дошел до черты города. Здесь, в устье Горхона, где спокойная долинная река сменялась более буйной, уходившей в горы Внешнего Кыпчака, его ждал верный степняк. Житель сарая на окраине Нижнего самостоятельно содержал в конюшне несколько лошадей для транспортного сообщения с Шэхеном. Управа города пока терпела.       Хатангэр кратко обменялся с ним вежливыми вопросами, как поживает скот, сел на козлы и так и застыл.       — Водила, ехать будем?       — Тиимэ, эмшен. У тебя попутчик.       — О Бодхо, только не снова, — простер очи горе Бурах.       — Я надеюсь, вы постараетесь обойтись без язвительных комментариев во время поездки, — донесся голос из конюшни. Из денника с закатанными по локоть рукавами, с вилами, перемазанными навозом и сеном, вышел… нет, не Данковский, хотя Артемий посмотрел бы на такое. А Каспар. Будущий правитель и княжеский внук невозмутимо вывел за уздцы коня, оправил тужурку и, словно не предоставлял только что услуги конюха, залез в седло. Правда, не слишком грациозно промазал пару раз по стременам.       Артемий наблюдал за представлением с неподдельным интересом.       — Пока плоховато седлаешь, но держишься молодцом.       — Спасибо. Я не просил оценки.       — И ногтей, чтобы доехать. А мог бы.       Каспар недобро сощурился, но проглотил комментарий. Вместо того пришпорил гнедого карабаха, гордость степняка, и бодрой рысцой побежал вперед.       — Едем. Бомбардировка города Нижний. Вск., 5-е февраля. Полтора часа до первого удара.       Каспар отдалился от них неподалеку от Шэхена. Поднимая тучи снега, его жеребец полетел в сторону старого кладбища, и Артемий как-то запоздало вспомнил, что парень лишился обоих дядюшек, матери и невесты. Да и сам Артемий посетил могилы родителей едва ли раза три, и то на поминках — материнская, к своему стыду, забыл, где находится. Стыдился он недолго: скоро тройка доехала до пункта назначения, и любые второстепенные мысли вылетели напрочь.       Городище встретило необычайным оживлением кочевнической жизни. Между юрт обеспокоенно шныряли болезненно тощие люди, таская сандыки с вещами, ковры. Выводили в центр поселения волокуши и разобранные арбы — не сезон для последних. Едва завидя Артемия, они настороженно прикрывали юрты, в которых виднелись измученные лица больных.       Когда-то крепкие мужики проверяли ярма для быков, старики засыпали кострища, бледные женщины суетились вокруг огородов с ростками белой сечи, посаженных по указу Артемия. Его же на пути в юрту Матери-Настоятельницы чуть не сбила орда ребят по голову в кошме. Вынырнув из войлока, дети уважительно потупили глаза, чуть поклонились. Артемий мог бы их и укорить, да только в нем начинал вскипать гнев.       — Какая Суок вас укусила? — спросил он у первого попавшегося старика. Степняк сидел на свернутом ковре и философски наблюдал за сборами. — Я не говорил покидать Шэхен.       — Акшан захирба — битэ хэнэбди, — изрек он.       — Акшан не эмшен, она даже не советовалась со мной. Ваше… э-э, тоонто nютаг здесь.       — Тоонто nютаг эндэ — тэгдэг. Са Кул — биш.       Са Кул. Артемий покопался в памяти. Там, где происходят дела. Дела происходили, и еще какие. Но не для степняков. Старик хотел сказать, что делать на этом месте им больше нечего. Конечно же, на войну и бомбежку Города степнякам не было дела. Но новая чума? К прошлым вспышкам хатангэ не были настолько равнодушны.       Поняв, что больше немногословный старик не скажет, Артемий прошел к самой пышной юрте в городище: узорчатой, щедро обитой кошмой, к ней по-царски вела освещенная тропинка из факелов. Амбал-мясник на входе почтительно кивнул и отворил ергенек. Артемий стянул сапоги, вошел. По сравнению с теплыми временами года в зимнее обиталище выглядело поистине роскошно: внутри небольшого углубления в центре трещал очаг, на полу и стенах раскинулись многочисленные ковры, заглушавшие шаги. Заглушали шаги и тяжелые ватные корпеше и копшики. Несколько раз Артемий споткнулся о жесткие подушки, но все-таки добрался до широкого парадного стола прямо под троном Матери-Настоятельницы. Трон, удивительно, пустовал.       Не зная, что и сказать, Бурах почесал шею — тьфу, уже проросла новая Язва.       — Хэн бэ тэндэ? Хүлеэгты! — прозвучал голос за тканной перегородкой.       — Ты всех переучиваешь на степном шпарить? — Артемий прислонился к центральному столбу под шанырак. — Ни одного слова на городском не услышал.       — Яргачин! Муу, представляйся, когда входишь!       За перегородкой послышалось шевеление. Донесся звук, будто чьи-то пятки спрыгнули с кровати, а после прошлепали в направлении Артемия. Заспанная Тая, зевая, на ходу помахала рукой — разрешила сесть. Ее Небольшое Величество значительно подросло: если раньше Тае понадобилась бы помощь мясника, чтобы залезть на трон, то теперь она преодолевала расстояние от пола до сидения одним легким прыжком. Волосы со временем слегка уложились, однако теперь стали виться совершенно неожиданным образом. Что ни появление, то новая прическа. Сейчас, например, на ней был забавный горшок из волос, самостоятельно взбившийся на макушке.       Мать протерла слипающиеся глаза и сонно воззрилась на него. Да как села-то спросонья — Императрица и то не сможет так гордо качать ножками в полосатых носках.       — Ты меня разбудил.       — А ты перевозишь Уклад без моего ведома.       — Яг ийм байна! С порога! — всплеснула руками Тая. Она быстро успокоилась и, прищурив раскосые глаза, проговорила. Медленно, по слогам, будто подчеркивая, что ей тяжело говорить на городском. А если точнее — не нравится. — Да… мы… идем… дальше…       — Не ломай петрушку.       — Би… не понимать… тебя…       — Тычик! Я как старшина к управительнице пришел. Но могу и как нянька к приемышу.       Тая надула губы, однако дурачиться перестала. Взяла неожиданно серьезный тон.       — А сколько мне еще тебя ждать, эмшен? Две недели не видели. Ты приезжаешь — к своим, в Город. Би хара, я не обижаюсь. Но нам не хватает запасов. Мы голодаем. Бай, не говори. Я знаю, тебе надо прокормить своих, себя, других. Тебя не хватает на нас. Три басаган умерло на днях. Ахирнууд, не выдержали.       — Я могу дать денег…       — Биш. Не нужно. Старейшины негодуют: юундэ мы платим за еду? Земля дает еду. Земля не дает — прогневали. Прогневали юундэ? Торговали с вами. Я не всесильна, хаяала. Пришлось отказаться от торговли.       — Ты общаешься с самой Матерью Бодхо, — нахмурился Артемий. — Какое право они имеют оспаривать твои решения?       — Голод, — качнула плечами Тая. — Мы не выдерживаем. Мы злимся, ищим виноватых. Са Кул — так говорят они. Шэхен — не наше время.       Артемий помассировал лоб. В последнее время у него действительно не хватало времени сходить в Шэхен. Если он и наведывался, то лишь справиться о делах или просить о помощи. Подать рецепт на архи, испросить несколько волокуш и быков для перевозок… Шудхэр, немудрено, что старики взбунтовались. Но прямо так, в последний месяц зимы срываться с места и искать новое? Самоубийство.       — И куда вы идете?       — Тход Па. Вверху Горхона.       — Далеко, — снова наморщил он лоб. — Это в дне пути отсюда. Везти стоянку будете еще день и устраиваться — два.       И что важнее всего — он не сможет навещать их. Позволить себе больше двух дней отсутствовать дома, когда на нем еще задачи отряда, семья, работа и исследования Язвы — недоступная роскошь. Старейшины всё хорошо продумали.       Вспомнился недавний урок законовички. Император X — дворяне, посадившие ребенка на трон. Артемия слегка передернуло. Что же это: дикари-степняки не столько уж отличаются от продвинутой цивилизации, как все утверждают?       Артемий хмыкнул.       — Хорошо дело. В восемь годков рулить ордой голодного люда. Среди которого есть беженцы с бомбежки — конечно, вдали от города они не перемрут. Биш, Тычик, поступим так. Отправляй в Тход Па часть наших. Кто сильнее, кто выносливее. Что добудут — пусть сюда везут. Диких — здесь оставляй. Мне они тут нужны. Обработаем. Больные, дети и старики тоже пусть остаются. Дунет черный снег — без менху сляжете как миленькие. И не смотри на меня так. Вижу же, что Язва до вас добирается.       Тая недовольно пошевелила носиком, как будто в нем застряла назойливая соринка, но кивнула. Чтобы чуть умягчить разговор, Артемий встал и налил им обоим остывшего чаю, бросил для вкуса несколько листков саган-дайля.       — Тоонто nютаг не твой, эмшен, — заметила Тая, но чашку приняла.       — Не мой, — согласился Артемий. — Коли хозяйка не хлопочет, так почетный гость сам себя попотчует.       Как-то хитро блеснули раскосые глазки над раскрашенной пиалой. Треснули в очаге ветки саксаула. В образовавшейся тишине послышалась гуляющая за стенами вьюга, кряхтение и надсадный хрип больных. Язва и сюда проникла. Но к кому: к бывшим городским степнякам или тех, диких, из Боен? Тая от ответа увиливала. И, будто услышав мысли Артемия, завела новый раунд:       — Без менху там умрем. Здесь тоже умрем. Тебя долго ждать, тебе далеко ехать.       Артемий прищурился.       — Верно. Я еще не знаю антидот от чумы. Ищу.       — Имэ бэшэ. Так нельзя жить. Менху должен быть с нами всегда. Или его Кхандро.       За перегородкой что-то упало, и Артемий сжал пиалу сильнее. Это ее условие за следование указу — предоставить Укладу яргачина на постоянной основе. Хорошо придумала. Да только его единственный преемник путает тазобедренную кость с тазом и хвостиком бегает за террористом-наркоманом, мечтая о Столицах. Всё, насытился степными обычаями, теперь подавай новых.       С неожиданной ясностью Артемий понял, как о нем думал отец.       — Невозможно, Мать. Спичку еще учить рано — какое отправлять людей лечить?       — Би бүү тухай хүбүүн. У тебя есть охин.       Охин? Охин… Она же не может говорить о…       Пиала треснула прямо в руке. На ковер хлынул остывший пресный чай. К нему, каплей за каплей, примешивалась кровь. Зурх. Охин. Кхандро. Голова пухла от степи, хотя твирь, даже в засушенном виде, у Таи не хранилось ни в каком виде. А стоило бы. Стоило бы, чтобы найти объяснение замеревшему на месте Артемию: не обращающему внимания ни на окровавленную руку, ни на раздувающиеся ноздри, ни на выпученные глаза.       Как будто не видя его реакции, Тая тихим шепотом подозвала кого-то. Шорохи за перегородкой усилились, и оттуда показалась вихрастая макушка Мишки. Она прижимала к груди книжку со сказками, которую еще утром читала Артемию.       — Ноган, аба злится.       — Бу хара, Цаган*. Он еще не понял. — Тая спрыгнула с трона, прошлепала к небольшому резному комоду, название которого Бурах вечно забывал, и достала пару старых, но застиранных тряпичных мотков. Мишка, кажется, не поняла кивка головы Таи на мотки, поэтому та сама к ней подошла, вложила их в руку и показала на Бураха. — Перевяжи.       Мишка неуверенно просеменила к Артемию, взяла его кисть — ту самую, косолапую, трехпалую, которую он терпеть не мог. Стянула продырявленную перчатку.       — А шкурка у тебя вовсе не толстая, — пробубнила она. — Износилась вся.       Артемий уже успел взять себя в руки. Худо-бедно выдохнул через ноздри, закрыл глаза. Сосредоточиться. Куда ведет эта Линия. Что хочет Тая от Мишки? Сосредоточиться. В чем выгода оставлять Мишку в Шэхене? Как ты будешь, будешь ли жить дальше? Руки у тебя дрожат, дрожат, дай мне руку, дай, я тебя помогу. …Сосредоточиться.       — Я вижу, ты вне Умэ. Слушаешь не мөрийг, а чужой голос. Бурах, ты отдаляешься. Ты забываешь родной язык, на тебе чужая одежда. На тебе запах мужчины.       Он вскинул глаза.       — По традициям, менху может стать только хүбүүн эмшена. Так было и так будет всегда. Не тебе вещать о материях, которые и знать-то рано.       — По традиции, менху становится Кхандро Кимцан. Хүбүүн тоже носит Кимцан, но другой, — парировала Тая. — А Ноган должна стать моей Дара-эке.       — Ничего она не должна. Я вижу Линию Мишки — вижу, что ее судьба не здесь.       — А где? В трущобах Нижнего? У важных дядей в Рельске? — Тая вдруг перешла на чистый городской. — Или с твоими дураками с… с бомбалар! Нет! Ноган не сможет жить среди вас. Ей тяжело! Она не такая, как вы!       — Но и не Укладская, — спокойно заметил Бурах, чувствуя, что наконец нашел прорыв в обороне Матери. Ох уж эта детская вспыльчивость. — Не тебе решать, что…       — Ни вам обоим. Не вам решать, — вдруг тихо вставила свое слово Мишка. Она все еще перевязывала ему руку — неумело, неуклюже, как может только ребенок. Несколько раз больно задела ранки, в которых застряли осколки, криво их выдернула. Крови, по ощущениям, стало больше, но Артемий вовсе ее не замечал, поглощенный перепалкой с Таей. А Мишка говорила, с необычайной уверенностью поднимая взгляд: — Я хочу остаться с Цаган, потому что я ее абгай. Хочу следить за ней, учить читать, держать карандаш, плести косички. Совсем как ты.       Несколько секунд Артемий смотрел на нее новыми глазами: может быть, он действительно слишком поздно замечал, что дети растут. Три года — это только для него пустячный срок. А для них — целая маленькая жизнь. Уже Мишка не грязная сиротка, а девочка-подросток, которой тяжело ужиться в сложном мире. Уже Тае не пять годков и знает она, что «Настоятельница» не про настаивание на своем, а про настаивание на воле страждущих.       Он аккуратно вынул свою руку из ее, поколебался и слегка погладил по голове. А ведь повзрослела. Вытянулась-то как.       — Прости. Мне нужно подумать.       …На воздухе удушающий жар очага и дурнота от неприятных мыслей чуть улетучились. Не до конца, но стало лучше. Артемий остановился на секунду у юрты — выдохнуть. Белый пар, завиваясь, кроткими клубами поплыл в купол неба. Данковский тоже так иногда стоял: выпускал дым в воздух, прикрывал глаза и о чем-то задумывался. Горло из-под платка еще так выглядывало, кадык поднимался… Артемий покрутил головой. Вот же, лез в башку в самый неподходящий момент.       Он побрел через Шэхен в крайней задумчивости. «Запах мужчины». С чего вдруг? Он же, ну, с Данковским не того, не сего и не этого с прошлого месяца. Да и откуда бы Тае знать? Ей восемь, она до сих пор думает, что детей выплевывает земля, так же как травяных невест и одонгов. Хотя управительница она все-таки опасная.       Подумав, Артемий взял у степняка пристяжного коня напрокат. Буквально на один прокат. Степняк сначала ерничал да противиться воле старшины не стал. Отдал. Наперво конек чуть было не взбрыкнул от перемены сбруи на седло, но успокоился. Артемий легко запрыгнул — по старой памяти с военной службы, — погарцевал кружок, затем вдруг как остановился посреди суетящегося Шэхена и зычно крикнул:       — Бай! Остаемся на месте! Самые выносливые мужчины — идут к Матери-Настоятельнице!       Степняки уважительно замерли. Затем склонили голову и поставили на землю нехитрые пожитки. С насиженного ковра приподнялся старик, с которым Артемий на днях перекинулся словом. Ну и Бодхо с ними. Или Власти. Или Господь. Кто там еще свыше существует?       В небе сегодня реяли вороны. Под их сварливый вой Артемий поскакал куда глаза глядят. Был отец, стал Оюн, потом пошел он. Теперь, видимо, Тая. В истории такие времена назывались смутными. Но Тайка еще мала, слишком мала. Хотелось сказать, что без него она не справится, поддастся на уговоры старейшин, да только совсем недавно Артемий шел на смерть с бомбой. И прежде чем идти, прекрасно взвесил все риски. Для Тайки, в конце концов, оставалась еще Саба. Жестокая Саба, своенравная Саба. Перед бомбежкой она обещала явиться снова, когда придет ее черед…       Земля молчит, земля не говорит. Земля — небо-небо-небо в комьях. А черед придет уже скоро.       В невеселых мыслях Артемий не заметил, как доскакал до каменной кладки кладбища. Поистине это место ждало его. Может быть, присмотреть себе уголок?       Он усмехнулся и пролез между камнями к каким-то покосившимся могилкам. Хоть конь и неохотно пробивал грудью почти метровый снег, официальный вход был Артемию неведом.       Кладбище, достаточно отдаленное от Города, закономерно не пострадало. Но и не получило никакой выгоды. И без того заброшенное, нечасто посещаемое место опустело окончательно. Облезли куцые эпитафии, провалились под снег колокольчики. Вечный огонек в сторожке Ласки погас, а вместе с ней ушло то едва уловимое, но ощутимое тепло над холодными могилами.       Иногда здесь слышали отголоски хора мертвых.       Конечно, Ласка все еще приезжала на кладбище. Однако в заботах о больном Петре надолго не оставалась. Артемий задумался, что станет с ней, если Петр… когда Петр покинет ее. Один лишь случай с Ворахом дал понять, что она готова на всё, лишь бы броситься к мертвецам. Стоило ли и ее брать под крыло, пробовать срастить с городом?       Он как раз завернул к последнему приюту Фархада, когда между заметенных тропинок пролетел чей-то призрачный голос:

— Кругом зима, опять зима, снега черны, как всегда,

Они привыкли растворяться во тьме.

Кругом чума, опять чума, твои пусты города,

Они привыкли плыть по этой чуме.

      Послышалось? Артемий протер уши, оглянулся: да не было никого и чуму голос не напоминал. А неизвестное продолжало петь:

— Который год скрипит земля, но мир светлее не стал,

Тебе всё это надоело, и вот

Поет труба, присох к губам ее горячий металл —

Она друзей твоих усталых зовет.

И ты был слаб, и ты был глуп, но все мосты сожжены.

Их не вернуть — они не смотрят назад.

      Песня чуть затихла, сбитая гулом свыше. Артемий поднял голову, наблюдая, как над опустевшим кладбищем подымается издалека громада металлической птицы. Самолет? Здесь? Конь забеспокоился. Тяжелая и грузная, поднималась из-за плотной ткани облаков махина, а ей, усилившись, впевал бесполый голос.

— Крутые дяди говорят: «Твои потуги смешны,

Куда годна твоя дурацкая рать?

Подумай сам — коснется дело настоящей войны, они же строя не сумеют держать!»

Ты серый снег смахнешь с лица, ты улыбнешься легко,

Ты скажешь: «Верно. Но имейте в виду,

Где ваши штатные герои не покинут окоп,

Мои солдаты, не сгибаясь, пройдут.»

      Самолет гудел, самолет летел над заброшенным пристанищем степняков, горхонцев и сгинувших приезжих из далеких краев. Страх исходил из глубин земли — из земли, не из Артемия. Он узнал самолет.       Бомбардировщик.

— И плюх да скрип, сырое небо бороздя головой,

Его учили улыбаться во сне.

Идет седьмого идиотского полку рядовой,

Твоя надежда в этой странной войне.

А мимо мертвые деревья вдаль плывут, как вода,

По их ветвям струится розовый дождь,

Они молчат, поскольку знают, для чего и куда

Свое оборванное войско ведешь.

      А за ним второй — и третий — и четвертый. Отряд бомбардировщиков разрезал небесную муть, держа путь вниз Горхона, прямо на курс Нижнего. А на боках их фюзеляжей горел яркий символ креста.

— И о медалях-орденах ты помышлять не моги:

Всего награды — только знать наперед,

Что по весне споткнется кто-то о твои сапоги

И идиотский твой штандарт подберет.

      Как бы выйдя из охватившего его оцепенения, Артемий спешился. Чуть загнул он: все же видел живую душу вдалеке. Привязанный к оградке склепа Ольгимских жеребец нетерпеливо бил копытом оземь и ржал — знакомый карабах.       Бомбардировщики Блока. Летят в сторону города. Исторический урок. Объявление войны. Беспокойство постепенно охватывало Артемия. Он подошел к тяжелым дверям и без стука ворвался внутрь.       Хан стоял у гроба Капеллы. На крышке — молоко и хлеб. Можно было бы уважить скорбь пацана, но у Артемия была только одна мысль на уме.       — Опять вы, — безразлично отозвался Каспар. — Даже на кладбище откопаете. Прошу, дайте…       — Бомбардировщики, — на одном выдохе выдал Артемий, — блоковские в сторону Нижнего.       Не стоило дважды объяснять. В глазах Хана Артемий увидел отражение себя — такой же ужас наверняка был в нем. Такими же нервными, но четкими движениями закрывал склеп, седлал по коням и скакал мимо склепа Сабуровых, могил Смиренников, отцовской…       Замыленные кони неровно отстукивали по недавно наезжанной колее. Они взрывали копытами затвердевший от морозов снег, вьюга резала по щекам, и Артемий кутал лицо в наушники шапки. Бесполезно — бесполезно бежал, задыхаясь, за стремительно удаляющимися самолетами. Зачем бежал? Чего добивался? Все равно не успеет: везде не успеть, всех не спасти. Стучали мысли. Что Спичка? Как Данковский? Данковский, если не уехал еще утром с Мишкой, должен сидеть у себя. Их дом в зоне опасности?       Вдалеке, как в страшном сне, из самого первого самолета что-то раскрывается и крошечной точкой падает. Бомбардировка города Нижний.       Петр и Ласка — в их доме есть подвал. Успеют нырнуть до налета? Спичка… Спичка может быть где угодно. Прозвучала ли воздушная тревога? А, черт, есть ли она у них вообще? Воскресенье, 5-е февраля.       Каспар, убежавший вперед, сдавленно вскрикивает, когда видит, как точка вспыхивает, множась и разделяясь. Постепенно захватывает горизонт. Артемию кажется, что он дышит прямо в бомбовые отсеки самолетам, но даже так — не успевает. Фиксация первого удара — без трех минут семь вечера.       Рокот от взрывной волны доносится много позже — к этому моменту к первому отдаленному взрыву прибавляется уже второй. В степи — словно серпом по ушам. С каким-то тупым бессилием Артемий следит за тем, как бомбардировщики один за другим снижаются, прежде чем раскрыть пасти, и роняют бомбы. Одна, вторая. Он — посильный наблюдатель. Третья, четвертая. Он — случайный везунчик.       Будто чувствуя бессмысленность продолжения пути, кони замедлились, перешли на настороженную рысь. Пятая. Не выдержав, Каспар, путаясь в стременах, слез с жеребца прямо на ходу, как-то бессильно упал в снег, встал и тупо, упрямо, по инерции прошел несколько шагов в снегу по грудь. Потом остановился.       Даже при скаку на полной скорости им оставалось еще час езды. Артемий смуро остановился рядом с ним, присмирел уставшего коня. Каспар все еще стоял в снегу, будто не понимал этого. Что ничего не изменить.       Над еле заметной линией города вздымались постепенно клубы дыма. Черные. Ветер еще не успел донести запаха гари, пока не было больно. Просто равнодушно. Эти взрывы созданы не ими. Эти взрывы принесли не они, смертники-метальщики. От них вообще мало что зависело.       Чуть присмотревшись, можно было заметить, что плечи Каспара дрожали.       — Ты это… — собственный голос показался слишком громким в отдаленных раскатах взрывов. — Не переживай. Твои живут в Рельске. А сейчас бомбили явно Нижний…       — …В Нижнем. …Ноткин. В Нижнем, — еле выдавил Каспар и, как на негнущейся шее, в ужасе повернул к нему голову. — Я не могу… его потерять.       Тень легла на лицо Артемия. Он посмотрел по сторонам: чисто, пусто — и, свистнув потрусившему без ездока жеребцу, подогнал его обратно.       — Садись, — приказал он. — Нечего раскисать. Едем к инвизиторше — выпытаем, что да как. Вдруг…       Осекся. Нет, парень и так в раздрае. Не стоит говорить, что за первым ударом может последовать второй. Но Каспар, кажется, понял — вяло кивнул.       Горизонт, к которому они направлялись, пылал. А бомбардировщики, оставив за собой выжженные дома, улетали прочь. Вск., 5-е февраля.       Пожарные водовозы попались уже спустя полчаса пути. Устало и тяжело тащили клячи воду, а суетящиеся вокруг них люди, не выдерживая, требовали открыть бочки — залить ведра прямо так. Когда Каспар и Артемий выехали наконец на грунтовую дорогу, пришлось отстраниться. Пузатые грузовые автомобили мчались вперед-назад. Назад, в город: забитые под завязку бочками и пожарными-добровольцами. Вперед, в пригород: трупы, больные и раненые. Кто как. Одних по отдельности везли, других — всех вместе. Не было дела, заразятся ли выжившие или же будут жить; не до того, недоставало оборудования и машин. К добровольцам подключалось еще одно явление — эвона военные подвезлись. Несколько груженых водил мчались на свеженьких «трехтонках», сверкая орлом Империи над радиаторами. Вот только никудышного командования никто не отменял — грузовики чуть ли не давили погорельцев, а солдаты, сигналя, громко кричали, «куда водить-та».       Затеряться в толпе. Их кони незаметно вошли в поток колонн. Для виду Артемий повесил на круп лошади извечно носимый набор хирургических инструментов. Вешая, вспомнил кое-что.       — Помнишь, — тихо сказал он, — инквизиторша потом наказала не рассказывать о ней отряду. Окромя тебя с Ноткиным, вы ж, считай, были с нами тогда, неделю назад. Говорила, бишь, пронаблюдает за ходом войны и выдаст стратегию.       Хан некоторое время молчал, будто не шибко охотно хотел отвечать — ох ты матерь бычья, совсем расклеился. Но разговор продолжил:       — Помню. Я никому не говорил. И вот что вышло.       — Думаешь, она нарочно? Нас перебить как бы?       — Не могу утверждать. Но одно знаю точно: ей было известно о бомбардировке. А для чего… Она же Лилич. Они всегда ведут свою игру. — Каспар проводил взглядом черных от копоти работяг. — Всегда.       Интересно, какую вела Нина.       Так и шли. Несколько раз, даже не видя креста на рукаве, погорельцы порывались испросить помощи — Артемий спутанно объяснял, что не может. Торопится, да. А сам виновато думал: не торопится никого спасать, скорее, выяснять отношения идет. Едва они свернули от колонны на тропинку, Артемий нащупал в наборе ножницы поострейше и бросил Каспару, сам — стащил себе скальпель. На вопросительный взгляд ответил просто:       — Будто после песчанки не знаешь, как таскать с собой самооборону.       Самооборона. Да. Запах копоти и смерти постепенно таял. Несколько случайных обломков попадалось по пути — по крайней мере не кидали осколочных бомб. Там же, на дороге, проклевывались еще чьи-то следы. Человеческие, мужские. Хан наклонился с лошади — лучше разглядеть обувку. Несколько секунд всматривался, вдруг распахнул глаза и как дал по бокам жеребца — Артемий только и видел, как взметаются хвосты пороши за ним.       «Вот припустил» — пробурчал Артемий и тоже подстегнул коня. Разбитый «Гигант» виднелся всё ближе, следы становились четче, а в глазах Хана Артемий, поравнявшись, увидел странный восторг. Легко, будто скакал всю жизнь, Хан соскочил с карабаха и ринулся ко входу в отсек.       — Придуро-о-ок! — взревел Каспар таким голосом, какой Бурах слышал в детстве только от Нины и какого обычно все горожане страшились больше чумы.       В показавшемся проходе жевал с инвизиторшей тушенку Ноткин.       — О. — Ноткин уронил ложку.       Задыхающийся от ярости Каспар, красный как рак, прошел вглубь самолета, отобрал у застывшего Ноткина тушенку и, не зная, что и сделать, занес банку над головой.       — Давай только без рукоприкладства, — спокойно заметил он.       — Да ты… Ты… Какого лешего ты…       Тут вмешалась Аглая. Она встала со стула и невозмутимо отобрала у Каспара несчастную банку.       — Без шуток. Могу назвать статьи. По которым можно посадить. За такое. — Криво усмехнувшись, она издевательски прибавила: — …Племянник.       В этот момент Каспар точно взорвался бы, если бы не подошедший Артемий. Он закончил привязывать лошадей, вовремя захлопнул уже поддувавший проход и недовольно деранул Каспара за ухо.       — Побесился и хватит. Рад, что дружбан жив — обнял бы.       — Да я не…       — Так, а с тобой что? Молодец, что жив, но откуда взялся? — повернулся он к Ноткину.       — Передали сведения, что готовится налет со стороны неизвестной базы. Я и ринулся по всем каналам. Еле-как поспел в муниципалитет — они слушать не стали. Тебя пошел искать, все ноги отбил, и нет нигде. Вы оба укатили. Вот к инквизитору и дунул.       — Голова, — одобрил Артемий и перешел к следующей. — И ты, ума палата, где была? Чего не сказала? — Чуть подумав, неуверенно прибавил: — И… Данковского со Спичкой не видала?       Краем глаза он увидел, как рука Каспара осторожно потянулась в карман. От Ноткина не укрылся этот жест — он ткнул локтем товарища.       Аглая, неизменно в ярко-белом плаще, стукнула несколько раз тростью.       — Второе — нет. Первое — ошибаешься. Я не знала. Точнее… В расчеты закралась ошибка.       — Это какая же?       Она снова ударила по металлическим листам. Показалось или они будто полые? Затем жестким жестом — не приглашала, а приказывала сесть — указала на измятые красные шинели, выступавшие, похоже, как сидушки. На одной из них и сидел Ноткин.       — Октоберфест. Слышал? Армия празднует в начале февраля. Неделю. Блоковцы не исключение. Был расчет. Что бомбежку отложут. Но несколько из них дезертировало. Они взъярились.       — Допустим. Вопрос не снимается. Почему не предупредила?       — Потому что появился новый план. И о дезертирах никто не должен…       Тряхнуло. Кишки ажно сжались, едва за фюзеляжом послышался знакомый гул. Тише, дальше, но все еще — знакомый. Аглая и Ноткин напряглись не менее, чем Бурах и Хан.       — Останьтесь. Здесь. Налеты могут продолжиться.       Остаться здесь. Да-да. Артемию и хотелось вставить саркастический комментарий, кто только что за своими хитровыпендристыми тактиками полгорода расхреначил. Но что-то помешало. Не так звучал бы голос, когда над головой летят самолеты. Да и толку ей что-то вдуплять? Сам виноват — сам связался с инквизиторской конторой. А еще Лилич, да. Правильно Каспар сказал.       Долгое время они просидели так — молча. Только вой пропеллеров, слишком осторожно скользящих над полем, нарушал неловкое молчание. Разведчик, стало быть? Ноткин скоблил ложкой по остаткам мяса, Каспар кидал оскорбленные взгляды то на него, то на тетку. К последней особенно подозрительно щурился.       — Не похожа. Думаешь ты. Да? — фыркнула Аглая.       — Нет. Есть что-то. — Каспар незаинтересованно отвел глаза. — Во внешности. Но у мамы была сила, необъяснимая сила. В вас ее нет.       «В вас». Артемий вспомнил, как Данковский точно так же хорошечно умел резать по ушам.       Аглая уничижительно улыбнулась.       — Чудесно. А ты внешне. Не похож. Зато визжал совсем как она. Бурах, — резко обратилась она к нему. Каспар дернул глазом. — Сидеть долго. А с тобой еще не разобрались.       Она намекнула на исповеди. Ну, нашла подходящее время. Ему ее планы нужны, а не истории. С другой стороны, авось удастся заболтать эту лису.       Артемий задумался. Пацаны рядом сидят — можно ли о таком вещать? Они народ уже взрослый, стоит не забывать.       Да, вполне.       — Говорила, статьи назубок знаешь. Ну так найди подходящую. Коли такая пляска пошла, знаю я одного дурака…       Они забыли, когда их призвали и за какую сторону воевали. Дезертировали из разгромленного полка и, бредя трое суток через болота, потеряли пятнадцать человек в переправе через первый лед. Недружелюбная тайга. Злая тайга. Она испытывала их: сколько продержатся до зимних заморозков, где нащупают под ногой голодную трясину болот, почуют ли волка раньше, чем волк их. Все уже давно забыли о кровопролитном бое под Ярском, как гремели пушки Белой гвардии и разрывались раздавленные обломками товарищи. Никому и в голову не приходило, почему командование, от самих генералиссимусов до простых унтер-офицеров, вроде командующего взводом Слободчикова, бросило их, оставив одних посреди костей и леса. Никто не знал. Никто не думал. Они были позором императорской армии, грязной страницей истории, позволившей белым захватить власть над важнейшим логистическим пунктом.       Проигравшим думать запрещалось.       Один из них, полевой медик-недоучка, долго носился, сбивая ноги, по полю боя: на что-то собирал раненых и с какой-то бессмысленной, упертой тупостью колупал нашивки на телах умерших, рыскал по карманам. Личность искал. Фамильные часы, кулон с женой, письмо от матери. Они одернули его раз, приказали идти с ними в отступление. Одернули его два, пока не пришли белые отряды захоронителей, и, когда на горизонте зареяла вражеская техника, ударили прикладом в висок. Тогда медик перестал идти против всех и стал по-настоящему одним из них. Им нужен был медик, а не труп.       Перед отходом одна из рот предпочла полностью попасть в плен. Сгущались сумерки, в глубокой чаще утробно выла стая волков. Телеги с еле-еле найденным скарбом и несколькими холерными больными бросили ко второму утру: волочить по неезженой целине было себе дороже. После — болота, загнивающие раны, тающие на глазах припасы, затекшие плечи и сон на деревьях.       Когда они чудом добрались до деревни религиозных отшельников, едва поняли, как креститься. Жители деревни — уроженцы дальних Имперских земель, граничащих с Конвенцией, — подозрительно жались вдоль главной улицы. Не доверяли чужеземцам в форме. Из толпы вышел угрюмый старец — староста. С их стороны — статный узкоглазый пехотинец, взявший на себя обязанности офицера: сначала он повернулся к старообрядческой церквушке из сруба. Все замерли. Затем перекрестился двумя перстами, отбил поясные поклоны. После — поклонился старцу, назвав его наставником. Тогда их уважили и приняли под кров.       Забыв, кто к какому взводу принадлежал, остатки 39-го пехотного рассыпались по сараям и хлевам. Узкоглазый пехотинец пригласил часть самых стойких в церквушку: часовню без алтаря и литургических сосудов. Масло в каганцах сильно отдавало животным, терпко пахло хвоей в часовне из лиственницы. Медик — не медик, один из них — вошел, задевая головой притолоку, и примостился у дальней стены. Там, у неписаных икон, уже молился старец в подпоясанном кафтане, ему вторил пехотинец, и среди угрюмой церквушки их метрономная, наонная молитва вводила в неведомый транс.

— …Слава Отцу и Сыну и Святому Духу

И ныне и присно и во веки веком, аминь.

Господи помилуй, Го́споди помилуй, Господи благослови.

Господи Исусе Христе, Сыне Божии, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, силою Честнаго и Животворящаго Креста, и святаго ангела моего

хранителя, и всех ради святых, помилуй и спаси мя, яко Благ и Человеколюбец, аминь.

      Пехотинец и староста отбили по каждой строке поклоны и под конец, без крестного знамени, упали до земли. Несколько смущенные наблюдением за чужой верой, солдаты потоптались на месте, и тогда их заметили. Староста поманил рукой.       — Чужых не зарадацца, та Нуур свой, а мы чо, не праваславные? Не-е-ет, греть будеть, друзья Нуура наши друзья и есь.**       Уроженцы столичных и южных земель едва ли понимали его певучую, растянутую, как речитативом, речь. Даже относительно местным со скрипом давалось понимание неизвестного говора. Верным переводчиком выступил пехотинец.       — Наставник поясняет, что чужаков, по их обычаям, не принято встречать. Но я исповедую ту же веру, что они, поэтому вас примут.       Старик важно тряхнул бородой.       — Ежли так, вить наши урвы ваши тожеть. Wот жывнасть каласуют кала нас, эти, у элhэн эрье. Пясошники. Мы, так бишшь, супроть. Жывут ни в рай, ни в муку, а на среднию руку, дак, грят, не мошь им. Хамать! Щас кто слишком мноүа нахамал — адбирать нада. Wот сдэсь вы, маладнятник, усе ладно зделаете, а мы сами аткормим вас, попильнуем.       Пехотинец несколько смутился и что-то шепнул старцу. Тот снова тряхнул бородой.       — Нетука! — заявил он, и пехотинец тихонько вздохнул.       — Вы мои друзья, а значит, друзья семейских беспоповцев. Их враги — ваши враги. Они не будут бесплатно нас кормить, пока их припасы обирают соседствующие песочники. Элhэн эрье — те, что обитают у песчаного берега.       — И в чем же наша задача? — спросил один из них.       Снова — глаза в пол. Важная борода у другого. Стена, усыпанная восьмиконечными крестами, и ровный, тихий гул свечей. А в дальнем углу колыхалась крупная тень.       — Мыгытко! Вали сюды!       Тень отлипла и настороженно, с нажимом на пятки проскрипела по доскам. На свет лампадок вышел болезненно бледный мальчик лет десяти — какой-то дикий звереныш со смурым взглядом, в неловких берестяных калошах и наручах из марала.       — Укашш маладяку, куды ш пясошники еду спрятали.       Им стоило тогда догадаться, когда мрачный Мыгытко кивнул и ловко повел через лес. Темнело. Вершины кедров на склонах серебрил лик луны, облысевший черничник белел ночным инеем на тоненьких веточках. Сминался. Под ногами дезертиров, мягко пружинящими по хвое, расстилалась земля в засохших мхах. Чем больше приближались, тем явственнее между стволов проглядывала непонятная полоса. Долго гадали, шепотками разбрасывались: что? Озеро? Разлившаяся река? Крыши домов? Но когда дошли, то обомлели.       Пустыня.       Серебристые, бесконечные — перед ними лежали пески. Самые настоящие. Сначала подумали — кажется. Ну какая пустыня посреди тайги? Небось новые шуточки недружелюбного края. Но нет — пропустили холодный, самый обычный песок через пальцы. Тронули еловую ветвь в двух шагах от пустыни, огляделись — пихты, сосны, кедры вдаль-вдаль шли, уходя в синеющие горные хребты. Нет, не кажется. Но будто сон, и этот нереальный лунный свет, серебряные склоны, разреженный и чистый воздух, шишки в песке, угрюмый мальчик в квадратных калошах из бересты — их проводники в другой мир.       Мыгытко, впрочем, ждать, когда солдаты налюбуются красотами, не стал — шустро юркнул в черную охотничью избушку на окраине с песками и был таков. Взводы несколько озадаченно переглянулись.       — Варагуши, — гнусаво прогундел он. — Гваздок, цындроўки берите.       — Зачем нам инструменты? — снова выручил пехотинец.       — Стражиться.       Стоило догадаться. В вонючей заставленной избе с продавленной крышей они взяли примитивные инструменты, больше деревянные, чем железные, а затем, крадясь по указанию Мыгытки вдоль каемки леса, наткнулись на высокие лабазы. Там помещалось несколько мешков гречихи и ячменя, сушеная разрезанная картошка и кое-какие запасы гороха. Негусто — заключили солдаты, взобравшись на сваи. Мыгытко не говорил, что им делать. Как-то оно само получилось, что поняли. И организовались в несколько отрядов сами. Одни сторожили с «гваздоками» и «цындроўками», другие держали на плечах товарищей, товарищи выкладывали мешок за мешком, а Мыгытко с умным видом пересчитывал тех пальчиком. Один, два, три. С пригорка несколько осужденно глядел один из них, с красным крестом на рукаве, все еще думавший, что знаки отличия имели значение в этом месте.       Оттуда наивный дурак видел, как за полосой пустыни, у горных хребтов тоненько вздымается струйка дыма. Из печной трубы. Там жили люди — неведомые, загадочные люди, презрительно называемые песочниками. И только дурак и Мыгытко догадывались, что полуночная татьба с рук дезертирам не сойдет.       В деревне их встречали так, как встречают победителей: с фанфарами, пышно, пыхтя самоваром, свежеиспеченными пирожками и даже достав немного солонины. Жители горячо и много молились, со слезами на глазах кланялись иконкам в красном углу центральной избы, где собрали празднество, а солдаты неловко посмеивались — еще не свыклись со странностями местных обычаев. Один Мыгытко жался под наличником снаружи избы — всё по-животному сверкал зенками да в старую вату кутался. К нему, кажется, в какой-то момент подошла мать, погрозилась вродь как от отца подальше держаться и двинулась по своим делам. Морозился.       К Мыгытке выкатился дурак с крестом на рукаве. Уж больно тяжко давалось сидеть в миазмах гуляющего люда. Дело шло к утру, луна завершила ночной ход, и где-то в таежной пустыне уже подтачивался тонкий коготок рассвета.       Дурак достал пригоршню чайных крошек и кусок одолженного пергамента. Красными от дубака пальцами скрутил на пинцете косяк — ну, и от спички закурил.       — Ха… Тьфу, херь какая, — откашлялся он, высовывая язык с налипшими былинками чая.       — Хэ… Хэр’ь… — неуверенно выдавил Мыгытко.       — Не «Хэррь», а «херь», — проворчал он. — Х-е-р… Э-э, «мягкий знак».       — Хер… Мягкий знак.       — Вот шабнак, — покачал головой дурак. Из избы раздался новый взрыв смеха — настойки вытащили. А дурак тут керасился. Тьфу. Что в мыслях, то и в жизни сплюнул. Докуривать дрянь не хотелось, да и скучно было, зараза. Он протянул косяк пацаненку. — На, пробуй. Мужайся.       Мыгытко как-то заторможенно скосил зрачки на тлеющий кончик и неуверенно протянул ручку. Затяжка сделалась торопливо, неумеюче, зато кашлял-то как — вся тайга слышала. Дурак заржал и давай хлопать пацаненка по спине.       — Юморной! Не серчай ты так!       У них все из остатков полка были такие — шабутные, одной минутой живучие. Без кола во дворе, без самого двора, валяли дурака в глухой деревне на краю мира. Днем рубили дрова, крыши латали, по хозяйству гоняли, анекдоты травя. А по ночам выскакивали в пустыню. И снова верный Мыгытко вел по складам да по амбарам и таскали солдаты мешки со снедью. А под небосклон, верстами впереди, взвивался столбик дыма, единственный намек на человека в скалистой гряде.       Староста, пережевывая бок кабарги, вещал, вот, жмут их песочники, поля отбирают, земли захватывают. Считают себя царями маленькой пустыньки, «ишо» и изуверцы дикие — детей не водой крестят, а песком. «Балахлысты», — плевался он. Но потом смягчался и всегда прибавлял, что солдаты делают благое дело, волю божью исполняют. Солдатня, конечно, головами кивала, но причины особой для грабежа не видела. Грабеж есть грабеж. Малый или больший — а главное, чтоб пользу доставлял.       Загадочные песочники не выходили, а к Мыгытке, неизменно считавшем мешки, волей-неволей привязались. Его и словцам имперским учили, акцент выправляли. «Ты иди, Микит, говори по-нашему. А то ни бэ ни мэ ни кукареку», — смеялись они.       Про голодную смерть позабыли, ужасы войны и позорного бегства стерлись из памяти — особенно когда гитарку в закромах семейских раскопали, а пехотинец, мастер на все руки, смастерил, починил по правилам.       Горит костер среди вековечного бора, кульками жмется к нему дезертирская рать. В рваных красных шинелях, зарумянившиеся — по их лицам пляшут блики огня, с традиционной хвойной самогонки хмельные и оттого особливо краснючие. Солдатня сажает между собой осмелевшего паренька, нацепляет козырек без кокарды и ждет, как пехотинец настроит гитару.       Дрынь, дрынь. Пехотинец давит улыбку и берет аккорд.

— Казалось мне, что так велел весь мир, весь мир, весь мир,

Когда впервые я надел мундир, мундир, мундир.

Занятий ратных быть среди — за честь почел, почел.

И мне весь мир сказал: иди! И я пошел, пошел.

И был я смел, покуда прав, и прав, покуда жив.

А если что, читал устав — а там курсив, курсив.

И был курсив прочней миров, и бил сильней речей.

И я забыл и отчий кров, и свет твоих очей.

Когда свистел мой тяжкий бич, вперед брели быки.

Когда гремел мой ратный клич, в поход текли полки.

Едва я в сторону огня протягивал ладонь,

Как все молились на меня и шли за мной в огонь.

А я носил мундир, мундир и был красив, красив.

А если так — за мной весь мир, а если что — курсив.

А истина — она одна, одна — в огне, в огне.

А если пуля суждена — она не мне, не мне.

      Мыгытко раскрывал глазки и увлеченно повторял новые слова: «мундир», «курсив», «пуля». Сидели так, ничего не боясь, и видели перед собой целый мир как на ладони — не был страшен им больше ненужный бой, ушла война из их умов, ведь им мир весь доверил щит — и меч, и меч, и меч. А Мыгытко слова учил.       Одного из них, умника, сорвавшего крест с плеча, деревенские чудаки пригласили «видуном быть». Уж больно местным нравилось, как ловко он вправляет кость, рвет зуб или режет гнойник. Хитрый староста прихапал умника себе за обещание дать товарищам, кому надо, путь домой. А если и приспичит — девку. Того долго уламывать не пришлось. Мол, да куда ж еще идти, как не к вам. Они расслабились, последней ночью доигрывая куплет, как «клич звенел, и полк шагал, и они, других затмив, шагали и пели: мифы слагали, а в нем — курсив, курсив.»       Обстреляли с воздуха всю деревню до камня.       Ранним утром, пока пьяные солдаты вповалку спали, над деревней пролетел штурмовик. Осколочно-зажигательные легко подпалили деревянные избенки, а тех, кто не сгорел во сне, добили прицельным огнем. Шел снег. Дети, старики, мужики и бабы — да все равно кто, всех разрешетило. Без разбору. Одного из них, умника-ведуна, разбудила не столько стрельба, сколько кровь в глаза. Он не сразу сообразил, что на него навалился пехотинец с простреленной гитарой. Прежде чем свалиться замертво, тот пару раз харкнул в умника кровью с пробитого легкого — так и издох. Умник еще некоторое время видел, как шевелятся его губы, будто живые. Но ничего не понимал.       Запоздало бросился к ближайшему амбару, где намедни они свалили оружку. Покатая крыша полыхала, и из нее выбегали горящие заживо лошади. Он шел. Не видел, как посреди кричащей деревни встает на колени окровавленный староста и, склонившись в поклоне до небес, яростно, дико, надрывно молится:       — Заступи, сохрани, покрый милостию Твоею чадо мое, на поле брани сущаго, утверди его в вере истинней, огради от злобы врагов и даждь ему силу непобедимую!       Умник хватанул винтовку и запрыгнул на неседланную, но единственную живую лошадь. Не знал зачем. Просто видел, как за зарницей пожара кружил на снижение самолет. А остальное его не волновало. Раненые и истекающие кровью, не в силах даже кричать обугленные тела. И захлебывающийся кровью староста, мимо которого он проскакал.       — Владыко Человеколюбче, Царь веков и податель благ, спаси и помилуй!       Среди местных не было Мыгытки.       Перепуганное животное летело от огня, и умник вместе с ним. Его цель — снижающийся штурмовик. Дальше, дальше, приземлялся посреди пустыни. Видно, не шибко грамотные летчики. Умник не знал, за чем мчится и чего хочет. Лишь как-то отдаленно и бессмысленно стучало сердце в груди. Оно билось и каждым ударом говорило одно слово: убей.       Когда он выскочил за лесополосу, то слово замерло. Штурмовик действительно сел в песках. Из него лезло два белых летчика. Один мужчина. И Мыгытко.       Не помня себя, умник схватил винтовку. Не понял, когда зарядил. Видел только: эти рыла, эти морды. Они увидели его, бросились поднимать самолет, кто-то схватился за кобуру. Но умник был быстрее.       Выстрел раз.       Неизвестный мужчина быстро пихнул Мыгытку вглубь самолета. Сам — ухватился за нелепую кочергу и с угрожающим видом попер против.       Выстрел два.       Самолет, подзастряв в песке, почти взлетел — но умник снова был быстрей. Схватившись за отрывающееся от земли шасси, он на некоторое время завис в воздухе. Мельком глянул вниз: чудно. Солдат и какой-то деревенский мужик. В крови. В таежной пустыне. В руке умника бултыхалась винтовка. Нечеловеческим усилием он забросил свое тело в фюзеляж до того, как хитрый Мыгытко бросился отдирать его от самолета.       Внутри сидел пилот. Он успел только в панике обернуться.       Выстрел три.       Пуля пробила висок навылет, повредив приборную панель. Едва набравший высоту самолет неловко накренился, прыснул током — и…       — Не бей мяне, — проскулил Мыгытко. Подучил слова малец, говорить чище стал. — Я не хотел. Честно. Не хотел. Песочники — моя семья. Там мой папа. Папа сказал учить язык, чтобы понимали. Папа сказал идти к чужакам, рассказывать о вас.       …и полетел вниз. Тело пилота, оружие, умник и Мыгытко полетели тоже. Но умник замедлился. Сердце перестало кричать «убей», и вспомнились посиделки у костра. Как смешно пытался крутить цигарки пацан и лыбился, когда пехотинец бодро кричал: «А щит и меч схватил другой и полк повел вперед, Но ведал он, что смерть с клюкой вослед за ним идет».       Мыгытко набросился на него, целясь выбить винтовку. И умник взвел курок.       Выстрел.       — То есть ты хочешь сказать, что пережил падение самолета, а после спокойно выбрался из тайги? — заинтригованно спросил Ноткин.       Артемий глянул на них: пацанята слушали с придыханием, слегка привстав на грязных шинелях. Немудрено, кто б им еще байки такие сказанул бы. Даже Хан слушал раздувая ноздри. К этому времени вой разведчика стих, и в поле, на много верст окрест, воцарилась тишь. Надолго ли?       — Не я, а умник. И да, он выжил. Самолет запутался в ёлках. Умник кое-как вылез, нашел лошаденку, седланул, набил мешок оставшихся припасов и поехал. Огонь перебирался на лес, так что пришлось действовать быстро. Похоронить, вон, не успел. «Шакал могилу раскопал, останки слопал гриф, Буран страницы разметал, жара сожгла курсив. Один мундир лежит, забыт, лежит, забыт и сир. Весь мир глядит — мундир лежит… Подумаешь, мундир!»       Рядом Аглая потянула затекшую шею, и несколько позвонков неприятно хрустнуло.       — Чудесная история. Бодрая. Так какие статьи вам нужны. Бурах?       — Дезертирство. Грабеж. Убийство.       — Ах да. «Записки фельдшера из 39-го». Слышала. Довелось ознакомиться. Есть разные инквизиторы. Кто-то любит вешать. Кто-то. Идти мудреным путем. Я опираюсь на фактор обстоятельств. Это не дезертирство — вас бросили. На суде признали. Это не татьба. Конкретно вас обманули. А убийство ребенка… Мне нужно подумать. Сопоставить цену. И вес наказания.       — Значит, не всё так просто. — Артемий кивнул и хлопнул по ляшкам. — Ну, сопоставляй. Потом меня на плаху отправишь. Главное — скажи, что задумала.       Артемий, как совсем недавно стучала тростью Аглая, повторил стук, но уже подошвой — и явственно различил, как вместе с ударом изнутри что-то отозвалось.       — Ну, кто наши загадочные слушатели?       Как несмазанная шестеренка, словно сломанная кукла. Аглая прошла к столу с бумагами, где особенно сильно ударила тростью по металлической пластине. Та со скрипом подпрыгнула, являя небольшой подземный проход, освещавшийся несколькими светильниками. Таил в себе несколько испытующих взглядов — силуэты незнакомцев колыхались в глубине.       — Выходите. Они свои.       Силуэты задрожали. Артемий, Хан и Ноткин вытянули шеи, чтобы разглядеть, как из темноты шагают солдаты. Кирзачи тяжело застучали по хлипкой лестнице, над проходом показались бритые головы. И… Узкие плечи?       — Вашему вниманию. Дезертиры армии Александра Блока. 1-й Женский батальон смерти. По совместительству летчицы.       Из подземного прохода в разрушенный грузовой самолет вышел небольшой отряд, явно не батальон, из бритых женщин в военной форме. Винтовки за их плечами тихо бряцали, в глазах горел огонь — усталый. А впереди вышагивала женщина лет Артемия. Тонкая белая кожа, ушитый френч. Галифе без лампасов, медаль на худой груди. Тонкий нос, пушок черных волос вместо скромного пучка. А еще это невозможное упрямство и волевое, сильное желание в голубых глазах.       У Артемия упало сердце.       — И их командир. Поручик Лара Равель. Понедельник, 6-е февраля. Пятьдесят пять часов до второго удара.