Мена
19 ноября 2024 г., 21:47
Он ушёл из города незадолго до полуночи. Темнота засыхала, как амниотическая плёнка на спине тельца, и внутри этой сжимающейся тени он позванивал сбруей полной амуниции, словно лошадь, которую хозяин не распряг на ночь и задремал, привязав себя к её ноге. А лошадь, стеснённая седлом, тоскливо пожёвывала уздечку и брела к потокам тёплого воздухе, повторяя в полусне плавательные движения, точно дегтярный мрак был рекой, переходимой вдоль течения. Он уходил от того, что лежало у него на языке, сорванные погоны сладко липли к нёбу, а дороги – к сапогам, и чем больше он проходил, тем ближе оказывался исток его бегства. Все переулки, пересохшие и глухие, как засушенный желудок, встречали его эхом десятичасового залпа, этой тёмной кровью аневризмы, чёрной ягоды, которая снова и снова лопалась у него в голове, образуя в глубине рта привкус дульной, щиплющей соли. Маленькая смерть раскрывалась, как почка, он чувствовал каждый свой зуб как букву собственного приказа, и все раны, которые когда-либо заживали на нём, снова протягивались вдоль кожи, точно время щёлкало по нему кончиком кнута и высекало из нервов искру старой боли. По спине у него текла сукровица, ночь ширилась, как влага, день угасал, стиснутый между прошлым и будущим, как воздух между копытом и подковой, и он вдруг понял, что человек открывает своё время с запозданием, из вековой глубины – сначала постигает завтра, затем вчера, и понимание мира загорается в ту секунду, когда прошлое и будущее сталкиваются в человеке и давят его.
Вдруг он упал на что-то твёрдое и перестал думать. От удара все его раны разлетелись в разные стороны, как капли воды – он споткнулся о собственную смерть, словно о землю. Лёжа в темноте, лицом кверху, глотая кислую слюну, которая текла по его лицу и завязывалась под нижней челюстью, он ощутил, как что-то падает ему на грудь – в него бросили что-то вроде камня, но этот процесс шёл в обратном порядке. Сначала он почувствовал боль, потом услышал глухое эхо залпа, расходящееся по костям, и боль прекратилась, свернулась на коже, как кровь; потом он услышал скрежет большого механизма, свой голос и грохот отпирающихся огромных заслонов – сначала челюстей станционного ангара, а затем каменных створок Собора.
Он лежал на спине и дышал колтуном пространства. Потоки земляного жара и небесного холода протекали по нему, как водяные термиты текут внутри деревянного куска, вплетаясь в волю воды, и на севере его души хрустело и опадало тонкое стекло, горела бумага, деревья стояли как девушки, потому что ветер заплёл их ветви в косы. Он слышал, как тень Башни под землёй омывается артериальными реками в каменных руслах, как почвенные числа сообщаются со звёздными, словно лозы. Его настигла быстрая дочь, его смерть, поделённая на жизнь Клары — процесс, подобный тому, как киснущее молоко створаживается в сыворотку и солёное молозиво. У него никогда не было детей, но Башня, величайшее чудо в трёх слоях мира, а с ней и чумная плёнка на пространстве, переплетённая со своей старшей стеклянной сестрой, уходила в землю, повисая на его венах, как окорока на крючьях. В своёй смерти, сжавшей берега Горхона зубами подводного демона, чудо людей столкнулось с чудом земли и выпало осадком.
Клара. Клара умирала и рождалась заново под грудами битого стекла, она уходила в землю и поднималась из неё, намертво привязанная к двум напряжённым ветвям. Только соединение стерильной башни и ядовитого города могло сохранять уравнение натянутых жил и жизнь в ней — вынуть из сплава один металл невозможно.
И вместе с ней, проживая её ещё несозревшую смерть, исчезал её отец и палач — ведь известно, что смерть родителей всегда является будущей смертью детей. Клара была дочерью Блока, из его крови проистекало разрушение Клариного тела, законное, как власть отца над ребёнком, и эти соединённые перепонки разрывались и сходились снова, омытые, как хлеб, чудом и корабельным дёгтем. Слово стало делом, родство прошло по воде, и в напряжённой, пережатой прослойке между двух времён имена слились с глаголами и вдавили друг в друга тела тех, кто оказался между глиной и воздухом. Чудо или чума прошли над людьми, как плуг, перемешали пласты земли и натянули узлы между судьбами, засеяв нежную целину семенами, которые не имели ещё в мире названия. И Александр Блок перебирался через смерть обеих своих дочерей, но так как тот, кто видел его явь во сне, был ещё жив, он не погиб, а лишь напугал своего ночного близнеца. Внутреннее течение его души изменилось, но река в сути своей осталась прежней — под шинелью лежала живая птица и пустое яйцо: изо рта генерала росла еловая ветка голоса, а имя этой ветви, повторявшей его судьбу, было Иордан.
Когда его раны выпарились с поверхности гибели, как выпаривается из костей мозг, он уже знал, чтó встретит на собственном языке, и вынул из-за зубов небольшой ключ, похожий на ключ от тайного ящичка. Слюна распределилась по ключу розовато-синей кислой плёнкой, и внутри влажных пёстрых пятен свет отражался на сетчатку большим круглым бликом, искажающим размер ключа. Казалось, он одет в чешую. Александр повертел его в пальцах и засунул под перчатку, в самый центр ладони. Внутри него была пустота только что сказанного слова, и в эту вмятину лёг ключ, заполнив часть изъятого вещества. Он ощупал рот языком и посмотрел на небо — тёмное по краям, в центре оно было бирюзовым и полупрозрачным, солнце полностью затухло, бесследно, бесцветно, и высота осталось чистой, запредельной, синей, как скорлупа оплодотворённого яйца, насыщенная грозным значением эмбриогенеза. Ночь, напоминающая потолок храма, обещала выплеснуть прохладу, она переменила цвет и звучание ветра, но страшная яма, из который вынули Башню, осталась на восточном небе. Она не заросла, эта прорубь из-под хрустальных корней, и сочилась горячими жидкостями, как слезами...
Два болезненных изъятия оставили Блоку боль между лёгкими. Он обменял свои слова на безымянный ключ, и распорядился чужим чудом как собственным взводом. И слова, и Башня были заёмными, а он отдал их без сожаления, не понимая, чем распоряжается и на что меняет удивительные вещи.
Он стоял там же, где споткнулся об исход своей природы — под корнями разрушенного Многогранника. Темнота, большая, как океан, не давала ему разглядеть плоды своего святотатства, но он знал, что груды перебитых стеклянных косточек лежат где-то впереди — может, на расстоянии вытянутой руки, а может через многие дни пути.
