Раскрасить небо акварелью

Вид отсюда открывается просто потрясающий — в огромных окнах, протянувшихся от края до края стены, с высоты десятков этажей виден весь город, словно он находится на ладони. Мерло с трудом отрывается от завораживающей картины, оборачивается к столу, за которым сидит отец, и бросает один короткий взгляд на дверь, где должен появиться Карменер. Он позволяет себе опаздывать, что так непривычно, и это, наверное, с чем-то связано, но попытаться добиться от него ответов — нарваться на очередную колкость, которые и без того сыпятся без конца. Карменер будто чувствует, что думают о нём — дверь открывается, внутрь торопливо проникает хрупкая фигура, а Мерло удивлённо приподнимает брови. Вместо любой возможной одежды брат выбирает чёрные узкие брюки и объёмную белую футболку и даже в таком незамысловатом виде выглядит потрясающе. — Ну что ты так смотришь? — первым делом негромко обращается к брату Карменер, опускаясь ровно напротив. — Представь себе, я умею выглядеть прилично. Сейчас удивишься снова, потому что и за столом я умею себя вести. Карменер даже не открывает меню, протягивает его официанту и просит: — Стейк и... — он оборачивается к отцу, раздумывает, мгновение молчит и добавляет: — гранатовый сок, пожалуйста. — Что-то ещё, господин Фурминт? — уточняет у мужчины официант. — Нет, не нужно, — Фурминт мягко улыбается, обращается к сыну и замечает: — А стесняешься так, будто я не знаю, сколько денег ты тратишь на клубы. — Всё равно как-то неудобно у тебя на глазах, в обычное время успокаиваю себя тем, что ты слишком занят, чтобы проверять мои счета, — поясняет Карменер. — Так в чём была причина, чтобы собирать нас здесь? Карменер и правда не догадывается, хотя и рассчитывает на то, что в этот раз всё пройдёт лучше. До приезда Мерло они с отцом тоже встречались хотя бы раз в неделю, чтобы поужинать, и хочется верить, что эта традиция не исчезнет с появлением брата. Пускай даже теперь от него никуда не деться, с его присутствием можно свыкнуться. Хотя бы, как сейчас, игнорировать острый и внимательный взгляд голубых глаз. — Мне хотелось извиниться за то, что случилось в наш первый ужин, — Фурминт звучит так искренне, что ему нельзя не верить. — Мы все были слишком напряжены, и я повёл себя неправильно. Я хотел бы надеяться, что в будущем ваши отношения станут теплее. — Может быть когда-нибудь, — расплывчато откликается Карменер, делает глоток сока, смакует кислый терпкий вкус и неохотно признаёт: — Мне тоже следует извиниться. Но в будущем, пожалуйста, не нужно учить меня, как ребёнка. — Но ты же мой ребёнок. И ведь такие спокойные и даже откровенные разговоры между ними случаются гораздо чаще, чем ссоры, как та, что оставила такое неприятное первое впечатление у Мерло. Фурминт правда старается, чтобы Карменер не забывал, что у него есть отец, сохраняет хоть какую-то близость между ними и выделяет свободное время на то, чтобы встретиться, потому что почти не появляется дома, а Карменер честно пытается понимать, что большего у них не выйдет. Их семья была уничтожена тогда, когда десять лет назад мать молча уехала, забрав с собой старшего сына и даже не взглянув в сторону младшего, которому была так нужна. Он ей оказался не нужен. Потому что на самом деле всё глубже. На самом деле их семья была уничтожена тогда, когда Карменер родился. — Расскажите, как у вас дела, — просит Фурминт, заметив, как мрачнеет Карменер, а тот внезапно отзывается: — Не знаю, сказал ли тебе Мерло, но он теперь занимается с нами, — Карменер видит, как вытягивается лицо отца, и продолжает: — Да, я тоже не знаю, как так вышло, но, видимо, дело не в твоём воспитании. Может, генетика? И улыбается. Улыбается широко, хитро щурясь, скрывая за густыми ресницами голубые глаза, а Мерло думает о том, что ему нужно улыбаться чаще. Карменеру идёт улыбка. Он, и без того красивый, становится ещё красивее, когда с лица пропадает его извечная мрачность. — Ты плохо на него влияешь, — тяжело вздыхает Фурминт, а Карменер вопреки ожиданиям брата смеётся. — Хотя до тебя ему всегда будет далеко. — Звучит как вызов, хочешь, чтобы я постарался над ним? — Карменер прячет улыбку за бокалом, в котором налит сок, и следит за тем, как при малейшем движении алая жидкость обтекает стенки сосуда. — А вообще дела нормально, как обычно. С учёбой порядок, параллельно готовлюсь к экзаменам. — Что касается университета... — начинает Фурминт и осекается под строгим взглядом сына. — Отец, пожалуйста, — устало просит Карменер. — Если я что-то решу, я скажу, а пока давай будем довольствоваться тем, что твой сын в очередной раз занимает первое место в общем рейтинге. Я уважаю то, как ты относишься к своему делу, но правда пока не уверен, что хочу заниматься тем же. У тебя вон Мерло есть. А сейчас оказывается очень удобным наличие старшего брата, у которого хотя бы из-за возраста больше прав на наследование бизнеса. Фурминт обращается к Мерло, узнаёт о его делах и успехах, пока Карменер использует освободившееся время в качестве небольшого отдыха. Он пробует поданное мясо, едва ли прислушивается к разговору и больше внимания уделяет виду из окна. На город только-только начинают опускаться сумерки, и это, конечно, выглядит потрясающе. С такой высоты едва ли удаётся разглядеть и машины, и людей. Между этим миром и Карменером всегда будет огромная пропасть. И даже сейчас привычка держать всё под контролем оказывается сильнее остального. Фурминт извиняется, встаёт и отходит, чтобы ответить на звонок, а Карменер позволяет себе ответить на внимательный и мягкий взгляд. Ни разу Мерло не смотрел иначе. Эта его доброта может восприниматься остальными слабостью. Должен быть кто-то, кто его защитит. Но этот же кто-то должен оценить то, что может дать Мерло. Карменер не подходит, он этого просто не заслуживает. — Знаешь, тебе очень повезло, — внезапно начинает Мерло. — Если бы ты оказался в моей ситуации, не думаю, что маме было бы дело до твоих желаний. Она... очень изменилась. — Но ты всё равно любил её? — это именно вопрос. — Скорее помнил тот образ, который видел десять лет назад, — уклончиво и неохотно. — В этом мы с тобой похожи. — Отвратительная черта, от которой нам обоим стоило бы избавиться, — сейчас всё вокруг располагает к искренности. — Как ты справился с тем, что она умерла? Мерло хмурится. Вопрос сложный, ответ не легче, а Карменер может как принять, так и осудить абсолютно любую его позицию. С ним никогда не угадать. И единственный вариант — продолжать акт откровенности. — Я... — и всё равно это трудно, — за два года успел смириться с тем, что она не вылечится. Прости, это, наверное, ужасно звучит. — Это нормально звучит, — отмахивается Карменер, а Мерло поднимает удивлённый взгляд и внимательно ловит каждое слово. — Может быть, даже хорошо. На тебя даже слишком много всего свалилось, и должно быть трудно с этим справляться. Если бы ещё и её смерть стала неожиданностью, было бы гораздо хуже. — Звучишь так, будто хочешь мне помочь, — грустно усмехается Мерло. Карменер не меняется в лице, но что-то в его взгляде, что мерцает там с самой первой встречи, говорит о том, что Мерло совсем не ошибается. Но вслух звучит иное: — Мне жаль тебя разочаровывать, но не строй на мой счёт лишних ожиданий, — тускло просит он. — Я не в состоянии помочь себе, о какой помощи другим может быть речь? А ты, — предугадывает он ответ, который почти срывается с губ, — не в состоянии помочь себе. Поэтому не думай о том, чтобы брать на себя ответственность за ещё кого-то. Тебе нужно заботиться о себе, Мерло. Понимаешь? — Беспокоишься обо мне, братик? — издевательски улыбается Мерло, полностью копируя при этом манеру Карменера, а тот морщится с такой откровенной брезгливостью, что старший не сдерживается и тихо смеётся. — Не делай так больше. Фурминт возвращается на место, ещё раз извиняется и готовится продолжать, внутренне очень радуясь тому, что дети не успели убить друг друга за время его отсутствия, как Карменер оборачивается к нему и ошарашивает вопросом: — Так когда, говоришь, ты познакомишь нас? — будничным тоном интересуется он. — Вы, вроде, знакомы? — улыбается Фурминт, надеясь, что одной шутки хватит для того, чтобы перевести тему — он прекрасно догадывается, к чему вопрос. — Нет, я о твоей женщине, — невозмутимо поправляет Карменер. — Ладно, возможно, о мужчине, но я помню, с каким трудом ты принял то, что мне нравятся парни, и вряд ли могу представить... — Боги, Карменер, замолчи, — жалостливо просит Фурминт. — Откуда ты вообще знаешь? — Думаешь, я совсем дурак? — обижается его младший сын. Именно так Фурминт и думал, а теперь хочет понять, в какой момент Карменер догадался. Судя по взгляду и вопросу, давно. Может быть, он знал всё с самого начала. Непонятно только, почему не спросил раньше. — Я не был уверен, что ты нормально это воспримешь, — мнётся Фурминт. — К тому же, после того, как ты отреагировал на появление Мерло... — Самый успешный и богатый человек в стране скрывает свою женщину от семнадцатилетнего сына, — хмыкает Карменер. — Я не буду устраивать тебе сцен, если ты решишь нас познакомить. Ты — взрослый человек, с чего мне возмущаться? — Приятно слышать, — улыбается ему Фурминт. — Мне нужно ехать, справитесь без меня? Карменер кивает, и Мерло повторяет за ним. Они коротко прощаются, Фурминт уходит, оставив детей одних, а те недолго сидят за столом, молчат и думают каждый о своём. Карменер допивает сок, по итогу почти не притрагивается к еде, просит счёт и поднимается из-за стола. Мерло, привычно прицепившись к нему, встаёт следом. В огромном торговом центре на этажах ниже располагаются бутики с одеждой. Карменер бегло осматривает брата, но терпеливо молчит, хотя хочет что-то сказать. И молчание это какое-то неправильное. В молчании между ними каждый раз чувствуется напряжение, чувствуется что-то невысказанное, повисшее в воздухе, готовое сорваться и, словно лезвие гильотины, отсечь голову их шаткому миру. — Хочешь зайти? — внезапно предлагает Мерло. Он знает, что Карменер любит покупки — по обилию вещей дома тяжело не понять, как тому нравится приобретать что-то новое, составлять образы и смешивать одежду так, что нужна поразительная смелость, чтобы её носить. Карменер удивлённо таращится на него и глупо уточняет: — Куда? — Что-то купить, — короткий кивок в сторону магазина, о котором Мерло не имеет ни малейшего понятия. — Тебе ведь нравится. — У меня гардеробной не хватает, чтобы свои тряпки хранить, — хмуро отзывается Карменер, не планируя продолжать разговор, но Мерло и его упрямству можно только позавидовать: — Можешь выбрать что-то мне, — предлагает он. — Ты ведь в этом явно понимаешь больше, чем я. — Шутишь? — А почему это должно быть смешным? — и правда не понимает Мерло. Карменер выжидает — секунду, две, три. Ждёт хоть чего-то, но брат с его открытым и чистым взглядом ничего и не говорит, готовый принять любое решение, но надеющийся на одно конкретное. Карменер молчит, недолго думает, а в конце концов сдаётся. Он оборачивается к кнопкам этажей, нажимает на тот, который они будут проезжать следующим, и, стоит дверям раскрыться, направляется по маршруту, который уже выстраивает у себя в голове. Он знает этот центр наизусть и способен ориентироваться здесь с закрытыми глазами. — Господин Карменер, — искренне улыбается ему девушка, стоит пересечь порог магазина, и торопится навстречу, — давно Вы к нам не заходили. Желаете что-то конкретное или просто гуляете? Сейчас в магазине на удивление никого нет, но даже так Карменер просит на всякий случай закрыть его для них двоих и мгновенно углубляется в рассказы о том, что именно они ищут. Мерло, уверенный в том, что ни слова не поймёт, предпочитает просто замереть неподалёку, но его не оставляют в покое ни на минуту. Скоро Карменер дёргает его за собой и за рукав тянет в сторону примерочных, сам падает на диванчик, а брату указывает на кабинку. Приветливая девушка, консультирующая их, оказывается рядом с кучей вешалок так быстро, будто успевает разделиться на сотню своих маленьких копий. — Боги, зачем так много, а если я не справлюсь..? — растерянно бормочет Мерло, пока девушка ловко развешивает всё внутри. — Предпочтёшь, чтобы с тобой в примерочной закрылся я или она? — слышит его жалобы Карменер. — Сам напросился, никто не обещал, что будет легко. Мерло едва справляется с тем, чтобы разобраться в бесконечной одежде, где, оказывается, всего два цвета — белый и чёрный. Он вздыхает и пыхтит, но легче вообще не становится, брат не приходит на помощь, и приходится выбирать самому. Постепенно становится чуть понятнее. Проходит минут десять, прежде чем Мерло приоткрывает дверь и выглядывает наружу. Уже за мгновение до этого возникает странная уверенность, что Карменер посчитает его выбор ужасным. И дело не в Карменере. — Подожди, я сфоткаю и отправлю Шардоне, будем над тобой смеяться, — бросает Карменер, только потом отрывается от телефона и вздыхает, видя, как расстраивается Мерло. — Да шучу я, кому ты нужен? Он поднимается с дивана, делает шаг вперёд и останавливается, чтобы взглянуть на образ с расстояния. Мерло чувствует себя неуютно под долгим изучающим и внимательным взглядом. Лицо Карменера не выражает ничего. Он смотрит около минуты, цепляясь за каждую деталь, только потом приближается, осторожно касается тонкими пальцами воротника рубашки и поправляет его. Оттуда же пальцы скользят чуть ниже, совсем немного ослабляют галстук, касаются плеч, чтобы поправить пальто, а после Карменер отходит назад и задумчиво роняет: — С другой стороны, может, ты и ничего. И врёт. Мерло поверит, но Карменер себе не верит даже на мгновение. «Ничего» — слишком мало. Мерло выглядит потрясающе. На нём идеально смотрится всё — белая свободная рубашка, чёрные брюки, жилет, галстук и пальто, небрежно наброшенное на плечи. Чисто символически его поддерживает тонкая цепь, прикреплённая к пуговице. Больше ничего и не нужно. Чёрный и белый — два цвета, в которых Мерло, оказывается, неотразимо красив. Карменер даже забывает, как дышать, и вновь зависает. — Не смотри на него, я ревную, — бросает он, когда рядом оказывается продавщица, а она, стеснительно улыбнувшись, покорно отворачивается. — Ну как? — Мерло не понимает, насколько это «ничего» хорошо. — Мы возьмём, попробуй остальное, — кивает Карменер и, пока Мерло возвращается в примерочную, просит себе воды. Мерло идёт всё. Карменер с одной стороны раздражается, потому что обычно на то, чтобы найти себе одежду, тратит очень много времени, с другой восхищается, потому что Мерло создан для того, чтобы носить именно такой стиль. Он пробует ещё несколько образов, постепенно смотрит на себя в зеркало смелее и смелее, и эта смелость подкрепляется тем, что с каждым разом Карменер реагирует всё более заинтересованно. Они выбираются из магазина только часа через полтора, когда вымотанный и измученный Мерло готов молить о пощаде. — Спасибо, — улыбается Мерло, благодаря то ли за то, как они провели время вместе, то ли за то, что пытка наконец закончена. Карменер в ответ кивает, прислоняется к стенке лифта, заранее вызывает такси и устало прикрывает глаза. Он только сейчас понимает, как устал после учёбы, ужина и долгого выбора одежды. Ноги вновь нестерпимо болят, бинтов рядом не оказывается, потому что он совсем не рассчитывает на подобную прогулку, и словно вслед за суставами начинает раскалываться голова. Но Мерло улыбается, и эта улыбка кажется Карменеру важнее того, что происходит с ним. Карменер снова опускается на сидение позади. Мерло не успевает удивиться, когда брат оказывается рядом, а тот просит водителя убавить музыку, оборачивается к Мерло и извиняющимся тоном произносит: — Прости, я бы не стал тебя беспокоить, но у меня просто так болит голова, можно я..? — Хочешь лечь? — догадывается Мерло. — Ложись, конечно. — Спасибо, — лёгкий кивок. — Я постараюсь не беспокоить тебя, правда. Карменер устраивается на чужих ногах, лицом утыкается в сложенные руки и шумно выдыхает. Он вздрагивает, когда ласковые пальцы гладят волосы, но не пытается избавиться от прикосновений. Это оказывается удивительно приятно. Наконец, пускай и совсем ненадолго, только то время, что они едут до дома, Карменер сможет поспать. После очередной бессонной ночи это кажется спасением. Мерло мягко улыбается тому, как в последние несколько дней это становится их маленькой традицией, откидывается на спинку кресла и любуется ночным городом, изучая его и открывая для себя день за днём. Карменер почти мгновенно засыпает, сам просыпается на подъезде к дому, но не показывает, что уже не спит. Хочется воспользоваться возможностью и не выныривать из этой всепоглощающей нежности ещё хотя бы недолго. Становится легче. После каждого взгляда, слова, прикосновения. Мерло исцеляет только своим присутствием. Отступает всё, что долгие семнадцать лет грызло душу, но Карменер нарочно не позволяет себе этого спасения, потому что не сделал ничего, чтобы его заслужить. Достаточно никогда не будет. Признать, что уже достаточно, значит перестать стремиться к лучшему. И он сбегает. Снова. Он уже сбился со счёта. Карменер выбирается из машины, спокойно, даже слишком, лишь бы не показать страха, добирается до дома, ощущая внимательный взгляд меж лопаток, и тормозит только на ступеньках, когда слышит позади: — Правда было очень здорово, спасибо, — ещё раз благодарит Мерло. Карменер молчит. Он продолжает подниматься, шагает к себе твёрдо, уверенно, заходит в комнату, закрывает дверь, прислоняется к ней спиной и ощущает, как теряет все свои маски, как всегда происходит, стоит остаться наедине с собой. Он громко сглатывает, не пытается бороться с подступающей печалью, сдаётся ей и вместе с тем сдаётся своей честности. Так ведь нельзя. Плохо ведь не потому, что это вина Мерло. Плохо потому, что Карменер не хочет признавать, что с Мерло ему лучше. Но проходит так мало времени, а Мерло уже становится необходимостью. За дверью раздаются знакомые неспешные шаги, и Карменер понимает, что Мерло идёт к себе. Он, опасаясь передумать, дёргает дверь, делает шаг в коридор, только миг смотрит на удаляющуюся фигуру, а потом нерешительно зовёт: — Мерло, — и, стоит тому обернуться, кивает: — было неплохо. Спасибо. — Правда? — широко улыбается Мерло. — Тогда сходим куда-нибудь ещё вместе? — Может быть, — неопределённо кивает Карменер и скрывается у себя. Он злится на себя. Карменер проходит глубже в комнату, мягко треплет Пино, опускается на кровать рядом с ней и, утонув в огромном одеяле, вздыхает. Чувство внутри такое странное, новое, ещё пока непонятное, но тёплое. Тёплое настолько, что хочется согреться и не страшно сгореть. Может быть, дело в том, что оно связано с Мерло, а он никогда не причинит вреда брату. — Было неплохо, — передразнивает самого себя Карменер. — Фу. И чего я разговорился вообще? Мерзость какая, больше никогда. А вслед за этим следует глупая улыбка. Потому что Мерло тоже улыбался. Улыбался так красиво, искренне и нежно. Потому что между ними никого нет и не может быть. Потому что так, как на него, Мерло не будет смотреть ни на одного из своих друзей. Они ведь и не могут быть друзьями. Они ближе, а связаны были ещё семнадцать лет назад. Где-то рядом о себе напоминает телефон. Карменер на ощупь находит его, щурится от яркости экрана, открывает последнее сообщение и недолго смотрит на фотографию, где Шардоне прижимается губами к щеке Асти. Карменер поджимает губы, отправляет несколько смайликов, изображающих тошноту, а следом короткое «фу», а в ответ из неразборчивого набора букв складывается смех Асти. И то тепло, которое Карменер чувствует, когда общается с ними, совсем иное. Его понять гораздо легче. А понять то, что у них с Мерло, пока кажется невозможным.