Өргөст сэтгэл

      В снежную ночь ему не спится. Ему не мешает ветер, что завывает и заставляет стёкла дрожать в оконной раме. Ни холод, который лезет со всех сквозняков и пытается собой заморозить. Причиной является он сам и его навязчивое желание самоповреждения. Он держался несколько дней от этого, старался меньше находится в одиночестве, отвлекать себя от этого чем-то более приятным. И знает, что стоит ему подняться, то перебудит не так давно уснувшего Филина, поэтому прячется под одеялом, унять свои чувства.       Но от самого себя не скроешься.       Григорий сонно поднимается, когда слышит тихий плач. Не то, чтобы он до этого не видел плачущего друга, видел и уже не раз. Но сейчас это было так жалобно и скуляще, что без лишних вопросов приподнимается с постели и старается развернуть одеяло. Удаётся без проблем стянуть ткань, чтобы увидеть, как мужчина держит себя за плечи. Впивается в них пальцами, закусывает губу и лицом спрячется в подушке, заглушить себя. Часовщик укладывает его на спину, ладонью ласково убирает взмокшие волосы со лба, унять болезненный порыв.       — Дыши, Сташа, дыши. Давай, вдох, выдох...       Он едва дышать то может, но всё равно слушается его. Прохладные Гриши руки вытирают его текущие горячие слёзы, а после опускаются ниже, к плечам. Без давления прикасаются к напряжённым рукам. Рубин хватается за них, чуть ли не готовый сломать их, а после всё же ослабляет хватку. Дышит вместе с ним, успокаивается постепенно, мышцы расслабляются и возвращается способность говорить.       — Я так сожалею...       — О чём?       — О всём...       — Я не держу на тебя никакого зла, слышишь? Ну позлился ты чуток, разнёс квартиру, со всеми бывает. Не стоит себя так корить.       — Я не об этом...       — Тогда о чём ты?       — Не могу сказать....       — Тогда я дождусь этого.       — Пожалуйста, обними меня...       Станислав утыкается ему лицом в грудь, даёт бедовую голову закрыть руками от внешнего мира и наконец-то провалиться в долгожданный сон. Ему стало легче, пусть и так не смог рассказать ничего.       Зима начала проявляться всё сильнее: погода кусает щёки и носы, а в городе наконец-то всё покрылось снегом. Всего за одну ночь навалило так, что детвора забыла про учёбу у Лары и вся залезла в зимние забавы. От чего чаще обычного пришлось ходить по домам к простывшим детям и лечить их. Сопли, температура, кашли, охлаждения... Стах вернулся с одного такого вызова в комнату отдыха. Она была ей только номинально, по факту это было удобным пространством для совместной работы, обсуждением проблем и болезней жителей. Скидывает пальто на диван и усаживается рядом, вздыхая. Ходить по сугробам и заметённым дорожкам весьма затруднительно, да и жалобный вид детишек вгоняет в тоску. Хочется, чтобы они продолжали быть здоровыми и улыбчивыми.       — Receperint retro, — говорит Бакалавр, отрываясь от стола.       — Пока ты отсутствовал, принесли одного мужчину. Был найден в сугробе неподалёку от «Разбитого сердца», тело всё в порезах, крови потерял так много, что спасать было бесполезной тратой времени. Местные, ut solet, полагают, что Шабнак пришла из Степи. Шабнак, не Шабнак, мне всё равно. Сабуров попросил срочно заняться этим вопросом и сделать отчёт о вскрытии, чтобы он мог начать расследование.       — Я тебя понял, Бакалавр, — негромко отвечает патанатом, уже поднимаясь с дивана. — Раз дело срочное, то прошу меня не беспокоить.       — Naturaliter. К остальным заболевшим я сам схожу.       — Тэр хүн моргт хэвтэж байна уу?       — Станислав, я тебя не понимаю, говори на одном языке со мной.       — Я так же, как и ты со мной.       — Прошу прощения, ерхем.       — Правильно эрхэм. Тебе бы больше попрактиковаться с Артёмом.       — Ты же торопился, если правильно помню.       — Пару минут на тебя можно и уделить.       Станислав уходит в приподнятом настроении туда, где его не будут трогать, лезть в работу и говорить под руку. Морг — его самое любимое рабочее место, где кафельный пол, умеренное освещение и прохлада. Спускаясь в подвальное помещение, вся усталость моментально растворяется. С энтузиазмом он начинает готовиться к невероятно кропотливой и важной работе. Переодевается в халат, фартук и перчатки, чувствуя себя так естественно и привычно, даже когда несёт инструменты к столу для вскрытия.       С обеда до позднего вечера он провёл время наедине с собой. Порезы оказались обычными ножевыми, а драка наверняка была спровоцирована найденным в увеличившихся почках и крови алкоголем. И бедная Шабнак здесь точно ни при чём. Он сшивает тело обратно и возвращает одежду на место, всё равно уважая покойника. Утром его должны забрать на кладбище, а после уже Александр будет разбираться, как и за что был лишён жизни потерпевший. Больше с убитым ему ничего не позволено сделать.       Рубин начал было собираться домой, смывая с рук чужую кровь, переодеваться... Пальто нет. Недолго ходит по моргу, мог положить куда-то случайно, пока не вспоминает, что оставил его в комнате отдыха. Наверное, остальные уже ушли и вправду решили не отвлекать от работы даже коротким прощением. Приходится подниматься из подвального помещения и идти по редко освещённым коридорам. Этого хватает, чтобы дойти до места. Он хочет открыть дверь, но слышит за ней какие-то неестественные звуки. Прислушивается недолго, после чего осторожно приоткрывает. Если там бандиты или ворьё, то без всяких сомнений вступит с ними в бой на знакомой территории. Рубин осторожно заглядывает в полутьму комнаты через небольшую щель. В глаза сразу же бросается пальто. Видно и вправду здесь оставил. Но сразу замечает на нём пару ботинок. Замешательство заставляет отворить дверь шире и увидеть...  Как Даниил лежит на спине, а над ним Артём склонился. Оба в обрывистом поцелуе с негромкими стонами. Бурах плавно качает бёдрами, устроившись между ног лежащего. Стоило ему ускориться, так мужчина под ним стонет сильнее, изгибается весь и руками хватается за свитер, пальцы в него запускает. С дверного проёма плохо слышно, что там говорит Бакалавр так жалостливо, но просьба его выполняется быстро, как и частота шлепков кожи о кожу.       Станислава словно выстрелом в лоб сразило, увидя такую сцену. Вот чем они здесь занимались каждый раз, когда оставались до позднего вечера, а его скорее домой спроваживали под видом отдыха. Стыд, смущение, злость и негодование заставляют его всё же закрыть дверь. Лишь бы не сорваться возле неё, переполненный противоречивыми чувствами к этим двум. Он отходит от двери, смотря только себе под ноги и не знает, как вернулся домой без пальто. Только дрожащее, покрасневшее тело от холода старается согреться в крохотных, по сравнению с собственными, руках часовщика. Тот ладони натирает, чтобы пальцы того сгибаться могли, не перемёрзли и не окоченели.       — Сташ, вроде взрослый, а проблем как от малыша. Где ты одёжку умудрился свою забыть? Где пальто твоё, шапка, варежки? Уже в привычной манере отчитывает его Филин, правда не понимая как тот в мороз прошёлся по улице от работы до дома на другом конце города. В голове не укладывался вообще такой сценарий, от чего спросил осторожно:       — Может ограбил тебя кто? Только скажи, я каждую паскуду из-под земли достану.       — Нет, — отстранённо говорит он, не чувствуя боли от холода. В голове и перед глазами только сцена в больнице, что в оцепенение вгоняет.       — Что нет?       — Нет.       — Пошли, согреем тебя, гулёна, а там я тебе язычок то развяжу, всё мне расскажешь. Подмигивает ему хитро, после чего отводит в бывший зал, ставший скромной часовой мастерской. Незаконченные проекты были то здесь, то там, оставались неподвижными циферблатами, дожидаясь своего ремонта. Часовщик отодвигает рукой мелкие детальки на столе и тут же усаживает за него мужчину. Приносит ему тёплый плед, а чуть позже ставит перед ним кружку с горячим чаем и малиновым вареньем. Садится рядом с ним поближе, почти бок о бок, чтобы приобнять и согреть уже и собой.       — Мне казалось, что такой большой и умный врач знает, что по улице нельзя так разгуливать. Ну давай, рассказывай. Что тебя так впечатлило, а? В глазах видно думы твои тяжкие.       — Я после утренних обходов оставил пальто в общей, — начинает он издалека, чтобы была понятна вся суть и не приходилось потом отвечать на вопросы. — Потом принесли ещё работы в Морг и там я просидел допоздна. Начал собираться домой, но вспомнил, что пальто оставил. Пришлось вернуться за ним, а там... Артём с Даниилом.       — Ты их чуть ли не каждый день видишь, они же слиплись с друг другом аки банный лист с задницей. Так зашёл бы да забрал.       Не всё так просто, Гриша, пойми же. Их ноги были на пальто, сами они лежали, говорили и двигались как-то странно...       — Они сексом занимались, да? — уверенно и без стеснения предполагает самый логичный исход от увиденного за него. — А ты думал, что они наедине книжки заумные читают?       — Да не думал я! — вскипает Станислав, а после поджимает губы. — Я всего лишь хотел домой уйти, а не видеть всего этого.       — А как долго смотрел?       — Что?       — Спрашиваю: как долго смотрел на них? Может, тебе понравилось смотреть за ними?       — Ты в своём уме? Минуту может, да и какая разница? Что ко мне прицепился?       — Рубин, а, Рубин, может ты завидуешь их счастью? А помнишь на вокзале встречали, ах, как же ты смотрел на них, как они це... — ладонь Станислава не дала ему продолжить, пока не убрал её. — А ты рот то мне не закрывай, ишь чего удумал, отвечай давай.       — Да, завидую! И что? И что мне сделаешь? Осудишь? Спасибо, я и сам справляюсь с этим ежедневно, мучая себя несбыточными фантазиями и желаниями. А знаешь, я больше не буду сдерживаться. Если это была проверка на выдержку, то Станислав однозначно её сейчас проваливает. Ему не составляет обернуться в сторону Григория, схватить того за плечи и зажать в хватке. Чтобы не успел опомниться перед тем, как он склоняется над ним, нервно зажмуривая глаза и слепо целуя. Отчаянно и быстро, от чего чуть зубами с ним не сталкивается. Делает он это неумело и напряжённо, расцеловывая губы и щёки, искренне наслаждаясь тем, что всё-таки смог это сделать. Как же приятно переместить руки с плеч выше, пройтись пальцами по скулам, придержать бережно его голову на встречу к поцелуям. С каждым он становится более спокойным и расслабленным, уже задерживаясь куда дольше тех первых мимолётных прикосновений.       Он открывает глаза. И приходит осознание.       Ему нельзя было так поступать. Никогда и ни за что не показывает ему своих настоящих чувств. Не давать знать, что у него есть сердце, способное любить не Лару Равель, что каждый знакомый предлагает связаться с ней узами брака, а Григория Филина. Такого эксцентричного, яркого и находчивого. Думая о нём, всегда вспоминается солнце, которое кажется таким ласковым, но стоит задремать или снять бдительность, то обожжёт кожу. За это он и любит его, как свою противоположность.       — Прости меня, Гриша, зря я это всё. Пожалуйста, забудь это всё, пожалуйста.       С горечью и сожалением отпускает руки, убирает с плечей плед и встаёт из-за стола, готовый бежать. Да куда? Прятаться в ванной, где замок можно вскрыть не то что отмычками, а кухонным ножом? Он не готов встречаться с последствием своих поступков, от чего старается найти себе уединения. Знает, что наверняка разочаровал Часовщика, что тот сейчас схватит рюкзак и уйдёт в ночь, лишь бы не быть с ним рядом.       — Вернись, — произносит рыжий.       Он уже не скалится, старается держаться спокойно, расположить к себе растерянного и напуганного. Патанатом колеблется, но всё же садится обратно на стул, укутывается плотнее в плед и старается не смотреть на него, чувствуя за собой вину за содеянное.       — Знаешь, у тебя на лице всё написано, — ладонь укладывается на большую сгорбленную спину, начинает поглаживать. — Стоит присмотреться и всё становится ясно. Какими глазами на меня смотришь, как стараешься помочь во всём, даже если у тебя это и правда не получается. Знал бы ты, какое у тебя нежное лицо, стоит обнять или погладить по голове. А я такой же. Ласки от тебя всё жду, прикосновения, признания и заботы. Веришь мне?       — Верю, — говорит он на выдохе и всё же поворачивается, приобнимает большой рукой его и к себе прижимает. — Обязательно меня надо было доводить?       — Конечно, — коварно улыбается ему и фыркает. — Думаешь, я не слышал, как уже неделю каждым ранним утром репетируешь признание в любви напротив зеркала? Надо было же тебя подтолкнуть, я мог бы и умереть от старости, пока дождался бы.       — У тебя слишком чуткий сон и большие уши, — с усмешкой говорит патанатом, накрывая второй рукой...       Уже возлюбленного.       Эта мысль жгуче отдаётся в голове, вызывая чуть ли не головокружение от счастья. Не хочется, совсем никак, думать о том, что всё могло быть иначе. Что не было бы ответного признания, не было бы понимания чувств, оставалась лишь бы внутренняя боль, наверняка нашедшая позднее своё привычно кровавое высвобождение. Носом зарывается в рыжие волосы, вдыхает его запах, а после укладывает сверху голову, находит в этом своё успокоение. Дыхание выравнивается, а после начинает накатываться усталость, от чего совсем расслабляется, готовый уснуть вот так: сидя за столом, обнимая любимого и не мечтая о большем.       — Пойдём, тебе бы выспаться хорошо, да пусти, Сташ, никуда я от тебя уже не денусь.       Смеётся негромко, заставляя подняться из-за стола и перейти в соседнюю комнату, чтобы начать подготавливать ко сну. Сам часовщик спать ещё не собирается, но побудет рядом с Рубиным, пока тот не уснёт крепко. Помогает завязки на рубашке распустить, снять рубашку и штаны. Укладывается с ним в постель под бок и переплетается с ним руками и ногами.       — Приходи завтра пораньше с работы, я приготовлю нам что-нибудь особенное.       — Я постараюсь.