Моросентябрь/Мороктябрь 2023-2024

Он перед зеркалом, а на стекле — от виска к носу — пятью лучами вдоль стром расползается паук. Пять слепых невыразимых глаз в коричневых пятнышках наблюдают из трещин, как он подносит правую — левую — руку к шее и поправляет узел шейного платка, крутит его, затягивает этот красный комок, и в левой – правой – руке у него поблёскивает брошь, длинная и плоская, серебряная, с тремя вкраплёнными камнями. Люди думают, это гранат, рубин или цветное стекло, но Даниил знает – сурьмяные слёзы суть красный, обоюдоострый алмаз, сжатый в своей звёздчатой твёрдости настолько, что им можно писать на стекле. Они были вынуты из ногтей его матери, когда-то они прижились в ногтевом ложе и долго были закапсулированы в мясе, как зародыши. Это красные зёрна горы, густая печаль, свернувшийся на оглиненной коже человеческий пот. Камни пришли к нему из глубины собственной крови, из четырёх пар переплетённых кровотоков, тихие и неутолимые, как наследственное заболевание. Мать так боялась обнаружить их украденными, что заплатила одному немцу за операцию, и он добросовестно посеял розоватую огранённую скорбь в женские заточенные пальцы. Её смерть, её надёжное наследство были вложены в Танатику; камни, вынутые из её рук, он не продал, но заказал к ним оправу из серебра. Выстраданная красота из чрева земли переходила из крови в кровь, оставаясь внутри семьи как приданое, подарок или посмертная передачка, и каждый владелец этих трёх камешков, не решаясь стесать с них грань, хранил их в голом неокантованном виде, как неприкосновенный запас для страшных дней. Он первый, кто решил загнать их в металл, и теперь они блестели на его горле – глазами в двух головах сплетённых змей, сердцем между их животов… Крапчатый паук трещин переливается под свечой. Даниил сжимает брошь в ладони, и рельеф впивается в кожу. Он не знает, какое горе тянется за этими камнями, за их огранкой и добычей – но догадывается о нём, потому что каждая старая диковинка будет умащена человеческим жиром. Ему казалось, он выдумал тонкую издёвку – прижимать к горлу связку чужих смертей, но сейчас, когда подлинное неостановимое умирание прижималось к окнам домов, когда пахло палёным мясом и гниющими нечистотами, шутка больше не имела вкуса. Он поднимает голову и смотрит на зашторенное окно. Бархат говяжьего цвета выдыхает запах пыли. Складки шторы странно пучатся – ему кажется, что смерть – это вороной конь, который толкает ткань длинной мордой и лезет в комнату через запахнутые ставни, тянется губами к тому красному и пахучему, что укутано в серебро… Он осматривает стол и зеркало в медной рамке. Здесь ещё лежат нежные Евины украшения, летящие, полупрозрачные, почти все с горным камнем, непрозрачной узорчатой породой. Серьги с вспененным речным жемчугом, комковатым, как бы грубо замешенным. Дутые стеклянные браслеты, арочные серьги из медного кружева, которое не обретает запах даже если долго его тереть. Она любила тонкие вещи, в которых форма была выше материла. Она любила светлое, как волосы, дерево и хранила свои кукольные сокровища в шкатулке из липы. Казалось, грубоватые витки врезанных лилий под лаком ещё хранили дух сердцевинного мёда. Может, смерть пришла за ней по запаху этих тяжёлых, невыносимых камней? Которые наверняка бы ей не понравились, если б он хоть раз дал рассмотреть ей свою брошь. Он дёргает узел на шее и выдыхает с хриплым смешком. Всё это не имеет смысла. Он не имеет смысла, и Ева потеряла своё значение, она уходит в плотную почву и превращается во что-то другое, как его мать. Мать стала селитрой и мышьяком. Ева станет тёплой мраморной крошкой, на которой замешают новый город. Город на Другом Берегу Реки. Если он постарается. Если будет достаточно убедителен. Он подносит шкатулку к зубам. Проводит языком по выпуклым залакированным лепесткам и открывает её, вдыхая запах небольшой пыли, кожного сала и выдохшихся духов. Ленты, пуговки, крючки… Мостовая – длинный грязный бинт. Он смотрит в реку, перебирая слова, как струны. Собор в вечерней дымке – человек, который сел на землю, растопырив колени, и с согнутой спиной разглядывает ладони, устроенные между стоп, это оборванный, сжатый всем телом танцор. Он сжимает в руке свою брошь и губами провожает бегущую воду. В задымлённом, шерстяном воздухе чувствуется дождь. Он без саквояжа, и в левой руке у него смятая перчатка, а на правой голой ладони лежит брошь. Он жмурится. Вздыхает. Замахивается и расслабляет пальцы в броске. Металл быстро пойдёт ко дну, и плеск – то же самое, что выстрел. Красный узел платка, сжатый, словно сердце в систоле, наискось переколот позолоченной булавкой. Крышечка, в которую загнано острие – резная капля стрекозиного крыла, через которую просвечивает алая, припухшая ткань.