Моросентябрь/Мороктябрь 2023-2024

Лутф али Азуру (дервиш и философ, по всей видимости, никогда не существовавший) писал следующее: [в одном из университетов Шираза] «существовала медная астролябия, сделанная таким образом, что стоило кому-нибудь увидеть её хоть раз, и он больше не мог думать ни о чем другом, и потому царь повелел забросить её в глубины морские, дабы люди не забывали о Вселенной». Заходя в сладкую от ила воду где-то на побережье Адриатики, он, — тот, в глубине зеркального стекла назвавшийся впоследствии Фархадом, тем самым, которому в сердце загнали зубило — бывший тогда ещё ей,смотрел на потухающее небо, равное по возрасту его зрачку, и горькое смоляное время текло между птичьих пальцев на его ногах, а над ним, следуя за взглядом, твердело в родничке созвездие Близнецов. Он, дух из огня и ветра, созданный в сумерках шестого дня творения, не имеющий тела и названный евреями шедим, был благословлён на Захир, когда Аллах не обрёл девяносто девяти имён на человеческих губах. Земной двойник небесного близнеца спросил его о своём прошлом: вы называете Захиром навязчивую идею? В стекловидное тело на заре времён всадили осколок посеребрённого зеркала. Фархад сморгнул отражение звезды, посеянное внутри черепа, и ответил, сложив кончики пальцев, пресноватым тоном лектора: слово «Захир» по-арабски значит «заметный», «видимый»; и в этом значении оно является одним из девяноста девяти имён Бога; простой народ в мусульманских землях относит Захир к числу «существ или вещей, наделённых ужасным свойством не забываться, изображение которых в конце концов сводит человека с ума». Зрительный нерв формировался вокруг звёздной пыли. Сжатая до двух серебряных полос, она озаряла свод черепа высокой, как лилия, песней. Сходя в реку на побережье Адриатики, он, бестелесный, бесполый и оттого женский, соприродный первичному узлу пещеристого тела, погружался не в воду, а в пение звёзд, запечатываемое в его будущей плоти как в кувшине старого вина. Знание уходило в землю, как в узкие ножны глины вкладывают созревание винограда. Он погрузился в реку, а коснулся морского дна; хребет обратился в полую флейту, через которую струилась соль, а рёбра были всажены в мясо так тесно, словно родились орлами. Мир стал пятью смоквами, которые спутали ветви и уложили небосвод на бесконечные пальцы своих крон. Солнце было слеплено из красной глины без обжига, а луна выглядела как оловянное кольцо. Звёзды обратились в щербинки на жести и смотрели на него, как звери. А он был глубже, чем могли достать их хищные иглы. Он лежал в грунтовых водах, пил тёмный, как взгляд, поток, несущий в себе отражение Святой Мудрости. В этом сне он знал, какое на вкус стекло Босфора, не сознавая даже, что такое Константинополь; знал, каким образом тень, падающая от подножия аль-Аскари, насыщает воду цинком, и чем соли женских костей отличаются от мужских. Он схватил ртом речную водоросль, а выронил её в солёной, мутной до сытности воде. Плотные волны Босфорского пролива струились между человеческих пальцев, как сонная застывающая лава. Небо казалось покрытым эмалью и густо запеклось избыточным материалом на западе. Он подумал: этот закат уродлив, и понял, что стал человеком. Демоны не знают красоты. В камнях на берегу лежала мужская одежда, пропитанная запахом сандала, в небесном паспорте лежало мужское имя — Седефкар ибн Захария. Созвездие, называемое Близнецами, неуловимо сдвинулось на небосводе — хрящи его срослись и затвердели в процессе взросления, и единственный для него образ Заира оказался разрушен. Теперь на коже декабря горели безымянные отпечатки розог. Он потерял Бога, в которого не верил, но которого надеялся исчерпать. Правы были те, кто говорил, будто мечеть Султанахмет возвёл неграмотный архитектор; справедливо сомневались те, кто не верил, будто Седефкар не получал должного образования — выйдя из грязевой купели в новой туговатой коже, называемый Седефкар не знал ни собственного дела, ни языка, на котором его начал. Он перескочил в чужую судьбу, оставив на месте сброшенной кожи одни ржавые шпоры — единственным знакомым явлением в этой новой судьбе были Близнецы, отпечатанные на дне зрения. Захир больше не вычерпывал его сознания, хотя вынуть из окоёма серебряное стекло он всё ещё не мог. Нитка с узлами на равном расстоянии, вдетая в воротник, лютня из панциря белой черепахи и небольшой акцент в родном языке были его походным снаряжением. Ему удалось завершить дело своего предшественника и бежать из Константинополя, чтобы не обнаружить собственный гонорар залитым в глотку потоком расплавленного золота. Говорили, у него был длинный тонкий хвост, подвижный, как рука, и это позволяло ему проглатывать без труда особенно сложные места в игре на лютне; он не изучал тех персторядов, которые люди позаимствовали у шайтанов, потому что представлял в своей анатомии первичный род, сочинивший способы прихватывать струны. Называемый Седефкар, тоскуя, скитался по Средней Азии, следуя тени изменившихся Близнецов. Он мечтал отыскать в мире такие звёзды, которые совпадут с отпечатками в поющем зеркале. Из соли он вытачивал свирели и позволял ветру играть на них, разламывая внутричерепную музыку одиночества словно хлеб. Дух из огня и ветра, пойманный в кожистую оболочку, мучился собственной непереводимостью. Известно, что Седефкар Эльбасанский был чёртом и отбрасывал две тени; на западе он казался уроженцем востока, а на востоке его считали шпионом европейских империй. Тот, кто пришёл на его место, ни в одном из двух зеркал не отражался. Суфизм, как и вся сложная, многоцветная культура, взращённая арабским языком и османскими завоеваниями, были для него таким же мучительным фетишем, как и для тех, кто писал одалисок в дворцах из слоновой кости. Леопард с тяжкой тенью на горле казался ему не мёртвым зверем, а хитроумной шуткой. Среди мечтателей лишь он, карий, пахнущий сандалом, тяготеющий к распахнутым гласным и вырубленному из камня, грудному говору, вместе с жёстким волосом имел возможность говорить о культуре-мачехе как о родной. Он окунал кончики пальцем в тёмный ключ чистейшего гностицизма, исмаилизм научил его забывать своё имя и понимать батин, скрытое, взяв на язык щепотку своих солёных волос. Называемый Седефкар иногда чувствовал в себе едва уловимое нарушение, неправильно свёрнутый узелок белка, складку, которую не получалось разгладить. И естественно было его желание исправить в себе изъян — тогда он забывал о духе из огня и ветра, которым будто бы родился, обращаясь к пониманию себя как к вечному сосуду из почвенного материала. Ему казалось, что искажение можно обернуть вспять, если следовать вдоль троп человеческих ожиданий, по чаяниям тех, кто видел в нём гностика, исмаилита, дервиша... Все это походило на лёгкий голод, который, как боль, сворачивается под сердцем, или на лёгкую боль, которая пробуждается в душе подобно голоду. Словно он лежал, соединив кончики среднего и безымянного пальцев, и, задремав, уронил руку с кровати — пальцы разъединились. И тогда он встрепенулся, будто выпустил что-то из рук. Такова была сила Захира, замыкающего разум в объятия знания — люди лишались рассудка не от давления Тени Розы, не от запредельного понимания мира, но лишь потому что избавлялись от зеркала познания раньше, чем успевали выпить из него достаточно серебра. Таким образом, проклятие Захира было трещиной между жизнью и памятью, невоспроизводимой, ускользающей разницей между величием и его отпечатком, мукой лизания зубовной лунки, где язык не натыкался на прежнюю твердь и вновь обращался к ране, не позволяя ей затянуться. Ещё не поняв, что Захир это Захир, Седефкар ибн Захария лишился его. Плоть захлопнулась на душе.