Раскрасить небо акварелью

Музыка здесь должна быть достаточно громкая для того, чтобы заглушить любые звуки, которым следует остаться между ними двумя. Длинные пальцы впутываются в короткие волосы, жёстко сжимают их и тянут ближе. Карменер толкается навстречу, ударяется затылком о стенку кабинки и глухо стонет, не скрываясь намеренно — ему абсолютно плевать, кто и что услышит и подумает. Всё, происходящее внизу, лишает остатков самообладания, а ноги подкашиваются от того, как удовольствие волнами разливается по телу. Руки потряхивает и тогда, когда Карменер выбирается из кабинки и перед зеркалами приводит себя в порядок. Он одёргивает на себе короткий топ, не с первой попытки застёгивает ремень на чёрных брюках и поправляет смазавшийся макияж. Всё это уже привычно и не занимает много времени. На диванчиках, там, где Карменер и оставил друзей, Асти продолжает ворковать с Шардоне, а Рислинг о чём-то трещит с Мерло. С другой стороны к Мерло подсаживается Шираз, шепчет ему что-то, мягко улыбаясь, и протягивает свой стакан. Мерло не успевает ни согласиться, ни отказаться, ни вообще подумать, как чужие пальцы обхватывают стакан и весьма грубо пихают его обратно. За спиной раздаётся голос: — Сам и пей свою ссанину, — угрожающе шипит Карменер. — Освободи-ка мне место. Шираз не решается спорить, огорчённо вздыхает и уходит, а рядом с Мерло на край дивана опускается Карменер. Он тянется к пачке сигарет на столе, закуривает, выдыхает фруктовый дым и оборачивается к брату. — Мерло? — негромко, но потому лишь более пугающе зовёт он. — Да? — не проходит и секунды, как уже с готовностью звучит ответ. — Не бери ни у кого ничего, пожалуйста, — просит Карменер. — Я ведь просил тебя. — Я помню, я и не собирался... — несколько раз для убедительности кивает Мерло. Карменер с сомнением прищуривается. Он не знает, как объяснить, что всё может быть гораздо хуже, чем брат себе представляет, и не знает, как огородить его от всего, что может случиться. Тогда Карменер полностью разворачивается к нему, закинув ногу на диван, придвигается ближе и кладёт ладонь на тёплую щёку, заставляя сконцентрировать всё внимание на себе. Его мягкий голос звучит завораживающе: — Пожалуйста, Мерло, — и за это его «пожалуйста» можно сделать что угодно, — ничего ни у кого не бери. Если захочешь что-то попробовать, а меня не будет, попроси у Шардоне. Сделай это для меня, ладно? — Конечно, — мягко улыбается Мерло. Карменер в приступе заполонившей его нежности ощущает внезапное желание коснуться губами кончика чужого носа. Он вместо этого дотрагивается до него подушечкой большого пальца, чуть отодвигается назад, вновь затягивается, выдыхает дым и вместе с этим роняет: — Умница. — Тогда я попробую у тебя? — указывает Мерло на стакан, который брат приносит с собой. Карменер заглядывает к себе, потом даже на всякий случай пробует напиток, будто не знает, что заказывает из раза в раз, и пожимает плечами: — Тебе не понравится. Хочешь, я возьму что-то помягче? — Нет, я только попробовать, — поспешно отмахивается Мерло и уже смелее тянется к стакану. Он чуть отпивает, сначала ощущает вяжущую горечь на языке, такую, как если жарким летним вечером шагать вдоль пустой дороги и раз за разом вдыхать пыльный и сухой воздух, а уже после внутри оседает сладость, заполняющая собой все мысли, — отчётливо улавливается сочная малина. И напиток, по всей видимости, в самом деле крепкий, потому что в послевкусии слишком ярко чувствуется алкоголь. — Да, мне правда не очень, — кивает он, поморщившись, и возвращает стакан, а Карменер беззлобно смеётся над его видом. Рислинг, уткнувшись взглядом в братьев, молчит всего секунды две, а потом обращается к Карменеру так, будто ничего не было: — Ну как тебе? Оправдал ожидания? Карменер слабо улыбается и мечтательно прикрывает глаза. Сигарета остаётся зажатой меж губ, а он перебирает пальцами в воздухе и неразборчиво произносит: — Это мог бы быть лучший отсос в моей жизни... — Но? — подсказывает Рислинг. — Но он тоже смотрит на меня так, будто я — кусок мяса, — улыбка не сходит с лица, а вот взгляд становится холоднее, и это видит только Мерло. — А с другой стороны и похуй. Это же не влияет на качество. Рислинг отвлекается, когда его зачем-то зовёт Шардоне, а Мерло следит за тем, как сигарета в руках брата постепенно становится меньше. Он докуривает и сразу после будто в никуда предлагает: — Хочешь, поедем домой? — он видит, как мешкается брат, и добавляет: — Заметно же, что тебе здесь некомфортно. Не понимаю, зачем вообще было тебя тащить. Мерло едва заметно кивает, но Карменеру больше и не нужно для того, чтобы подняться и в прощальном жесте взмахнуть рукой — обычное предупреждение для того, чтобы их не искали. Братья направляются к выходу, минуя компании, разбросанные по помещению в хаотичном порядке, выходят на улицу, и Карменер вновь закуривает. А следующее утро начинается раньше обычного — у них всего два выходных, и одного из них приходится лишиться. Мерло, проснувшись от странного шума в комнате, первым делом видит перед собой удивлённое лицо брата и слышит недовольное: — Отвратительно, как ты живёшь в таком порядке? И комната Мерло, особенно в сравнении с комнатой брата, действительно образец чистоты и порядка. Здесь всё сложено и расставлено по своим местам, ничего не валяется без дела и ничего не выбивается из общей картины. — Нормально живу, — сонно отзывается Мерло. — Чё пристал? Хочешь, и тебе помогу убраться? — Даже не думай протягивать свои ручонки в сторону моего творческого, — подчёркивает он, — беспорядка. Просыпайся, Мерло, нас ждут великие дела. Карменер, судя по всему, сам только что проснулся, потому что стоит в чужой комнате в какой-то совершенно огромной футболке, опускающейся ниже колен, в которой спит, взлохмаченный и ещё заспанно щурящийся, наверняка даже не умытый, и этот небольшой акт доверия, выражающийся в том, что его можно видеть в таком виде, вызывает слабую улыбку. Мерло садится в кровати, потягивается и лениво произносит: — Знаешь, иногда ты бываешь милым. Очень иногда. — Ага, для тебя стараюсь, — саркастично отзывается Карменер. — Жду тебя за завтраком через двадцать минут. И, видимо, последние минуты спокойствия были ещё там, в кровати, потому что несколько последующих часов сливаются в единую подготовку к выступлению. Стоит приехать к зданию, где будет проведён фестиваль, и найти свою гримёрку, как внутрь вваливаются Асти и Шардоне с костюмами для каждого, и, пока девушка вместе с Карменером измывается над причёсками и макияжами остальных, Шардоне и Рислинг вынуждают всех повторять свои партии. Само собой, Рислинг приклеивается к Мерло, с которым у него совсем нет затруднений в общении. Они больше дурачатся, чем и правда репетируют, но Мерло ощущает, как постепенно рассасывается напряжение, сковавшее тело при мысли о выступлении. Карменер недолго ковыряется в его волосах, а потом пихает одежду и выражает слабую надежду на то, что брат справится сам. Мерло даже не успевает оценить собственный внешний вид. Он скованно движется, удивляясь тому, как в такой неудобной одежде другие передвигаются легко и свободно, и это замечает Карменер. Он неожиданно оказывается рядом, молча опускается перед братом на колени и с трудом запускает два пальца под ремешок, затянутый на голени. Брови хмуро сдвигаются вместе. Карменер ослабляет ремешки под коленями, затем перебирается к тем, что на бёдрах, совершенно не придавая значения тому, в какой позе замирает перед Мерло, и только потом, поднявшись, занимается теми, что на руках. Так становится гораздо проще. Мерло едва успевает кивнуть в знак благодарности, как Карменер тихо озвучивает: — Не надо так. Ты сам додумался так сделать? — Нет, мне помогал Рислинг, — коротко отвечает Мерло, ценящий своё спокойствие больше, чем недавно приобретённого друга. — Рислинг, — зовёт Карменер и, когда тот с улыбкой оборачивается, не упускает шанса проинформировать: — ты знаешь, что чуть нам всё не запорол? — Прости, красотка, я торопился, — разводит он руками, ничуть не расстаиваясь. — В следующий раз буду внимательнее. — Следующего раза не будет, я тебе его больше не доверю, — серьёзно обещает Карменер. Их очередь подступает так скоро. Мерло внутренне очень радуется, что сегодня здесь огромное количество выступающих и больше одной песни просто не выйдет исполнить. Для команды это важно — они не только впервые позволят услышать новую песню, которой не было ещё нигде, но и покажут участника, о котором намеренно не говорили ни слова за весь месяц. И это очень напрягает. Мерло, едва вспоминает об этом, нервно прикусывает изнутри щёки и борется с желанием взлохматить волосы, залитые лаком. Они на одном из самых известных столичных фестивалей, и это важно. Мерло прослушивает всю речь ведущего, но ловит ободряющую улыбку брата и пытается ответить тем же. Им нужно идти. Мерло влажными и холодными пальцами обхватывает микрофон, шумно вздыхает, стоя за кулисами, но Карменер внезапно оказывается рядом, распознав чужое волнение, и тихо шепчет: — Всё будет хорошо, — убедительный голос просачивается в сознание, и Мерло кивает. — Не бойся, Мерло. С каждым бывает первый раз. Ты справишься. Мерло, кажется, не услышит музыки. Он старается не смотреть в сторону зала, где тысячи горящих глаз смотрят именно на него — новая, пока ещё неизвестная фигура оказывается любопытна всем. Карменер оказывается чуть впереди, закрывает его собой, и пускай это — просто расстановка перед началом, Мерло всё равно ужасно ему благодарен. И всё же каждое движение выходит отточенным и правильным. Карменер не зря столько времени тратит на то, чтобы научить их, потому что теперь ошибиться просто невозможно. Тело само чувствует, что надо делать. Можно даже отключить голову и просто двигаться. Шаг влево, наклон вправо, несколько, казалось бы, хаотичных движений руками, которые сплетаются в единую живую сеть, и от резких движений микрофон попросту выскальзывает из пальцев. Мерло упускает мгновение, когда это происходит, не успевает сообразить, испугаться и вообще хоть как-то отреагировать, потому что тело автоматически двигается — он разворачивается и шагает к концу сцены, спиной к зрителям. Нужно продолжать так, будто ничего не произошло. Перед ним спиной вперёд и лицом к Мерло идёт Карменер. Он не удерживает короткого беззлобного смеха, которого даже не слышно за грохочащей музыкой, и, нисколько не злясь, протягивает брату свой микрофон так естественно, будто это тоже часть выступления. Карменер вновь его спасает. Всё тело пробивает крупная дрожь, но особенно она заметна в руках. Мерло с трудом понимает, что это и правда его руки. Всё вокруг кажется чужим, не только его тело, а в голове единственная мысль — сбежать от всего чужого. Сбежать от себя. Сбежать от жёстких взглядов, которыми его обязательно наградят, стоит только поднять голову. И ему ведь придётся. Ему придётся, а потому лучше принять это сразу и добить себя. Мерло нерешительно, медленно, всё ещё едва справляясь с собственным телом, поднимает взгляд. Шардоне смотрит обеспокоенно, Рислинг мрачно, Шенен и Шираз — не равнодушно, но около того. Смотреть на Карменера страшнее всего, но Мерло смотрит и не видит в его взгляде ничего из того, чего боялся. В родных голубых глазах нет ни осуждения, ни ненависти, ни разочарования. Карменер оборачивается к остальным и резко командует: — Выйдите все. — Но мы... — неуверенно начинает кто-то, Мерло даже не разбирает кто, но пропускает в сознание такой знакомый голос: — Мне поебать, выйдите отсюда, — грубее произносит Карменер, не оставляя выбора. За несколько секунд гримёрка освобождается, но дышать легче не становится. Даже стены давят, перекрывают поток кислорода, и потому темнеет в глазах. Мерло совсем не помнит, как всё заканчивается. Он, кажется, на мгновение теряет сознание, а потом из этой пучины, которая обязательно его уничтожит, его вырывает мягкий голос: — Мерло, слышишь меня? — Карменер оказывается рядом именно тогда, когда он так нужен. — Иди сюда. Слушай то, что я говорю, ладно? Давай-ка сначала садись. Мерло выполняет просьбу автоматически, совсем не осознавая того, что от него требуется. Он садится на невысокий ящик, а Карменер тут же оказывается прямо перед ним, опустившись на колени так, чтобы их взгляды пересекались, и обхватывает своими ладонями чужие запястья. Он смотрит так мягко и ласково, что одного взгляда достаточно, чтобы страх отступил. Раньше казалось, Карменер вовсе так не умеет, а теперь Мерло уверен, что брат и не должен смотреть иначе. Ему эта нежность очень идёт. — Всё хорошо, слышишь меня? — Карменер дожидается слабого неуверенного кивка и продолжает: — Всё хорошо. Не бойся, пожалуйста, не переживай, никто на тебя не злится, никто тебя не обидит, я не позволю, только не беспокойся, пожалуйста. Ты молодец, правда, ты чудесно справился. Только дыши, хорошо? Тебе нужно слушать меня и глубоко и размеренно дышать. Мерло старается. Не ради того, чтобы помочь себе, а ради того, чтобы Карменер был им доволен. Он глубоко вдыхает, ненадолго задерживает кислород внутри и медленно выдыхает. Нужно повторить, и он вновь делает то же самое. Тёплые пальцы, так приятно ощущаемые на ледяной коже, скользят к тыльным сторонам ладоней и разминают кисти, разгоняя кровь в сосудах. Прикосновения правда отвлекают от происходящего. — Прости, пожалуйста, — всё, на что хватает слов. — Тише, — пальцы касаются губ, прерывая поток извинений. — Тише. Всё хорошо, я совсем не злюсь. Я знаю, что страшно, но это пройдёт, только подожди немного, а я буду с тобой, хорошо? Мерло совсем не уверен в том, что пройдёт, но Карменер так говорит, а ему он верит. Мерло пытается потянуться ближе, спрятаться от чужого и жестокого мира, но вовремя останавливает себя, испугавшись, что брат оттолкнёт его, а тот действует сам — двигается ближе и мягко обнимает. Мерло только теперь и начинает полноценно дышать. Он носом утыкается в шею, вдыхает аромат кислой вишни, пальцами сминает одежду на чужой спине и ощущает, как постепенно дрожь в теле становится слабее, пока вовсе не пропадает. — Хочешь, поедем домой? — предлагает Карменер, не отстраняясь, не избегая тёплых и приятных им обоим объятий. Предлагает и ставит Мерло выше фестиваля, выступления, команды и любимого дела. Мерло отодвигается и только открывает рот, чтобы поспорить, как Карменер успокаивает его: — Нам необязательно тут быть, разве что в конце появиться, но ребята справятся и без нас, — он осторожным движением убирает с глаз упавшие светлые волосы, кладёт ладони на щёки и смотрит так, что все сомнения отпадают. — Поедем? — И ты со мной? — неуверенно уточняет Мерло. — И я с тобой, куда же мне деться? — соглашается Карменер. — Домой? Мерло не отказывается. Карменер, не разжимая уверенной хватки на запястье, выводит его из гримёрки, что-то коротко говорит Шардоне, и тот без раздумий кивает. Мерло всё время цепляется только за образ брата, запрещая себе думать, что где-то там существует остальной мир, который обязательно его растопчет. Он цепляется за него и тогда, когда шагает по пустым коридорам, и тогда, когда сидит в машине, вслушиваясь в мягкий и успокаивающий голос, и тогда, когда они пересекают порог дома. Поэтому, стоит Карменеру отстраниться, Мерло тут же пугается и хватается за него, как за соломинку. — Всё хорошо, — убеждает его Карменер. — Я только заварю тебе чай и приду, ладно? Пять минут подожди меня, пожалуйста, не больше. Мерло неуверенно кивает. Карменер и правда приходит к нему почти сразу, может быть, даже пяти минут не проходит, как он оказывается на пороге чужой комнаты с подносом. Мерло сидит на кровати, сгорбившись и не двигаясь, и выныривает из пучины собственных мыслей лишь тогда, когда Карменер опускается перед ним на корточки. — Выпей, и станет лучше, — осторожно предлагает он, и Мерло послушно делает первый глоток. Тёплый липовый напиток, в котором едва чувствуется мёд, мгновенно согревает изнутри. Мерло медленно выпивает всю чашку, а Карменер тут же наполняет её снова и, подняв одеяло, загоняет брата под него. Он не успевает сделать и шага в сторону, как чужая рука цепляется за запястье, а жалостливый взгляд проникает в самую душу. — Ты уйдёшь? — робко спрашивает Мерло. — Ты ведь слушал меня. Я же сказал, что никуда от тебя не денусь, — улыбается ему Карменер. — Подвинься. Он ныряет под одеяло следом, прижимается ближе к чужому телу и обнимает его. До того, как Мерло успевает сделать хоть что-то, Карменер, не давя в себе порывов нежности хотя бы сейчас, губами касается его светлых волос и шепчет: — Всё хорошо. Можешь поспать, если хочешь, — Мерло и правда почти сразу засыпает, потому что никогда не чувствовал себя так спокойно, как сейчас. Он спит, кажется, недолго и поверхностно, потому что, открыв глаза, чувствует себя отвратительно, но оба его предположения оказываются ошибочны. Спал он явно долго, потому что в окнах видно, как заходит солнце, и достаточно крепко, потому что не проснулся, когда Карменер уходил — то, что он уходил, видно по тому, что Карменер переоделся. Он уже в домашней одежде, в той же, в которой был утром, спит, прижавшись к брату. Мерло смотрит на него только мгновение, а потом вспоминает обо всём, что случилось утром. — Ну что ты ёрзаешь? — внезапно тихо интересуется Карменер, не открывая глаз. — С тобой любой проснётся. Неужели нельзя лежать спокойно? Ты прямо как Шардоне. — Почему ты здесь? — внешне Мерло выглядит уже гораздо спокойнее, но внутри всё так же страшно и неприятно от самого себя. — А где мне быть? — звучит резонный ответ. — Ты ведь злишься на меня? — и с тем, как озвучивается предположение, Мерло теряет те остатки самообладания, что были у него. — Ты говорил, что я вас не подведу, а я подвёл. Ты теперь выгонишь меня, да? Карменер хмурится. Он сонно приоткрывает глаза, видимо, не до конца осознавая происходящее, но весьма ловко распутывается в клубке из одеяла и чужих конечностей и, приподнявшись на локте, нависает сверху. Его лицо оказывается так близко, что можно подробно разглядеть окрас голубых радужек. — Мерло, ты совсем дурак? — сочувствующе спрашивает Карменер. — Не буду я тебя никуда выгонять, что ты придумал? И я совсем на тебя не злюсь, с микрофоном вообще смешно было, я и не думал, что ты так разволнуешься. Скажи только, зачем ты вообще пришёл к нам, если так боишься сцены? Мерло уводит взгляд и недолго молчит. Врать Карменеру невозможно, а говорить правду... было бы страшно, но после сегодняшнего хуже уже не будет. — Я хотел быть ближе к тебе, — признаётся он. — Ты же со мной совсем бы не разговаривал, если бы не это. И в ответ сказать нечего. Карменер, пользуясь тем, что брат совсем не смотрит в его сторону, скользит долгим взглядом ниже и впервые так детально рассматривает его. Он цепляется за нежную кожу и тонкий нос, заостряет взгляд на губах и не находит сил оторваться. Воображение само рисует картинку. Там он наклоняется чуть ниже, губами накрывает чужие, раздвигает их, зализывает ранки, оставшиеся после стольких переживаний, и действует именно так, как любит — мягко и неторопливо. В реальности Карменер не двигается. Стоит Мерло несмело обернуться к нему, он смаргивает наваждение, отстраняется, а затем вовсе опускается обратно на подушки и, вздохнув, убеждает себя: — Мы просто сегодня очень устали, вот и лезет в голову всякая чушь, — он недолго молчит, а потом уже твёрже и увереннее добавляет: — Всё, забудь об этих глупостях, понял? Никто тебя выгонять не собирается. Ты правда сегодня здорово справился, Мерло. Я даже горжусь тобой. — Правда? — несмело переспрашивает он. — Правда. — Тогда я буду стараться лучше в следующий раз, — неуверенно обещает Мерло, словно с трудом верит в то, что следующий раз случится. — По крайней мере, истории с микрофоном не повторится.