Раскрасить небо акварелью

В зале, оборудованном для репетиций, негромко играет знакомая музыка. Становится любопытно. Мерло приоткрывает дверь, боясь помешать брату, заглядывает внутрь и всё ещё колеблется между тем, чтобы зайти, и тем, чтобы бесшумно скрыться, как видит фигуру, которой здесь быть просто не может. Рислинг оборачивается к нему, приветливо улыбается и призывно машет рукой, и теперь сбежать, оставшись незамеченным, уже не выйдет. Тогда Мерло входит внутрь, прикрывает за собой дверь, чтобы звуками не помешать никому снаружи, и кивает в знак приветствия. — Как-то даже не ждал тебя тут увидеть, — роняет вслух Мерло. — Не в плане, что... ты понял. — Понял. А мне до сих пор сложно принять, что вы в самом деле братья, — неловко пожимает плечами Рислинг. — Карменер никогда не говорил о тебе. При всём желании продолжить разговор не выйдет. Дверь вновь распахивается, на этот раз заходит Карменер, бросает короткий взгляд на брата и обращается к Рислингу: — Ты почкованием размножаешься? — хмуро интересуется он. — Я вас вдвоём не оставлю, иначе вернусь, а тут вы наплодились. — Я думаю, если дело дойдёт, вряд ли мы будем использовать в качестве способа размножения почкование, — невозмутимо роняет Рислинг, а Карменер в ответ на это заливисто смеётся. — Этого я и боюсь, — он кидает на пол два свёртка с бинтами, сам опускается рядом и неожиданно предлагает: — Позанимаешься с нами? Мерло быстро оглядывается по сторонам, словно кроме них троих тут есть кто-то ещё, к кому был обращён вопрос, и несмело уточняет: — Я? — Нет, я, — саркастично отзывается Карменер. — А этот кто-то, к кому я обращаюсь, с нами в одной комнате? Ты, конечно, кто ещё? Мерло пока не решил, но помочь в любом случае нужно. Он опускается рядом с братом и, даже не спрашивая его разрешения, тянется к бинтам. Карменер привычно хмурится, но пересиливает себя и позволяет закрепить их на лодыжках. Плотная ткань крепко стягивает ноги и фиксирует суставы, на какое-то время откладывает боль и уменьшает вероятность получения новой травмы, а Карменер сразу возвращает обувь на место, поднимается и тихо произносит: — Спасибо, но тебе необязательно. — Но я хочу, — мягко поправляет Мерло. — Мне не сложно помочь тебе. Аргументов для контратаки не находится, «я хочу» звучит слишком приятно, но внешне Карменер этого не высказывает — только на мгновение теплеет взгляд. Он, переместившись к зеркалу, прислоняется к нему спиной и садится так, чтобы Рислинг оказался ровно напротив. Мерло не находит себе других занятий, которые были бы важнее незапланированной репетиции, и остаётся с ними. Карменер неуловимо, но уже почти привычно превращается в строгого и внимательного тренера, а его глаза цепко впиваются в замершие фигуры, словно коготки. — Давайте, красотки, развлекайте меня. — Смеяться будешь? — уточняет Рислинг. — Буду, — серьёзно кивает Карменер. — Над глупыми вопросами начну прямо сейчас. И, как это обычно бывает, в долгих репетициях теряется счёт времени. Они двигаются сначала без музыки, вспоминают и вновь оттачивают движения, потом Карменер подключает звук, долго разъясняет самые мелкие ошибки, на которые Мерло даже не обратил бы внимания, и исправляет всё, что только можно исправить. С каждым разом у Рислинга выходит лучше и лучше, а, услышав после очередного раза внезапное «хорошо», он и вовсе вытаращивается так, словно это первый раз, когда Карменер его хвалит. Мерло почему-то думает, что Карменер в самом деле редко отмечает успехи и гораздо чаще указывает на ошибки. «Если кто-то ошибётся, Карменер будет считать, что это его вина» — вспоминает он недавний разговор. А ведь до фестиваля всего две недели. Мерло вспоминает об этом совершенно внезапно и больше уже не может отделаться от этой мысли. Пока у остальных расцветает предвкушение, у Мерло внутри растёт какое-то нехорошее предчувствие, будто что-то точно пойдёт не так. Подставлять команду и Карменера, который и без того с трудом идёт навстречу, совсем не хочется. Задумавшись, Мерло двигается совершенно машинально, позволяет телу вести себя так, как оно уже привыкло, и едва следит за собственными действиями. С тем, чтобы наблюдать, прекрасно справляется Карменер. Стоит мелодии закончиться, он оказывается рядом и предлагает: — Отдохнёте? — он намеренно обращается сразу к обоим, хотя Мерло уверен, что предложение поступает только из-за него. Мерло не успевает отказаться — Рислинг, будто того и ждал, опускается на пол и растягивается во весь рост, решая всё за них двоих. Выбора не остаётся. Карменер задерживает взгляд на брате, долго раздумывает, рассматривая его без малейшего стеснения, и внезапно, видимо, в редчайшем приступе хорошего настроения, расщедривается на похвалу: — У тебя хорошо выходит, — коротко и скупо. — А меня похвали, — просит Рислинг, пользуясь случаем. — Люблю, когда ты говоришь, что тебе нравится. — Это было один раз, и почему ты думаешь, что я не сделал это просто из жалости? — сухо интересуется Карменер. Мерло кажется, что он не совсем улавливает суть разговора, но парни явно понимают, о чём они — Рислинг громко смеётся, нисколько не обиженный чужим холодом, и не двигается с места, боясь, что тогда придётся продолжить репетицию. Карменер, больше не смотря в сторону брата, тихо включает какую-то песню, явно не из тех, что исполняют они, и опускается на пол. Мерло приходится последовать их примеру — отдых он воспринимает с большим удовольствием, но показывать брату то, что устал, он совсем не хочет. С чего-то слишком важным становится его одобрение. Отдых затягивается — сначала Карменер думает, что хватит десяти минут, но в итоге они не встают почти час, потому что после первых пяти минут тишины Рислинг начинает рассказывать историю за историей и не умолкает, видя, что наконец находится благодарная публика — Мерло действительно интересно его слушать. Они обмениваются шутками, с энтузиазмом комментируют каждую историю друг друга, и это первый полноценный разговор между ними со дня знакомства. Карменер, зажатый между ними и оказавшийся невольным слушателем, ощущает себя лишним на этом празднике жизни. Он не произносит ни слова и только вслушивается в то, что говорят другие. И почему-то внутри зарождается такое странное раздражение. — Ладно, пора домой, — решает Рислинг, понадеявшись на то, что после долгого разговора Карменер не продолжит свою пытку. — Не останешься на ужин? — от младшего из братьев предложение звучит больше из вежливости. — Так ты же не ужинаешь? — удивляется услышанному Рислинг. И безобидный вопрос не предвещает ничего особенного, а потому никто не ждёт того, что происходит дальше. — А вы и без меня неплохо спелись, — бросает Карменер раньше, чем думает, и, сообразив, как это звучало, исправляется: — В плане, вы-то ужинаете. — Мне рядом с тобой кусок в горло не полезет, — от Рислинга это звучит очень жалостливо, а Карменер тут же добивает: — Ничего, связанного со мной, тебе в горло не полезет, не переживай, — насмешливо улыбается он. Братья не провожают гостя. Карменер встаёт только после того, как тот уходит с обещанием не заблудиться в особняке, гасит основной свет в зале и выключает музыку, но собирается без особенного желания. Причин оставаться здесь у него нет, кроме одной. Эта причина ковыряет спину жалостливым взглядом, грустно вздыхает и молчит. Карменер и правда рассчитывает сбежать, только бы не сделать вновь что-то, в чём Мерло будет совсем не виноват — для него всё давно осталось в прошлом, и это правильно. Неправильно то, что прошлым живёт Карменер. Он делает шаг к выходу, как позади звучит приятный голос: — Может быть, ты позанимаешься со мной ещё? — просит Мерло. — Зачем это? — просьба действительно неожиданная, и Карменер удивляется вполне искренне. — Осталось только две недели, и я не хочу вас подвести. Карменер прикусывает губу и молчит, не оборачиваясь. Он ощущает себя упрямым ребёнком. В нём вновь схлёстываются старые обиды и такая ненавистная, но твёрдая справедливость, и, как и всегда, перевес на стороне второй. Поэтому приходится честно сказать: — Если бы я думал, что ты можешь нас подвести, я бы не допустил тебя до этого выступления, — роняет он. — Не нужно сегодня больше заниматься, перенапряжение никому не идёт на пользу. Отдыхай. — Тогда давай просто поговорим? — не теряет надежды Мерло. — А тебе не хватило разговоров? — и Карменеру самому непонятно, что мелькает в его голосе. Он на секунду прикрывает глаза, глубоко вздыхает и мысленно за одно мгновение успевает оскорбить себя столько раз, сколько никто и никогда не пытался зацепить его вслух. А потом все мысли вытесняются одной, крутящейся на повторе — он сам хотел этого разговора, и неважно, о чём, а теперь бежит от него, потому что он — упрямый идиот. — Давай поговорим, — соглашается Карменер, возвращается на место и садится напротив Мерло, в точности повторяя его позу. — О чём? Между ними совсем небольшое расстояние — согнутые колени могут при любом неосторожном движении коснуться друг друга, а вместе с ними соприкоснутся и ладони, лежащие поверх. Мерло засматривается на красивые тонкие пальцы, на которых даже сейчас можно разобрать следы от любимых колец, которые Карменер носит всегда, когда располагает случай, и не сразу спрашивает: — Почему Рислинг не ведёт себя так с другими ребятами? — Почему с другими он не шутит свои заразные пошлые шутки и не трещит часами о том, какое интересное у него было детство? — уточняет Карменер больше для того, чтобы отсрочить ответ. Он не уверен, что должен рассказывать, хотя и тайны особой тут нет — достаточно немного наблюдательности, чтобы понять, и Мерло наверняка рано или поздно догадается сам. — Они с Ширазом и Шененом одноклассники, — сразу поясняет он. — С Рислингом и Ширазом я познакомился одновременно, когда мы только собирались, а Шенен перевёлся к ним позже. Он стал сближаться с Ширазом, постепенно они вытеснили из своей компании Рислинга, его это очень ранило, и всё едва не закончилось тем, что мы могли бы кого-то потерять. Я, если честно, с какой стороны не посмотри, не хотел терять Рислинга, — признаётся Карменер. — Кроме того, что я на его стороне, он очень способный на самом-то деле. Но он попросил, чтобы всё осталось так, как есть. А впечатления с того времени никуда не делись, вот он и не пытается лишний раз контактировать с ними. — Прости, мне не стоило лезть не в своё дело, — искренне извиняется Мерло, которому нужно время, чтобы переварить всё то, что он услышал. — Дело и правда не твоё, но интересно же, — хитро улыбается Карменер. — Спрашивай, что захочешь. И неужели можно прямо всё-всё? Мерло удивлённо хлопает глазами, но Карменер, кажется, вполне серьёзен. Тогда из всех возможных вопросов звучит: — А вы с Рислингом тогда в клубе..? — он подвисает, не заканчивая. — Ничего особенного, обычный пьяный поцелуй. — И вы..? — Мерло, у тебя вызывают какие-то сложности разговоры на тему секса? — в сочувствующем голосе столько явной насмешки. — Да, и мы спали один раз. — Один? — переспрашивает Мерло, напрочь проигнорировав первую часть речи. — Я ни с кем не сплю дважды, — уточняет Карменер. Это уже вряд ли требует комментария, и Мерло молчит, пока в голове укладывает по полочкам услышанное. Кажется, что чего-то не хватает. Должно быть что-то ещё, что поставит точку в этом разговоре и позволит переключиться на что-то, может быть, не столь личное и подробное. А возможно и наоборот — их разговоры каждый раз слишком непредсказуемы. — Ты не думаешь, что он мог воспринимать тот раз не так, как ты? — и это не обвинение, а только попытка понять. — Я знаю, что в этом вопросе у нас разногласий не было, — усмехается Карменер и добавляет: — Ты сам-то ещё не понял, в чём была проблема? Он же по уши влюблён в Шираза. Мерло об этом и не думает, а теперь вспоминает каждый тоскливый взгляд и тяжёлый вздох Рислинга, обращённый к, как оказалось, бывшему другу. Он растерянно кивает и чувствует себя неуютно под внимательным взглядом, словно Карменер в следующую секунду обязательно спросит что-то, что перечеркнёт всё хорошее, произошедшее сегодня вечером. То ли Мерло его переоценивает, то ли именно сегодня Карменер решает ничего не портить, но по итогу его вопрос оказывается почти безобидным: — Раз уж ты спрашивал у меня такие вещи, — хитро щурится он, — расскажи и ты мне что-то о своих отношениях или интрижках, что у тебя там было. На красивом лице быстро появляется румянец — сколько Мерло не пытается удерживать внешнюю невозмутимость, у него просто не получается контролировать это. Карменер склоняет голову к плечу и ждёт, а Мерло поднимается и, торопливо шагая к выходу, бросает: — Чисто технически я ничего такого спросить у тебя не успел, ты мне сам всё растрепал, — отмахивается он, а позади раздаётся весёлый смех. — Было бы чего стесняться, братик, — хмыкает Карменер, но выключает последние горящие лампы, прикрывает дверь, и наверх они поднимаются уже вместе. Карменер отказывается от ужина, а Мерло и не настаивает, зная, что вместо бесполезных споров просто появится в его комнате с едой. Через полчаса, когда он добирается до спальни брата, его там уже не оказывается, только в знак приветствия поднимает голову с постели Пино, а Мерло прикрывает дверь и раздумывает. Сбежать, прокравшись мимо и оставшись незамеченным, просто не вышло бы, да и пройти вниз можно только через гостиную. Тогда Мерло, не видя никакой проблемы в том, чтобы в очередной раз прибегнуть к чужой помощи, спрашивает у прислуги, где можно найти брата, и ответу почему-то даже не удивляется. На крыше думается легче и не только об учёбе. В комнате всё завалено книгами, тетрадями и заданиями, а здесь пусто и спокойно. Карменер, усевшись прямо на жёсткой поверхности крыши, склоняется над низким столиком, едва доходящим ему до середины голени, и уже в который раз перечёркивает что-то в блокноте. Ему не нравится ничего из того, что выходит. Сзади негромко хлопает дверь, Карменер понимает, что во всём особняке только один человек может сюда прийти, потому что ему приказывать нельзя, и не оборачивается. На плечи опускается мягкий плед, а вокруг распространяется необычный аромат. Карменер узнаёт сочетание и убеждается в своих догадках, когда вслед за прикосновением ткани на стол с тихим стуком становится небольшой поднос, где приковывает к себе взор чашка с чаем — липа и мёд. Мерло негромко предупреждает: — Я не буду мешать, сейчас уйду, просто чтобы ты не замёрз, — говорит он. Мерло в самом деле уходит обратно. Карменер оборачивается, мгновенно забыв обо всём, о чём думал, и смотрит вслед. Он тихонько зовёт: — Мерло, — Карменер не уверен, что хочет, чтобы брат услышал, но тот слышит и оборачивается с вопросом в больших голубых глазах. «Не нужно использовать любую мелочь как попытку сблизиться со мной. Я не хочу видеть тебя, я не хочу говорить с тобой, я себя ненавижу из-за того, что не могу забыть старого тебя, а ты этой своей заботой только больше меня путаешь». И эти мысли тут же оказываются вытеснены другими. «Неважно, какой будет предлог, приходи ещё. Приходи ко мне, говори со мной, сиди со мной, просто будь рядом, потому что я не выношу одиночества, но и других не выношу, а с тобой ничего этого нет». — Ты можешь остаться, если хочешь, — роняет Карменер и отворачивается. Мерло, само собой, возвращается к столу и опускается рядом, а Карменер двигается ближе и, не проронив ни слова, накрывает его пледом, разделяя тёплую ткань меж ними двоими. Карменер обращается к тексту и беспокойно стучит ручкой по столу, стараясь хоть сколько-то сосредоточиться, а Мерло украдкой бросает взгляд на исписанные листы и пытается, прищурившись, вчитаться в текст. Невзаимны мои чувства, так похожи на искусство. Мажешь краской по бумаге от обрыва в полушаге. Твой любой удар приму, и понять бы самому — Для чего и почему я всегда тебя люблю? — Совсем не похоже на то, что вы исполняете, — делится впечатлениями Мерло, не успев дочитать до конца. — Это Рислинг написал, он же большинство текстов пишет, — растерянно откликается Карменер. — Не знаю только, что мне с этим делать. Это... слишком личное, чтобы... Чтобы делиться этим с Ширазом или Шененом. Мерло понимает, тем более после того, как услышал сегодня их историю. Даже если все всё прекрасно поймут, это не значит, что они должны исполнять то, что написано конкретным человеком для конкретного человека. — Может быть, предложить Рислингу записать её одному? — единственное, что приходит в голову. — Наверное, так и сделаю, — соглашается Карменер. А после он, не прикрываясь больше ничем, не сваливая свои желания на алкоголь или плохое самочувствие, наклоняется к Мерло и осторожно укладывает голову на чужое плечо. Мерло не дышит. Он не двигается, чтобы ненароком не спровоцировать Карменера отстраниться, и притворяется мебелью, лишь бы не посидеть так ещё немного. Красные волосы закрывают собой лицо. Мерло осторожно уводит взгляд в сторону брата, а тот цепляет пальцами прядь и задумчиво роняет: — Думал, может, перекраситься? — Твоё дело, конечно, — не пытается отговорить Мерло, — но тебе ни один цвет не пойдёт так, как красный. — Если ты так думаешь, тогда не буду, — легко соглашается Карменер. — Но цвет освежить надо. Если захочешь, можешь со мной съездить. Солнце медленно опускается на линию горизонта, окрашивая всё вокруг в самые разные оттенки розового и жёлтого. Выглядит это завораживающе. Мерло, пользуясь случаем, позволяет себе больше, чем в любой другой день — пальцами осторожно касается чужой ладони, будто бы только для того, чтобы повернуть её и ближе рассмотреть маникюр, а на самом деле оглаживает нежную кожу тыльной стороны и стирает из головы любые мысли. Он совсем слабо кивает: — Захочу. Карменер отрывается, будто бы между ними только что ничего не было, потягивается и возвращается к исписанным тетрадям и блокнотам, где на каждой странице целые тексты или пока только заметки, которые когда-то обязательно станут шедеврами. Он где-то что-то поправляет, где-то подчёркивает, чтобы в дальнейшем обратить внимание, а где-то совершенно разные отрывки соединяет между собой, создавая что-то новое, необычайное и пропитанное искренней любовью к своему делу. Мерло просто не представляет его иначе, без музыки или за любым другим занятием. — А ты что-то пишешь? — спрашивает Мерло, потому что правда интересно. — Редко, — сосредоточенно отзывается Карменер. — Иногда, бывает, редактирую то, что пишет Рислинг, как сейчас, а полностью... полностью я написал только «сумрак». Мерло помнит эту песню. За две недели он успел послушать всё, что записывали группа и её отдельные участники. По смыслу «сумрак» была первой подростковой влюблённостью, мягкой и успокаивающей, но почему-то совсем не выходит представить того, для кого она могла бы быть написана. — Почему-то мне так и казалось, — кивает Мерло. — Вот такой я предсказуемый, — в мягком голосе слышна беззлобная усмешка. — Совсем нет, — тут же спорит Мерло и уже через мгновение добавляет: — Но так только лучше.