Раскрасить небо акварелью

Сигарета тлеет в тонких пальцах, а горький дым облаком распространяется по комнате. Карменер шумно вздыхает, исследует пустым взглядом знакомую стену и о чём-то напряжённо размышляет. Он молчит уже двадцать минут, и эта тишина постепенно начинает напрягать, поэтому Шардоне, в конце концов решившись, всё же уточняет: — Я вообще не против, что ты приехал, я только рад, но что-то ведь случилось? — Случилось то, что у меня есть брат, — коротко отзывается Карменер, делает первую затяжку и тянется к окну, чтобы открыть его и впустить внутрь свежий воздух. — Всё ведь хорошо было, что не так? — Шардоне, больше не в силах наблюдать за тем, как в никуда исчезает сигарета, забирает её и затягивается сам. — Мне казалось, у вас нормальные отношения. Они сидят совсем рядом друг с другом, но Карменер никогда не ощущал себя так далеко от друга, как сейчас. Он бы доверил Шардоне всё, что угодно, ни на мгновение не сомневаясь, но доверить то, чего он сам не понимает, кажется непосильной задачей. Без сигареты пальцы слабо дёргаются от волнения. Глухо звучит: — Да, нормальные. Шардоне ждёт продолжения, не торопит и не дёргает друга, а Карменер даже не знает, что говорить. Приехать сюда было глупой идеей, но так хотелось поделиться тем, что происходит, хоть с кем-то. Теперь сбежать будет трусостью. Если Карменер сейчас уйдёт, он больше он никогда не решится на то, чтобы признаться. — Мне... кажется, нравится Мерло. — Да он всем нравится, — легкомысленно пожимает плечами Шардоне. — Что такого-то? Карменер до боли прикусывает изнутри щёки, уводит взгляд на улицу, где садовник неспешно подстригает какие-то кусты, и собирается для того, чтобы продолжить. Он открывает рот, закрывает его, мнётся и в итоге жалостливо просит: — Боги, Шардоне, не тупи, пожалуйста, не заставляй меня объяснять это, — в глазах друга разлито чистое непонимание, и в порыве неожиданной смелости Карменер продолжает: — Он нравится мне не как человек... нет, в смысле, как раз как человек, понимаешь? Не как брат, а ну... ну, блять, как тебе Асти. Но я не знаю, я просто так думаю, но вдруг это не так? А если так, то что мне делать с этим? После признания становится легче дышать. Дальше будь что будет, Шардоне может прямо сейчас выгнать его и забыть о том, что они столько лет дружили, но, по крайней мере, Карменер справился с собой и собственным страхом. Он избегает смотреть в сторону друга, буравит глазами садовника, которому скоро тяжёлым взглядом сделает дыру в спине, и ждёт хоть какой-то реакции. Шардоне молчит несколько секунд, обрабатывая информацию, а потом тянется к сигаретам и закуривает новую. Его тихий голос звучит очень неуверенно: — А ты уверен, что он тебе прямо нравится? То есть, это не просто желание переспать с ним? — Я не знаю, но у меня такого не было никогда, наверное, да, — тянется долгая пауза. — Но он мой брат. Пиздец, я сейчас сижу и серьёзно обсуждаю с тобой, что хочу засосать своего брата. — Да не только засосать ты его хочешь, не рассказывай мне о своём целомудрии, — фыркает Шардоне, но вместо того, чтобы послать друга, чего и ждёт Карменер, внезапно произносит: — Сложно воспринимать своим братом человека, которого ты не видел ни разу с шести лет. Вы друг другу буквально чужие люди, то, что у вас одни родители, вообще не меняет ситуации. Нашёл, из-за чего париться. Карменер наконец разворачивается к нему. Он пальцами беспокойно мнёт жёсткую ткань брюк и даже не сразу замечает это, но остановиться не может и тогда, когда осознаёт собственные действия. Несмело звучит вопрос: — А тебя это не волнует..? — Нет, мне плевать, — честно отзывается Шардоне, равнодушно пожав плечами. — Просто подумай, правда ли он тебе нравится и не пройдёт ли это после первого раза? Потому что ты сделаешь ему очень больно, если поздно поймёшь, что это просто желание потрахаться, наложенное на то, что Мерло для тебя как запретный плод. — Я не поступлю с ним так, — качает головой Карменер, даже не обижаясь на предположение Шардоне, потому что от него это звучит только предупреждением. — Я и правда раньше не чувствовал такого. Он чудесный, и мне нравится проводить с ним время... И я... не только хочу проводить с ним время. И да, не только хочу его поцеловать. Но я вообще не знаю, что мне теперь делать. Возможно, они оба переоценивают способность Шардоне давать качественные советы, потому что он слишком просто предлагает: — Поговори с ним? — Ты как это представляешь? — в голове, сколько ни старайся, адекватная картина возможного разговора не рисуется. Чем больше Карменер думает о словах друга, тем меньше он сомневается в том, что Мерло ему действительно нравится. Стоит о нём подумать, на губах неконтролируемо расползается глупая влюблённая улыбка, а Шардоне, наконец дождавшись повода отомстить за два года его отношений с Асти, насмешливо фыркает и уже готовится бросить что-то очень остроумное, чем его щедро одаривает Карменер, как тот поднимается. — Надо домой ехать, — решает он. — Всё же поговоришь? — с надеждой уточняет Шардоне. — Словами через рот только кажется просто, — Карменер ищет свой телефон в груде сваленных на столе вещей, потому что Шардоне недалеко от него ушёл в том, чтобы поддерживать порядок в комнате, а тот серьёзно говорит: — Ну, можете через рот без слов, — и шутка заставляет их обоих рассмеяться. Дома Карменер не прислушивается к речи прислуги, доносящейся из гостиной, пробирается мимо незамеченным и быстро поднимается к себе. Комната встречает его уже непривычной пустотой — без Мерло здесь неуютно и слишком тихо, но и быть ему здесь незачем, когда хозяина комнаты нет. И Карменер даже не пытается бороться с желанием увидеть брата — он бросает школьную сумку прямо на пол и, не переодевшись, выбирается обратно в коридор. Они не видятся всего несколько часов, но для Карменера это сейчас слишком долго. Он, даже не постучав, решив припомнить то, как Мерло испугал его своим появлением, крадучись, заходит внутрь и медленно приближается к столу, за которым брат листает что-то в телефоне. Он сидит к двери боком, и все шансы остаться незамеченным есть. — Я тебя вижу, — бросает Мерло, когда между ними остаётся всего три шага. — Мог бы и притвориться, что нет, — возмущённо фыркает Карменер. — Что ты делаешь? — Думаю о том, что подарить Асти на день рождения, — задумчиво делится Мерло. — Поможешь придумать? Ты ведь лучше её знаешь. Карменер склоняется над ним, рукой опирается о стол и заглядывает через плечо. Неконтролируемое желание коснуться, ощущаемое жжением на кончиках пальцев, вынуждает свободной ладонью провести по светлым волосам, а Мерло вслед за прикосновением поднимает голову и смотрит на брата, ожидая ответа. — Как человек, который лучше её знает, могу сказать, что ей всё и даже больше подарит Шардоне, а тебе достаточно подарить ей себя. — В целом, да, очень сомневаюсь, что я смогу подарить что-то хотя бы приблизительно такое же, как он, — согласно кивает Мерло. — Но что-то я всё равно выберу. А что ты хотел бы на свой день рождения? — Тебя, — срывается с губ раньше, чем Карменер успевает подумать, и он мнётся, пытаясь оправдаться: — Нет, в плане, у меня всё есть, и сложно подобрать какой-то подарок, но, если ты хотел бы подарить что-то от себя, мы могли бы съездить куда-то вместе, например. — Договорились, — солнечно улыбается ему Мерло. — Я бы тоже в качестве подарка хотел куда-то съездить. Ты, наверное, не помнишь, но мама очень боялась воды. Я всегда хотел на море, но мы ни разу там не были, потому что она не соглашалась. Карменер готов хоть прямо сейчас бросить всё и поехать на море, лишь бы Мерло был счастлив. Он с готовностью кивает: — Значит, поедем. Одна улыбка — и Карменер забывает, о чём думал. Он зависает на тонких губах брата, на том, как радостно блестят голубые глаза, и в который раз пропадает. Что-то внутри толкает его на то, чтобы позвать: — Слушай... — Да? — приподнимает брови Мерло. Не хочется, чтобы Мерло переставал улыбаться, а он наверняка перестанет. Карменер боится его осуждения, боится жалости, боится даже понимания, потому что понимание не будет знаком взаимности. И потому он, не решившись, качает головой. — Да нет, ничего, — он отмахивается так, будто речь идёт о какой-то мелочи. — Я пока посижу у тебя, пока ты тут занят. Карменер, не дождавшись разрешения, которое непременно последовало бы, опускается на кровать и вытягивается на ней. Мерло наблюдает за братом, склонив голову к плечу и задумавшись. В голове в который раз за последние дни возникает тот ночной поцелуй, когда губы брата едва уловимо коснулись его скулы. Мерло уже почти уверен в том, что ему это только приснилось — иначе зачем Карменеру делать вид, что этого не произошло? Он ведь ни разу больше не делал ничего подобного. И вслед за этим другая мысль — хочется. Хочется, чтобы Карменер сделал так снова, чтобы мягкое и такое приятное, наполненное лаской прикосновение ощутилось на скуле, а после ниже, чтобы незримая дорожка протянулась по щеке до самых губ. Эта внезапная мысль вызывает одновременно непонимание, предвкушение и стыд. Мерло прикрывает глаза и, сам от себя не ожидая, вслух роняет: — Какой же пиздец. — Чего? — удивлённо поднимает голову Карменер, таращась на брата. — Кто тебя научил таким словам? — Ну уж явно не ты, — возмущённо фыркает Мерло. — Я вот что хотел спросить... Он отталкивается ногами от пола, не замечая за собой, как копирует привычку брата, и в кресле приближается к кровати. Карменер тут же с готовностью садится и, подогнув под себя ноги, ждёт продолжения. Мерло сам не знает, зачем спрашивает, но, видимо, играет какое-то желание сделать плохо себе же, потому что он негромко интересуется: — Как у тебя успехи с тем человеком, о котором ты говорил? Карменер мгновенно понимает, о чём он, но вот с тем, чтобы ответить, возникают проблемы, и только после заминки он говорит: — Пока не знаю. — Ты не пробовал говорить с ним? — Это трудно, — и признаться вслух самому себе даже сложнее, чем брату, но Карменер произносит: — Мне... страшно. Дело даже не в том, что он не испытывает ко мне того же, а в том, что после того, как он узнает, ничего не будет, как раньше. А я очень не хочу его терять. — Нужно быть полнейшим идиотом, чтобы оставить тебя только из-за того, что ты испытываешь чувства, которые не можешь контролировать, — Мерло сам не знает, что его слова одновременно обнадёживают и ранят, потому что Карменер не позволяет себе цепляться за эту надежду. — Но я понимаю, что даже так тяжело решиться. В любом случае, что бы там ни случилось, расскажи мне, когда всё закончится. — Да, не волнуйся, ты узнаешь первым, — хмыкает Карменер и падает назад. Мерло никогда не чувствовал себя так отвратительно — в нём сливаются искреннее беспокойство за брата и ядовитое желание, чтобы Карменер не оставлял его, не находил никого важнее и не относился ни к кому так, как к нему. Стоит только представить, что Карменер может целовать кого-то другого, спать с этим кем-то в одной кровати, находя успокоение в его руках, и позволять ему видеть себя сонного и взъерошенного сразу после пробуждения, как ревность перекрывает всё остальное. Мерло, задумавшись, вздрагивает, когда Карменер оказывается слишком близко и с волнением заглядывает в глаза. — Эй, ты чего? — спрашивает он. — Что-то случилось? — Ты ведь не оставишь меня, если у тебя кто-то появится? — вместо любых оправданий выдаёт себя Мерло. Карменер в ответ тихо, но беззлобно смеётся, обхватывает чужие ладони, непривычно холодные, согревает их и отрицательно машет головой. — У меня не будет никого важнее тебя, — обещает он. — Так что не оставлю. Что за мысли такие? — Просто подумал, что не всегда же тебе со мной носиться, — становится стыдно за то, что вырывается, но Мерло просто не может держать это в себе, особенно тогда, когда Карменер совсем не злится за подобные мысли. — Ты поговоришь с тем человеком, он ответит тебе взаимностью, потому что иначе никак, и ты меня забудешь, да..? «Знал бы ты, что сейчас ревнуешь меня к самому себе». — Мерло, — имя звучит так ласково, — я тебя не оставлю. Правда. Не брошу и не забуду. Я всегда буду... с тобой. Должно быть сказано совсем не то, но это — максимум, на который Карменера хватит, чтобы сердце не разорвалось от волнения. Он ладонями обхватывает чужое лицо и губами торопливо касается кончика носа, а потом подбородком упирается в светлую макушку, лишь бы Мерло не увидел, как много самых разных эмоций проносится на его лице. Мерло едва не задыхается от мимолётного касания. Он с силой цепляется за одежду брата, прячет лицо в его груди и забывает выдохнуть. — Я это... — тянет Мерло, — показать тебе хотел кое-что. Ему кажется, он слышит сверху облегчённый вздох. Мерло в кресле возвращается к столу и, выдвинув ящик, ищет что-то внутри. Он перебирает тетрадь за тетрадью, достаёт наконец то, что искал, и протягивает открытый блокнот Карменеру. Он, усевшись на кровать, вчитывается в текст. Почерк у Мерло красивый, витьеватый и крупный. Карменер читает строку за строкой, доходит до конца, а затем повторяет с самого сначала и только потом уточняет: — Это ты написал? — Да, — осторожно кивает Мерло. — Подожди, я сейчас. Карменер поднимается с кровати и куда-то уносится. Его нет всего две минуты, но за эти две минуты Мерло успевает напридумывать себе столько всего, что откровенно удивляется, когда брат возвращается с гитарой. Он размещается на прежнем месте и просит: — Напой мне, я хочу послушать, как ты это видишь. — Спеть... сейчас? — неуверенно уточняет Мерло. — Вот прямо то, что я написал? — Ну да, а что такое? — хлопает глазами Карменер. — Мне нравится текст. И мне нравится тебя слушать. Мерло несколько секунд думает, но Карменер смотрит так чисто и открыто, что сомневаться в его словах не приходится. И тогда он начинает. Он поёт всего несколько строк, только показывая нужный ритм, а потом замолкает, но Карменеру этого хватает. Он думает несколько секунд, а потом пока только на пробу перебирает струны. Мерло засматривается на то, как двигаются его пальцы, сменяя аккорд за аккордом, пока Карменер пытается для него подобрать то, что лучше всего подойдёт. Несложная мелодия складывается на удивление быстро. Карменер предлагает: — Давай ещё раз попробуем? — и отказать ему невозможно. Голос перекликается с мелодией, и они сплетаются в неразрывную нить. Мерло старается отпустить себя и не думать — тогда всё идёт легче. Карменер ведь поступает так же, всегда, когда дело доходит до музыки, отключает мозг и полностью отдаётся ощущениям. Это срабатывает из раза в раз. Мерло выливает в текст всё то, что сидит глубоко внутри, и окрашивает это сравнениями, пряча истинный смысл между строк. Карменеру его считать несложно, иначе бы он так легко с мелодией не угадал. Цветок нашей юности вскоре увянет, Тебя и меня постепенно не станет. Мы — тени того, что давно позади. Меня прошлым именем не назови. Сегодня и завтра всё будет иначе, А наша звезда загорится лишь ярче. Во сне слышу голос, теперь его нет — И где же тогда разыскать мне ответ? Разлей на двоих не вино, а печаль — И будет тихонько петь нам хрусталь. А в свете огней мы увидим весь мир, И, может, при этом сами сгорим. Мерло заканчивает, Карменер ещё несколько раз ведёт по струнам, а потом приглушает их и задумывается. Он первым и отмирает: — Нет, правда очень здорово. Очень красиво. — Слишком просто, — пожимает плечами Мерло. — Не обо всём стоит говорить сложно, — Карменер совсем не о песне. — Просто, знаешь, если сравнивать с тем, что ты писал... — Мерло не договаривает, потому что Карменер смотрит на него, как на неразумного ребёнка. — «Сумрак» — вообще не первое, что я писал, просто остального никто не видел. А у тебя это первый раз. И, Мерло, — голос смягчается и звучит убедительнее, — мне правда нравится. Честно. И то, как ты написал, и то, как ты поёшь. И я очень рад, что ты показал это мне. Если вдруг захочешь записаться, скажи, хорошо? Мерло кивает, хотя и неуверенно — скорее всего записать это он не захочет, и дело даже не в том, что ему что-то не нравится, а в том, что это и должно остаться между ними двумя. Мерло, пока писал, ни на секунду не переставал думать и брате, и вряд ли он когда-то признается вслух, но Карменер наверняка понимает, что написано это только для него. Не обо всём стоит говорить сложно, в этом он прав. О чём-то сказать и вовсе не получится, и тогда легче спрятать свои чувства в красивый, пускай и простой текст. — Я рад, что тебе нравится, — Мерло улыбается, а Карменер внутренне умирает. — Давай, похвали меня ещё. Он опускается на кровать рядом с братом, и тот, отложив гитару в сторону, позволяет Мерло слабо обнять себя. Они так и валятся назад вместе. Карменер нарочито задумывается и наигранно серьёзно спрашивает: — А не слишком ли я тебя балую? — Но тебе ведь не сложно, — резонно замечает Мерло, пока пытается избавиться от красных волос, которые ощущаются сразу везде. — А мне приятно. Карменер замечает его неловкие движения и тихо смеётся — в его смехе ничего издевательского, и он нисколько не обижает, хотя вид у Мерло при попытке избавиться от волос такой измученный, будто тот безрезультатно занимается этим уже много часов. Карменер слегка приподнимается, так, чтобы пряди опустились на плечи, а после разворачивается и вместо того, чтобы лечь, зависает в воздухе, опираясь только на локоть. Так волосы не мешают, но мешают мысли. Навязчивые и глупые, такие приятные, но вместе с тем вызывающие стыд и откликающиеся ненавистью к себе. Потом. Это потом. Сейчас только Мерло. — Ты прав, — соглашается Карменер. — И я помню, что обещал хвалить тебя чаще. Так что ты молодец. Его скупая похвала действует так, как не действовало ничего — Мерло никогда не чувствовал себя подобным образом. Одного «ты молодец» хватает для того, чтобы поверить, что он и правда заслуживает этого, а Карменеру действительно нравится. И больше ничего не нужно. — Вот-вот, — важно кивает он. — Я молодец. Так что не забывай, мы договорились, что ты будешь чаще рассказывать мне, какой я самый лучший. — Самый лучший, — соглашается Карменер, не отрывая нежного взгляда от брата и не сдерживая улыбки, которая так и расползается на губах, когда он слушает эту речь. — Самый замечательный, самый чудесный и самый красивый. Это всё ты. — Ну, захвалил, — фыркает Мерло, не показывая то, насколько ему важно всё это услышать. — Хотя да, приятно. Карменер готов говорить ему об этом бесконечно, столько раз, сколько потребуется. Он и правда никогда не испытывал ничего подобного. Не было ни одного человека, который вызывал бы у него столько чувств. Мерло даже не нужно ничего делать, ему достаточно улыбнуться, чтобы все стены и баррикады, выстроенные за долгие десять лет, рухнули к его ногам. А следом туда же падает и Карменер. «Самый лучший. И ты даже не предствляешь, как сильно я в тебя влюблён» — почти срывается с губ, но в последний момент Карменер прикусывает кончик языка и неохотно садится, лишь бы хоть сколько-то увеличить расстояние между ними. Потому что с каждым разом делать вид, что ничего не происходит, становится всё сложнее.