Раскрасить небо акварелью

Слишком спокойно, так, что даже непривычно. Мерло просыпается выспавшимся, и потому он почти наверняка уверен, что проспал и сейчас опаздывает. Рядом кто-то тихонько сопит, а Мерло начинает думает, что видеть брата сразу после пробуждения уже постепенно входит в привычку. Он пытается незаметно двинуться, но слышит, как прерывает дыхание, и тут же замирает, чтобы затем осторожно позвать: — Карми..? Тот медленно поднимает голову, сонно щурится и смотрит так, что взгляд совсем ничего не выражает. Красные волосы опадают на лицо, и Мерло почти невесомо поправляет их. Чуть хриплый после пробуждения голос с лёгким удивлением повторяет: — Карми? — Кто виноват, что у тебя имя звучит слишком официально? — усмехается Мерло, но вдруг обеспокоенно добавляет: — Если тебе не нравится, то я... — Нет, нормально, — Карменер укладывается обратно, вздыхает и предлагает: — Давай сегодня останемся дома? — Это ты умный, а кому-то нужно ходить на уроки, чтобы хоть что-то знать, — нравоучительно напоминает Мерло, но с каждой секундой всё меньше хочет хоть куда-то ехать. Карменер слишком умело пользуется своим положением — он не позволяет брату выползти из-под себя, уложив поверх чужого тела свои конечности, и рассчитывает в случае чего просто не выпустить его из постели. Сейчас можно даже применить силу. — Школа делает тебя рабом системы, — упрямо бурчит Карменер, хоть и не всерьёз, но он готов прибегнуть к любым аргументам. — Всё, что ты сегодня пропустишь, я тебе сам объясню. Мерло не находит больше ни одной причины, чтобы попытаться настоять на своём. Он едва заносит руку для того, чтобы коснуться длинных волос, как где-то в стороне раздаётся телефонный звонок, и Карменер тихо, но обречённо ругается, пока пытается вылезти из одеяла. Он заметно морщится, когда неудачно ведёт плечом, которое успел отлежать за ночь, садится в кровати и тянется к телефону. Мерло, поднявшись вслед за ним, кладёт ладонь на шею и осторожно разминает её. Прикосновение едва ли можно назвать сильным, но оно отзывается болью, и поэтому первое «да», сказанное Карменером в ответ на звонок, выходит очень сдавленным. — Давай договоримся, что ты никогда не будешь отвечать на мои звонки во время столь интимных моментов, — вместо приветствия хмыкает Рислинг. — Ты где? Ответ напрашивается сам собой. Вместо того, чтобы озвучить его, Карменер устраивается удобнее, смещает нагрузку и ощущает, как становится чуть легче. — Дома, только проснулся и рассчитываю на хотя бы один спокойный день, а что? — даже не намекает, а прямо говорит он. — Да ничего, просто потеряли тебя все, Шардоне, как исключительный отец, больше всех волновался, — Карменер уверен, дело в том, что ему не хочется сидеть на уроках одному. — Мы сегодня не встречаемся, значит? — Мне нравится то, как ты веришь в меня и мои безграничные возможности, но ничего нового я за один вечер не поставлю, да и материала у нас ещё нет, — Карменер чуть перемещает руку, массирующую мышцы, и морщится от неприятных ощущений, когда болью отзываются зажатые места. — Но можем съездить на студию и записать то, что ты для себя написал. В загруженный школьный день такая поездка не получилась бы, но по тому, как Рислинг говорит в полной тишине, нисколько не таясь, Карменер предполагает, что тот тоже не появлялся в школе. Он ожидаемо быстро соглашается: — Можем, у меня всё готово, — он молчит только несколько секунд, а потом осторожно добавляет: — Я думал, может, попробовать записать в этот раз с Мерло..? — Я начинаю думать, что ты меня больше не любишь, — драматично закатывает глаза Карменер, хотя свидетель у его представления только один. — Ты разбил мне сердце и променял меня, я надеюсь, что тебе стыдно. Приезжай сегодня и посмотри мне в глаза. Карменер сбрасывает звонок, не желая слушать оправданий, расслабляется и обмякает. После короткого массажа становится во много раз легче, а ещё Карменер ощущает, как теперь не хватает ему прикосновений одного конкретного человека. Он вновь чувствует себя так, будто присваивает что-то, что совершенно ему не принадлежит. Карменер соскальзывает с постели, поправляет смятую одежду и потягивается. Он, кажется, никогда не спал так спокойно и крепко, как спит с братом. Мерло совсем не думал, что незапланированный выходной превратится в то, что его будут мучать с записью песни, но Рислинг не отступает от своего, уверенный в том, что у них двоих всё получится — Карменер сразу предупреждает, что совсем не настроен на подобный текст и будет присутствовать только в качестве зрителя. Мерло был в этой студии только один раз, когда они после его присоединения записывали его партии для выступления. Тогда с ними был Шардоне, сейчас же он отказывается от участия, обосновав это тем, что после школы собирается на очередное свидание с Асти, а Карменер в ответ отпускает беззлобную колкость, но не настаивает. Запись проходит на удивление легко — то, что Рислинг пишет для себя, хорошо подходит и Мерло с тем, как похожи их голоса. — Ничего так, — хвалит их Карменер после того, как долго разговаривает с парнем ненамного старше их самих, который помогает им с записью. — Мне даже всё нравится. — И особенно то, что ты не участвуешь в этом, да? — улыбается Рислинг, выглянув из-за микрофона. — Так и скажи, что ты записываешься только с любимчиками публики, — фыркает Карменер. — Куда мне до Шардоне или вот теперь Мерло? — Здорово, что ты понимаешь, — на красивых губах мелькает задорная улыбка. Пока Рислинг обсуждает запись, Мерло, не поднимаясь с кресла, отталкивается ногами от пола и медленно подъезжает к Карменеру. Тот останавливается в проходе, наблюдает за тем, как приближается брат, но не двигается навстречу, дожидаясь, пока тот окажется рядом. — Мне кажется, твой голос звучал бы здесь лучше, — почти неслышно произносит Мерло. — А мне кажется, что тебе много кажется, — в тон ему отвечает Карменер. — Что за мысли? Ты думаешь, я серьёзно обижаюсь? Заняться мне больше нечем. — Ладно, — кажется, и правда верит, потому что улыбается, делает вместе с креслом полный оборот вокруг себя и с намёком тянет: — Тогда... Его ребяческое поведение не может не вызвать улыбки. Карменер выдерживает долгую паузу, но не сдерживается: — Да, ты хорошо справляешься, — признаёт он. — Да-да, я молодец, — несколько раз размеренно кивает Мерло, а потом уже совершенно другим тоном, почти виновато говорит: — Прости. Просто... мне твоё мнение важнее других. Раскаивающийся вид и печальные голубые глаза не могут не возвать к жалости — Мерло, даже если не старается, прекрасно умеет на неё давить. Мысленно Карменер вновь сравнивает его с беззащитным котёнком, который слепо тычется всюду, только так осознавая, где и что находится, а вслух спрашивает: — Тогда мне стоит хвалить тебя чаще? — Скорее мне стоит больше стараться, чтобы у тебя чаще возникало это желание, — замечает Мерло. «Ты даже не представляешь, какие желания у меня возникают в последние дни» — мысленно отмечает Карменер и даже изгибает губы в короткой усмешке. — Но ты уже всё прекрасно делаешь, — не отступает он. — Единственное, чего тебе не хватает, это уверенности в себе. С этим Мерло поспорить уже не может даже при всём желании — слишком хорошо Карменер видел, как отозвалась в нём единственная ошибка. На этот раз они заканчивают, Рислинг не задерживается надолго, а братья возвращаются домой, и, сколько бы не хотелось весь оставшийся день посвятить отдыху, Карменер садится за учёбу, а Мерло без перерыва крутится рядом. Он больше мешает, чем помогает, быстро осознаёт, что младший брат знает гораздо больше его самого, и просит объяснять ему почти всё из того, что делает Карменер — не всё из услышанного понятно или интересно, но голос у Карменера очень мягкий и завораживающий, и не слушать его просто невозможно. Карменер рассказывает что-то из университетской программы математики, когда Мерло едва заикается об этом. Он даже расписывает примеры мелким угловатым почерком, подчёркивает и обводит то, что нужно, а Мерло следит за тем, как быстро двигаются руки брата. Пальцы обхватывают ручку, та мажет по бумаге чёрными чернилами, листы тетради переворачиваются с тихим шорохом, а голос Карменера становится всё мягче и мягче. В конце он поднимает тёплый взгляд на брата, склонившегося рядом, и лениво интересуется: — Что-то понял? — нет особой надежды, и дело не в том, что он сомневается в умственных способностях Мерло, а в том, что тема слишком отличается от школьных основ. — То, что у меня слишком умный брат, — очаровательно улыбается Мерло. — Нет, если серьёзно, то разобраться можно, конечно, но не за один раз. Карменер возвращается к своим заданиям, а Мерло поднимается со стула, прежде неодобрительно покосившись в сторону того, как брат, скрючившись, сидит в кресле. Мерло парой осторожных прикосновений заставляет его выпрямиться, а потом мягко сдавливает плечи, но Карменер тут же отзывается тихой руганью, перемешанной с жалобными стонами. У него не выходит так же хорошо взывать к состраданию, как у брата — пытка продолжается. Мерло тихо смеётся над Карменером, а тот смиряется со своим положением и не пытается вырваться. Мерло постепенно сменяет массирующие прикосновения на мягкие поглаживания, а ладонями перебирается чуть выше. Пальцы ложатся на волосы и перебирают их, создавая на голове самое настоящее красное гнездо, но Карменер вообще не выглядит так, будто он хоть сколько-то против. Он откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, а потом негромко и нерешительно начинает: — Могу я кое-что спросить? — Конечно, даже не сомневайся, — Мерло и правда готов ответить на любой вопрос. — Что такое? — Тебе когда-то кто-то нравился? — из всех возможных вопросов Карменер задаёт этот. — Ну, в плане... ты понял. — Карми, у тебя вызывают какие-то сложности разговоры на тему романтических чувств? — припоминает ему насмешку Мерло, но потом серьёзно продолжает: — Думаю, что нет. Тебе кто-то нравится? Это то, что ты имел ввиду вчера, когда сказал, что не в порядке? — Я не знаю, — ответ сразу на оба вопроса. — Есть человек, который вызывает у меня такие чувства, каких не вызывал никто, но я не знаю, то ли это, о чём я думаю, и, даже если так, там в любом случае слишком много сложностей. Так приятно ощущать, как короткие ногти едва уловимо скользят по коже. С головы пальцы вновь перебираются на шею, оттуда на плечи, а Карменер думает, что в целом-то ему плевать на остальное, пока эти прикосновения продолжаются. — Прости, это, наверное, не моё дело, — а Карменер в данный момент готов простить и позволить брату что угодно, — но мне казалось, что у тебя должно быть достаточно опыта в отношениях. — То, что я трахаюсь с кем попало, не значит, что я хоть что-то понимаю в чувствах, — звучит чуть жёстче всего, что было до этого, но только потому что Карменер злится сам на себя, когда приходится озвучивать то, от чего он столько времени бежал. — Я не чувствую ко всем этим людям ничего. — Тогда зачем ты это делаешь? — вместо того, чтобы осудить, так неожиданно пытается понять Мерло. Ответ на вопрос, может быть, и есть, но он ускользает — или Карменер неосознанно его игнорирует. Он разворачивается в кресле и слабо пожимает плечами: — Я не знаю, — признаётся он. — Правда не знаю. — Я думаю, это не то, с чем можно торопиться, — возвращается к предыдущей теме Мерло. — Дай себе время понять, что ты чувствуешь. Если это правда то, что ты думаешь, тогда уже стоит разбираться с трудностями, о которых ты говоришь. — Даже если у меня нет никаких шансов на то, что это будет взаимно? — печально улыбаясь, уточняет Карменер. — Не знаю, при каких условиях это должно произойти, — Мерло рукой опирается о подлокотник и опускается так, что их лица оказываются напротив друг друга. — Тебя же нельзя не любить, Карми. Не уверен, что у меня есть право обещать, но я очень хочу сказать, что всё будет хорошо. Карменер выглядит растерянным и расстроенным, и Мерло в попытке хоть сколько-то показать брату, что он рядом, действует быстрее, чем думает — он кладёт свободную ладонь на тёплую щёку, оглаживает её подушечками пальцев и заставляет посмотреть на себя. Их лица застывают совсем близко другу к другу, а распахнутые в удивлении голубые глаза обращаются к Мерло, когда тот тихо, но уверенно заканчивает: — Поэтому я сделаю всё, что могу, чтобы всё и правда было хорошо, — он приподнимает уголки губ. — Только скажи, если я смогу чем-то помочь, ладно? Карменер реагирует слишком медленно, настолько, что Мерло успевает детально рассмотреть его. Карменер будто бы становится меньше, чем есть, что с его пропорциями крайне проблематично, и вмиг теряет все шипы и колючки, которыми защищался — перед Мерло оказывается ранимый и чувствительный подросток, его брат, смотрящий с такими теплотой и надеждой, что они отчего-то сдавливают сердце. С его губ срывается удивлённый вздох. Карменер накрывает своей ладонью чужую, прикрывает глаза и кивает: — Конечно. Спасибо тебе. Ты вообще не обязан всё это выслушивать. — Но я хочу, — упрямо отмахивается Мерло. — И я рад, что ты говоришь со мной. — Спасибо, — ещё раз произносит Карменер. — Я ещё позанимаюсь. Если устанешь, иди к себе. Мерло наблюдает за тем, как брат разворачивается обратно и снова склоняется над бумагами. Он подхватывает со стола свой телефон, но вместо того, чтобы уйти, опускается на чужую кровать и оттуда, не скрываясь, но не обращая на себя внимания, следит, как Карменер тщательно выводит что-то в тетрадях и сверяет написанное то с информацией из книг, то с данными, которые предлагают ему сайты, открытые в ноутбуке. Выглядит он при этом так сосредоточенно и важно, что с трудом вписывается в окружающую обстановку. Мерло отмечает это с улыбкой, но вслух никак не комментирует. Карменер такой разный всегда. В их первую встречу, вторую и каждую последующую. Он разный с отцом, прислугой, друзьями, разный дома, в школе и в клубах. Но настоящим он кажется тогда, когда они остаются наедине. Или же Мерло хочет думать, что с ним Карменеру нет нужды скрывать себя. Мерло хочет думать, что станет для брата кем-то особенным, кем-то, без кого всё будет совсем не так. Мерло хочет думать, что этот ранимый и чувствительный Карменер настоящий. И пускай они прожили друг без друга много лет, кажется, что этого времени и не было — один месяц всё стирает. Не только различия, но и грани. Любые возможные занятия быстро надоедают. Несколько часов Мерло, стараясь не отвлекать брата и не мешать ему, только наблюдает. Он даже ни о чём не думает, потому что не получается думать о чём-то кроме Карменера. Их обоих тишина нисколько не напрягает, потому что теперь трудно представить, что тишина друг с другом может быть некомфортной. Мерло, сам того не замечая, засыпает в чужой кровати, а просыпается только среди ночи, когда единственным источником света в большой комнате остаётся настольная лампа. Карменер не замечает того, что брат уже не спит — он как раз откладывает в сторону последние сделанные задания и позволяет себе отдохнуть. Мерло ничем не выдаёт того, что проснулся. Он не двигается, когда кровать рядом прогибается под весом чужого тела, и внешне не реагирует на прикосновение чужих пальцев к щеке. Слишком ярко чувствуется пронзительный взгляд, исследующий каждый сантиметр лица. Это совсем не так, как всё, что было у них до. Сейчас почему-то и сердце реагирует иначе — его лихорадочный стук ощущается сквозь грудную клетку. Приходится приложить слишком много сил, чтобы дыхание не сбилось. Мерло чувствует горячее дыхание на щеке, только по этому догадывается о том, что Карменер склонился над ним, а потом лёгкий, быстрый, даже невинный поцелуй оседает на скуле. — Мерло, — зовёт его тихий голос, — поздно уже. Пойдёшь к себе или останешься здесь? — Здесь, — сонно бурчит Мерло, лениво отодвигается чуть назад и прячет улыбку, когда по копошению рядом понимает, что Карменер ложится. — Спокойной ночи. — И тебе спокойной ночи, — звучит в ответ, — отдыхай. Уже давно непонятно, что делать можно, а что нельзя, и где та граница, пересечение которой недопустимо — поэтому Мерло тянется ближе, обнимает брата и лбом утыкается в его плечо. Спать в чужой кровати непривычно, но всё становится правильным и естественным, когда рядом Карменер. В конце концов, если бы его что-то не устраивало, он бы обязательно об этом сказал — до того времени Мерло считает, что все эти уступки — плата за его терпение. На кровать мягко прыгает Пино, ни секунды не раздумывая, шагает к груди Карменера и уютно устраивается на ней. Она почти сразу начинает урчать, Мерло приоткрывает глаза и различает в полутьме, как Карменер осторожно гладит её. — А меня ты так не гладишь, — вздохнув, заключает Мерло. — А ты мне что? — в голосе слышна улыбка. — Тоже спеть могу, но вряд ли ты удивишься. Карменер чуть приподнимается, что достаточно проблематично, когда сразу два расслабленных тела, навалившихся с разных сторон, мешают двигаться. Он высвобождает руку, опускает её на светлые волосы и бережно гладит Мерло, обращаясь с ним ничуть не хуже, чем с Пино. Им двоим приходится делить место на груди Карменера, кошке быстро надоедает конкуренция, и она, поднявшись, уходит, чтобы лечь чуть ниже, а Мерло мысленно объявляет себя победителем и пользуется тем, что Карменер продолжает ласково касаться его. Засыпает Карменер достаточно быстро, тогда как Мерло ещё долго не может уснуть — дело или в том, что он успел выспаться, или в том, что после короткого поцелуя, который не должен был быть замеченным, сердце так и не успокаивается. Остаётся надеяться, что Карменер этого не почувствовал, иначе он бы легко догадался, что произошло. Но жест был слишком трогательным, нежным и полным ласки, и всё это смешалось в самый пьянящий коктейль. Утром Мерло не уверен в том, что произошедшее ночью ему не приснилось — по крайней мере, нет ни следа, а значит, что нет и улик. Карменер ведёт себя так, как обычно — просыпается, стоит только двинуться, ворчит и причитает, но в этот раз находит в себе силы на то, чтобы отправиться на учёбу, потому что по глупости упавший рейтинг не даёт ему покоя. Он уходит в ванную, Мерло перебирается к себе, но вместо сборов долго лежит в кровати и прокручивает в голове всё, что было вчера, начиная тяжёлым разговором и заканчивая длинной и непонятной ночью. И Мерло правда не понимает, почему сейчас его так волнует то, что его брат может испытывать к кому-то романтические чувства. «Я просто хочу, чтобы он был в порядке, — убедительно решает для себя Мерло. — И честно не понимаю, как можно, чтобы у него что-то было невзаимно».