Моросентябрь/Мороктябрь 2023-2024

Каждый вечер, в одиннадцать, Вера выскальзывает из кабака – ровно до половины двенадцатого Вар готов мириться с её отсутствием, почитая полночь за час разврата. И каждый раз, оборачиваясь к двери, она бросает взгляд, как камешек, в полутёмное помещение. Андрей стоит у стойки и стеклянными глазами смотрит куда-то ей за плечо. Сёстры отстранённо мелькают голыми плечами и коленками. Когда она уходит, весь зал, кажется, замирает, затаивает дыхание, чтобы после хлопка двери сделать чистый полный вдох, не отравленный запахом Вериного тела. Она надеется, однажды Андрей поймает её за руку, притянет к себе – она ощутит запах его пота, терпкого, смолянистого, густо замешанного, прижмётся скользкой кожей к его горячей, как камень, груди и задохнётся от восторга, а Андрей скажет, не беги ты так, разберёмся с твоим стариком… Но этого не произойдёт, потому что Андрей боится её трогать. «Он, который выходил врукопашную против двух мясников и одонга!» Он никогда не возьмёт её за руку, потому что кожа тогда соскользнёт с кисти, как перчатка, и останется у Андрея в пальцах. Вера осклизлая, рыхлая, расползающаяся, как глина, и кого-то ему напоминает. Поэтому он брезгует. Позволяет ей остаться только потому, что иным мужикам весело заглянуть на стаканчик-другой твирина и поглазеть на странную девку, с которой слезает шкура. Или, может, потому что она всё-таки очень хорошо танцует, даже несмотря на тесноватую в бёдрах оболочку. Вера, в сущности, единственная, кто в «Разбитом сердце» умеет танцевать – по-настоящему, с петельчатой хореографией и чувством тела. Травяные невесты обладают жутковатой гибкостью молодых стеблей, но движутся неторопливо и очень причудливо, даже не пытаясь нравиться, с остановившимися, – как считает Андрей – но на самом деле очень задумчивым лицами. Они по привычке прислушиваются к тому, что скажет им почва под ногами, как её токи отпечатаются в расположении пережатых позой вен; и, не находя у мёртвых досок ответа, они теряются как дети в толпе. Чтобы их понять, нужно видеть, как они пляшут для Матери, для мира на её коже, нужно попросить их вытянуть к солнцу сладкую травяную жилку. Но кто станет её слушать? И Вера выскальзывает в темноту, обмётанная и шаткая, словно туша, вынесенная морем на берег. Её не трогают, когда она пробирается по затенённым улицам – у Веры своеобразная узнаваемая походка, она не полностью сгибает ноги и как бы переваливается на неловких коньках-копытцах. Пьяницы не хотели бы с ней связаться – если сунуть руку ей под юбку, найдёшь не то, что там обычно расположено у всех женщин, а какое-то липкое, горячее, развороченное мясо, чавкающее, как беззубый рот. Её лучше не тискать, иначе весь измараешься в пахучем жировоске, ощутишь неплотное прилегание эпителия к мускулам, заметишь – под кожей, как в чехле или в мошонке, свободно перекатываются круглые куски плоти. Поэтому Вера может перейти дорогу и недолго постоять под уютным, кукольным окном Верб – может, ей повезёт, и она увидит просочившийся в темноту ломоть большой прихожей, где теперь пусто и висят странные картины, и чёрную кухню, и дверной проём, ведущий в гостиную, и тонкую, как фитиль, Анну, которая увидит неплотно задвинутую штору, отрез ночи, проникающий в комнату, и собственное лицо, положенное на подложку из темноты… Говорят, чернявая циркачка Анна, которая сбежала от своего отца-факира, неплохо прижилась в доме Вербицких. Особенно она подружилась с их дочкой, светлой и полупрозрачной девочкой с восхитительным тенором, который не имел тени. Вера и Анна как бы отражали друг друга – одна темноволосая и гибкая, крепкая, с похрустывающим высоким надгортанником, а вторая русая, нежная и какая-то негнущаяся, словно чудесный голос выпил из её костей и суставов всю крепость. Что между ними произошло, неизвестно – кажется, они поменялись именами ради шутки. Но на пространстве до сих пор лежит тревожащий стежок изъятия, обмана и замены – такой же, каким отмечены по хребту перешитые кожи Анны и Веры.