Өргөст сэтгэл

      Две недели.       Всего две недели одиночества, где единственной причиной возвращаться домой остаётся ответственность за щенка. Не было бы его, то наверняка бы и ночевал на работе, ел бы снова что пришлось и снова не думал бы ни о чём земном. Окунулся бы головой с работой и всё, больше ему ничего и не надо, пока так и не угаснет за письменным столом. Это желание манит его, растекается по всей голове и мешает ему измениться.       — У меня бессонница.       Признание проблемы является первым шагом к выздоровлению. Станислав не в силах больше игнорировать собственные симптомы, пока смотрится в зеркало. Проводит указательным пальцем под тёмными мешками под глазами, которые проявились вследствие малого и короткого сна. Усталость стала ему вторым другом, от чего работает куда менее продуктивно, чем на самом может, да и она часто мешает слушать поручения коллег. И кажется, что легко избавиться от болезни, просто гулять побольше на улице, хорошо питаться и соблюдать гигиену сна. Делает, старается, но стоит коснуться головой подушки, так тут же хочется обратно встать. Сделать ещё что-нибудь, лишь бы не засыпать в одиночестве, лишь бы не думать о Грише. И каждый раз сожалеет о том, что накричал на него, выгнал его, обрекая снова на нестабильную жизнь, от чего тот вообще уехал в Столицу в компании Данковского. И страшно, что он так разочаруется, что вообще не захочет возвращаться.       Но времени смотреться в зеркало у него больше нет. Пора отправляться в больницу, просто стараться прилагать усилия, чтобы дотянуть до вечера. Сегодня приезжает поезд, с прибытием которого хочется видеть часовщика.       После работы врачи отправляются в сторону вокзала. Ужасно волнительно от того, как на его присутствие отреагирует Филин. Будет ли вообще разговаривать после такой истерики? Руки бессознательно теребят завязки на кофте, чтобы отвлечься от тревожащих мыслей. Бурах чуть останавливает шаг и ровняется с ним. Ненавязчиво локтём под бок врезается, чтобы вернуть друга в реальность.       — Волнуешься?       — Да.       — Сильно?       — Думаю, ты можешь представить насколько, — недовольно отвечает ему Стах.       — Хотел тебя просто разговорить, не думай ничего такого.       — Поздно. Уже надумал. И думаю, что я бы на его месте не соглашался возвращаться.       — И что заставляет тебя так думать?       — Я сам. Ничего хорошего для него не сделал, пока он старался изо всех сил. Я сам себя ненавижу, а тут ещё и другому человеку меня терпеть.       — Мы тебя вообще-то любим и ценим.       — Да, конечно, — не соглашается с ним патанатом, да и отвечая куда более мрачно.       — Гриф мог бы и от тебя раньше съехать, знаешь ли. Сабуров готов выделить ему квартиру в обмен ключей и имения на склад. Пара бумажек и может спокойно жить отдельно.       — И как?..       — Как давно? Сам недавно узнал, но не было повода рассказать об этом.       — Вот как... — всего лишь отвечает на это Станислав, снова потянувшись за шнурком.       — Так что дело было точно не в жилье.       — И в чём же тогда?       — Мне то откуда знать? — разводит руками Бурах. — Спроси у него лично.       — Если будет шанс.       Чем ближе они начали подходить к станции, тем больше удалось унять тревогу и сменить вектор мыслей от ненависти к себе на размышления. До сих пор имея возможность получить жильё, наверняка в не самом плохом состоянии, от чего же остался с ним рядом?       Кажется, что первый поезд после пандемии встречали всем городом. А сейчас это стало такой обыденностью, что народа на крытой станции становилось всё меньше и меньше. На перроне ожидающие приезжающих и собирающихся отбывать. Состав начал медленно заезжать к перронам, медленно передвигая колёсами по рельсам. Кажется, что кого-то не хватает... А нет, вот они: Спичка бежит с Мишкой за руку, стараясь быстро пробежать среди взрослых.       — Прости, Артём, — сразу извиняется мальчик, как только они подходят ближе. — Долго не мог найти её ботинки...       — Всё нормально, — тут же заверяет он, ероша светлые волосы. — Вы успели.       Люди начинают понемногу выходить из вагона. Только Данковского и Грифа нигде не видно. Внешность у обоих не такая заурядная, чтобы их можно было потерять в толпе. Приходится изрядно подождать, когда женщины и мужчины с чемоданами выйдут на платформу, перемещаются с собирающимися уезжать из города. И всё же они выходят в числе последних. Даниил кажется сначала мрачным, пока спускается по неудобной лестнице, но при виде встречающих расцветает улыбкой на лице. Чуть погодя рядом с ним становится Гриша, привычно показывает ухмылку с привычно виднеющимся клыком. Бурахи подходят ближе к Бакалавру, облепляют со всех сторон и заваливают вопросами, пока Рубин делает всего несколько шагов навстречу.       — Ну чего ты, друже, не рад меня видеть? — нарочито бодро и весело спрашивает у него часовщик, снимая с плеч свой багаж.       — Рад, конечно рад.       Стах подходит ближе, забирает услужливо увесистую сумку и закидывает к себе на плечо, чтобы та не болталась в руках и не мешалась в ногах.       — И чой ты так скромничаешь? — улыбается шире, скалится ему. — Мне виделось, что ты был куда открытым с прошлой встречи. Куда более разговорчивый.       — Я...       Рубин не может выдержать такого давления на себя, от чего поворачивает голову в сторону и видит поцелуй. Его давнего друга Артёма и коллеги Даниила. Прильнули к друг другу губами, не стесняясь ни детей, ни остальных. Его пробило холодным потом от увиденного, так что быстро отворачивается обратно. Только от смущения уже и не может вспомнить заданного ранее вопроса. А часовщик смотрит на них куда более спокойно, нос смешно морщит и уже весь переключился на волнующееся лицо перед собой.       — Завидуешь? — вкрадчиво спрашивает Гриф, сокращая между ними дистанцию.       — Нет. Может быть и да, но всё же нет, — спутанно отвечает врач, заметно нервничая от приближения.       Конечно, он знал о том, что мужчины живут вместе, встречаются, растят детей. Но одно дело знать об этом, а другое дело — видеть проявления их любви. И завидно, очень завидно, что смелости ему не хватит сделать сейчас так же с Грифом. Хотя бы в качестве долгой разлуки поцеловать в щёку. Всё, хватит сожалений о том, чего не может сделать.       — Я... — растерянно начинает говорить Станислав, тут же выдыхая и собираясь с мыслями.       — Всё же хочу попросить у тебя прощения за то, что было тогда. Как вспылил с ничего и устроил бардак. Как выгнал тебя... И прошу вернуться. Без тебя многое потеряло смысл, когда тебя нет рядом.       Станислав старается всё же смотреть только в зелёные глаза, показать твёрдость своих намерений и искренность своего извинения. Не хочется сейчас как-то юлить и оправдывать своё поведение подавленными эмоциями, этим он сделает только хуже. И Гриша смотрит на него удивлённый, вряд ли ждал так быстро слов извинений, а после и правда улыбается, не делает вид, что ему весело.       — Дружбу помни, а зло забывай. А остальное лично обсудим, дома.       Рубин подтягивает сумку повыше на плечо и с большой благодарностью обнимает Филина. Укладывается щекой на торчащие волосы, сжимает в руках вернувшегося. И руки часовщика укладываются сначала на большой спине, а после переходят на талию, теряются в складках одежды. И как же не хочется отпускать его, лишь бы прижать к себе ближе и не отделять от себя. Но от вежливого кашля неподалёку приходится выпрямиться и разжать руки. Он оборачивается на врачей, чем-то крайне довольных. Станислав смотрит на них вопросительно, от чего те негромко смеются и начинают уходить с вокзала. Им тоже пора возвращаться домой. Туда, где их будет всегда ждать Черныш, где будет тепло не только от батарей, но и от приятной атмосферы внутри.       Станислав несёт сумку на плечах, давая другу отдохнуть после длительной поездки. Кажется, что Гриф и не покидал Город-на-Горхоне прежде, от чего рассказы о пребывании в Столице кажется забавными. Какие там технологии, какие машины и автобусы разъезжают по городу, как люди таращились на него и округляли глаза. Все там привыкли к аккуратной выглаженной одежде, а не многослойной яркости и находчивости степных одеяний. Что здания все такие же высокие, как их Термитник, с кучей окон и балконных пристроек по большому длинному боку. И слушает его с удовольствием, пытаясь вспомнить как там было раньше, поддержать разговор расспросами о посещении архитектурных чудес Стаматиных. На пороге их встречает щенок. Кидается сначала в ноги Рубина по привычке, а после замечает рядом с ним ещё одну пару ног. Более знакомую, от чего маленький хвостик начинает вилять из стороны в сторону, бегать и кружиться вокруг себя.       — У него лучше получается изобразить радость от встречи тебя. Есть чему поучиться, — говорит Станислав, начиная разуваться и раздеваться в прихожей.       — Твоей улыбки мне более, чем достаточно. Иди ко мне, ма-а-аленький...       Григорий присаживается на корточки и берёт на руки к себе комочек счастья, что своим языком радостно вылизывает руки и лицо поднявшего его. Рыжий шепчет ему что-то своё, прячется носом в шерсть и после отпускает питомца обратно на лапы. Как бы не хотелось расслабиться, но лучше пройтись кружок другой по кварталу и нагулять на двоих аппетита.       — Мы сейчас гулять пойдём, а ты давай, стол накрывай, как положено.       Рубин кивает и проходит дальше, включая свет в квартире, неспешно проходя в кухню. Хочется приятно удивить его ещё раз, увидеть как тот и правда рад таким переменам. Совестно предлагать ему есть макароны с тушёнкой, которые готовил для себя, так что решается приготовить что-то более привлекательное, как раз должен успеть. Приходится быстро начищать картофель и опускать сразу в сотейник, а после сразу нарезать небольшой кусочек говядины на кубики. Немного оставляет в качестве лакомства для Черныша, всё остальное отправляется зажариваться на сковородку.       В процессе готовки уже и не замечает, как они возвращаются домой, возятся сначала в прихожей, а после уходят в ванную мыть маленькие собачьи лапки. Отвлекается от плиты, чтобы поставить миску с кашей на пол и начать уже собирать стол. Станислав передвигается по кухне и старается выглядеть уверенным в своих действиях, в то время как Григорий заинтересованно сидит и старается всячески молчать. Так и хочется подсказать, где у них находятся подходящие тарелки, где можно взять приборы и где можно поискать салфетки. Но молчит, давит улыбкой своё порыв, чтобы понаблюдать за старательным патанатомом. На столе помимо всего прочего появились длинные столовые свечи, которые лёгким движением руки зажглись от спички. Обычно они ужинали без особых изысков под общей лампой, чаще всего в тишине, а сегодня всё было заметно иначе. Своеобразное извинение без слов, облачённые в действия.       Под самый конец он ставит картофельное пюре с обжаренным мясом на стол и выключает свет, оставляя кухню в приятном полумраке. Присаживается напротив, смотря то в тарелку, то в кружку, то на Филина, что первым решился попробовать приготовленное. Только после первой ложки морщится и сразу запивает чаем.       — Что-то не так? — осторожно спрашивает Рубин, пока только зацепив ложкой пюре.       — Нет, всё хорошо, вкусно, давно не ел домашней пищи, отвык немного...       Словам красивым не верит и сам отправляет ложку в рот. Хочется рефлекторно выплюнуть всё обратно, но сглатывает и сам запивает. Картошка оказалась пересоленной с кучей комочков, а мясо на сковороде неприятно усохло и чуть подгорело.       — Гриша, это просто ужасно, а ты есть это продолжаешь.       — Глину не мять — горшков не видать. А пока всё, что ты приготовишь, будет для меня самым вкусным блюдом. И спорить не смей, понял?       — Понял.       Терпения хватило съесть только половину от порции, после чего отставить в сторону. Хорошо, что он приготовил совсем немного и будет не так жалко выкинуть, как если бы он сготовил целую кастрюлю. Рубин вытер салфеткой рот и продолжил наблюдать за тем, как с необъяснимым рвением Григорий зачищает тарелку от порции.       — Почему ты вернулся? — спрашивает он, скрещивая руки на груди и выдыхая. — Артём рассказал, что у тебя есть возможность получить жильё. Тебе бы не пришлось столько терпеть меня, всегда есть куда уйти.       — А ты, как всегда, прямолинейно... — ухмыляется часовщик, пока отставив и свою тарелку. — Все немного сложно. Боюсь как бы тебя не обидеть словом своим.       — Постараюсь это пережить.       — Форель с Медведем просили присмотреть за тобой, сразу после того, как по голове ударили, поэтому сразу и согласился принять твоё предложение. Я думал, что смогу исправить тебя, спасти, помочь... Но только обжёгся о собственную глупость. От чего-то не думал принять тебя таким, какой ты есть, хотел переиначить, перелепить, искривить всего тебя, такого всё же доброго и настоящего, пылающего в ярости и таким тихим после неё. Может, не дави я на тебя, меньше бы ссорились, меньше бы ругались.       Станислав убрал руки с груди и расслабился, потому что ожидал куда более извилистых причин. Он думал о куче разных вариантов, но точно не о простой заботе. Что за ним нужно будет последить и помочь, направить в нужном направлении в новом витке жизни, где придётся учиться жить самостоятельно. Теперь даже как-то неловко стало, что друзья решили это без его участия, пока он лежал с разбитой головой.       — Ты считаешь меня слабым?       — Нет. Просто жизнь тебя сломила. Когда меня всего пережевало, то не было никого рядом, кто мог бы помочь мне, поддержать. И сейчас я хочу быть рядом, чтобы было на кого положиться. Чтобы мог поделиться тем, что тревожит тебя, перестать копить в себе. Теперь понимаешь, почему остался?       — Понимаю.       Гриша укладывает руку на середину стола, и Рубин не может не поддаться своему порыву коснуться её. Такой маленькой, по сравнению с собственной, но такой тёплой при прикосновении. Он не делает ничего особенного, просто сложил ладони вместе.       И столько единения и между ними проявляется в такой момент.