Раскрасить небо акварелью

Первое, что ощущает Мерло, когда сон немного отступает, это конечности, закинутые на его тело, и лоб, упирающийся в плечо. По утрам такое положение дел уже привычно и не вызывает вопросов. Он знает, что можно лишь дышать, и то с осторожностью — одно неловкое движение, и брат тут же проснётся. За окном медленно поднимается солнце, окрашивая светлое небо в голубые и розовые оттенки. Всё, случившееся вчера, кажется слишком реалистичным сном. Мерло кончиками пальцев касается своих губ, пытаясь так что-то проверить, но легче совсем не становится. Ответов у него гораздо меньше, чем вопросов. — Карми, — осторожно зовёт он, — нам нужно вставать. — Лично мне ничего не нужно, — слишком бодро и слишком довольно откликается Карменер. — Давно не спишь? — догадывается Мерло, и брат не пытается отпираться: — Минут пятнадцать, может быть. Давай сегодня останемся дома? — просит он и сразу же обещает: — Честно-честно в последний раз. Мерло не сдерживает улыбки, когда слышит эту почти детскую просьбу, будто он — строгий родитель, у которого нужно вымаливать возможность прогулять школу. Вслед за волной короткого веселья возвращается беспокойство. Он не успевает сказать ничего, хотя хочется так много — Карменер приподнимается на локте и губами коротко, но уверенно касается чужих, а Мерло постепенно начинает верить в то, что всё, что было вчера, было не сном. Карменер загадочно улыбается, ведёт кончиком пальца по чужой шее, петляя меж розоватых следов, и бросает: — Да и куда тебе в школу в таком виде? — Я боюсь представить, что там происходит, — обречённо вздыхает Мерло, нисколько не преувеличивая. Карменер возится под одеялом, в конце концов справляется с ним и высвобождает конечности, садится лицом к Мерло и, ладонями чуть повернув его голову, кропотливо изучает следы. Когда брат бросает на него вопросительный взгляд, он не сразу поясняет: — Наслаждаюсь своей работой. Это смущает, но смущает как-то приятно, хотя и очень непривычно. Ещё один невесомый поцелуй остаётся на губах. Карменер пытается встать, но не рассчитывает на то, что тёплые пальцы неожиданно сильно уцепятся за запястье. Он валится на кровать, не успевает ничего понять, как Мерло нависает сверху, с паникой заглядывает в распахнутые в удивлении глаза и грустно спрашивает: — Ты уйдёшь, да? — голос разве что не дрожит от волнения. — Не уходи, пожалуйста. Нет, я помню, ты говорил вот это всё, что с тобой не стоит рассчитывать ни на что серьёзное, ты ни с кем не спишь дважды, но я всё равно думал, что ты... мы... просто ты ведь, наверное, тоже должен был что-то чувствовать... Или тебе всё-таки нравится кто-то другой? Он резко замолкает. Карменер долго молчит, пытаясь по крупицам усвоить вылившийся на него поток информации, а потом медленно моргает и тихо поясняет: — Мерло, во-первых, когда я ныл тебе о том, что мне кто-то нравится, я ныл о тебе же. Во-вторых, я вообще-то только в туалет собирался. — А... — он растерянно уточняет: — и ты придёшь? — Если ты с меня не слезешь сейчас, я в принципе могу и не уходить, — пожимает плечами Карменер, что в его позе смотрится довольно забавно. Предложение не находит отклика, сильные руки перестают его удерживать, и Карменер быстро скрывается за дверью. Не проходит и пяти минут, как он возвращается. Мерло продолжает лежать в кровати, отказываясь двигаться. Он, задумавшись, вздрагивает, когда сверху падает тень. При утреннем свете солнца Карменер выглядит очень нежным и плавным — им невозможно не любоваться. Он, сев рядом, ласково касается щеки тыльной стороной ладони и, когда Мерло поворачивает голову к нему, спрашивает: — Так и почему ты думаешь, что я уйду? — правда не понимает он. — Не знаю, — отзывается Мерло, откровенно наслаждаясь тем, как чужие пальцы нежно скользят по лицу. — Просто боюсь, что ты больше не захочешь быть со мной. Сейчас, когда брат мягко касается его и смотрит с открытой нежностью, собственные страхи, о которых он думал ещё несколько минут назад, кажутся одной большой глупостью, не имеющей основания. Карменер кладёт голову ему на плечо, выдыхает, обжигая обнажённую кожу горячим воздухом, и тихо-тихо произносит: — Я не могу никуда уйти. Мне с тобой мало и одного, и двух, и сотен раз. Где-то рядом раздаётся приглушённый звонок телефона. Карменер находит его только под кроватью, куда он, видимо, свалился ночью, и не успевает ответить, потому что за секунду до касания к экрану Рислинг сбрасывает. Он не перезванивает, справедливо посчитав, что одной попытки достаточно, и нет смысла больше беспокоить друга, и Карменер звонит сам. Голос, звучащий из динамика, пропитан смертельной усталостью. Карменер весь подбирается, стоит только его услышать, и мгновенно напрягается. — Что случилось? — спрашивает он. — Ничего, всё нормально, — медленно отзывается Рислинг, тщательно выговаривая каждое слово, и вздыхает. — Или не очень. Но я уже подумал, что не надо было тебя дёргать, ещё и так рано. Прости. — Мне приехать? — предлагает и только потом понимает, насколько это глупо звучит. — Нет, давай лучше ты приедешь. — Это необязательно, — с короткой паузой отказывается Рислинг. Мерло обеспокоенно вслушивается в разговор, но понимает происходящее явно меньше, чем Карменер, потому что тот с каждой секундой всё больше хмурится. Он глубоко вздыхает, но тут же ощущает ласковое прикосновение к ладони и говорит гораздо мягче, чем планировал: — Рислинг, пожалуйста, не провоцируй меня, чтобы я сказал тебе какую-нибудь гадость, — просит он. — Скажи мне, где ты, я заберу тебя. — Я приеду, — откликается он и сбрасывает звонок. Несколько секунд Карменер молча смотрит в потухший экран телефона, а потом поднимается и растерянно осматривается вокруг. Мерло наблюдает за его метаниями, не понимая, что именно от него требуется, и потому использует единственный способ успокоить, который знает — встаёт следом и тянет брата к себе. Тот сразу замирает в его объятиях, а потом неразборчиво и сломленно просит: — Прости, пожалуйста, мы обязательно поговорим, просто... блять. — Тише, Карми, — подушечка указательного пальца накрывает губы, прерывая поток объяснений, а следом Мерло осторожно касается их лёгким поцелуем, и Карменер тянется ближе к теплу. — Он ведь и мой друг тоже. Что случилось? — Увидишь, — не хочет вдаваться в подробности Карменер. — Если он дома, ему недалеко ехать. Почувствовав копошение, Мерло расцепляет объятия, позволяя брату выбраться, и тот сразу шагает к выходу из комнаты. У себя он, едва зайдя, заворачивает в ванную, возвращается оттуда через несколько минут с аптечкой и кидает её на кровать. Мерло только наблюдает за тем, как Карменер готовится так, будто точно знает, что увидит, будто всё это он делал уже много раз. Он, лишь бы чем-то заняться, чтобы не сидеть на месте в бесполезном ожидании, грызя себя, умывается, меняет одежду и рассчёсывает волосы. Когда дел больше не остаётся, Карменер опускается на кровать и прикусывает кончик ногтя, не задумываясь о том, что испортит маникюр. Мерло тут же обхватывает его руки и оглаживает тыльные стороны ладоней, не позволяя навредить себе. Стоит услышать, что во дворе останавливается автомобиль, как Карменер сползает с кровати, бросает «подожди здесь» и выбирается наружу. Мерло послушно ждёт. Он пытается прислушаться к происходящему снаружи, но не слышит и звука. Когда дверь наконец открывается, он на мгновение замирает, а потом срывается с места и за секунду преодолевает расстояние до входа, где безжизненной тенью замирает Рислинг. Его с трудом можно узнать — лицо кажется сплошным куском запёкшейся крови. Рислинг стоит твёрдо и устойчиво, но, стоит ощутить придерживающие его бережные руки, лицом утыкается в плечо и судорожно вздрагивает, так, будто едва держится, чтобы не заплакать. — Подожди, я тебя испачкаю, — он пытается отстраниться, но Мерло за рукав тащит его назад и коротко отзывается: — Плевать. — Идите сюда оба, — зовёт Карменер, пробравшись мимо. Он усаживает Рислинга на край кровати и начинает обрабатывать раны на лице — Мерло с каждой секундой всё больше убеждается в том, что это происходило уже много раз. Рислинг слабо дёргается, когда место удара над бровью начинает пощипывать, а Карменер наклоняется над ним и неожиданно мягко просит: — Тише, потерпи немного, пожалуйста, — он осторожно дует туда, где касается лица. — Если не дашь мне обработать, я позову врача, и мы втроём заломаем тебя, ты этого хочешь? Рислинг пытается улыбнуться разбитыми губами, но они рвутся от натяжения, вниз срывается густая капля крови, и вновь становится больно. С каждой секундой лицо становится чище, и постепенно Мерло, старающийся не мешать, понимает, что ран не так много, как показалось изначально, но вот крови вытекло достаточно. Карменер там, где это возможно, заклеивает раны пластырями, а потом командует: — Раздевайся. — Красотка, я всё понимаю, но, может, рассчитаемся как-то по-другому? — неохотно тянет Рислинг. — А что ты стесняешься, будто я там чего-то не видел? — фыркает Карменер. — Не в твоём положении шутки шутить. Давай, я посмотрю. — Все врачи обещают, что только посмотрят, — с подозрением косится Рислинг, но пытается поднять руки, чтобы снять футболку. Карменер секунду наблюдает за его попытками, которые не приносят результатов, а потом тянется к ящику в столе и достаёт ножницы. Рислинг только настраивается на то, чтобы в очередной раз пошутить, как острые лезвия вспарывают ткань футболки. Карменер осторожно тянет её, склоняется над местом, где та присохла из-за крови, а потом просит: — Подай, пожалуйста. Мерло протягивает одну из бутылочек, и Карменер щедро смачивает рану, чтобы ткань наконец отошла. Он стирает с груди всю кровь, обрабатывает неглубокий порез, внимательно осматривает, чтобы внутри ничего не осталось, а потом в который раз вздыхает и, откинув остатки футболки на пол, садится туда же. — Тебе к врачу бы, — произносит он то, что так очевидно. — Давай не будем, пожалуйста, — Рислинг пытается отпираться, но получается у него с трудом. Только слепой не заметил бы того, что с большой вероятностью Карменер взорвётся. И Мерло, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию, спрашивает: — Что случилось? — Отец у него — мудак, вот что случилось, — зло откликается Карменер, но им всем понятно, что злится он именно на него. — Ну почему ты меня совсем не слушаешь? — он поднимается с пола, опускается рядом и осторожно разворачивает Рислинга к себе, едва контролируя, чтобы пальцы не впились в плечи, потому что достучаться до друга иначе уже кажется невозможным. — Я ведь могу хотя бы попробовать что-то сделать. Я могу хотя бы попробовать тебе помочь. Мы вместе что-то придумаем. Светлая голова тяжело опускается на плечо. Карменер пугается, что Рислинг отключился, но он почти неслышно просит: — Не вмешивайся в это, пожалуйста. Я знаю, что ты хочешь помочь, но и я не хочу доставлять тебе проблем. Нужно только подождать, пока закончится школа, и это всё тоже закончится. — Блять, ты... — Если ты меня не послушаешь, я перестану с тобой дружить, — по-детски ставит условие Рислинг. — Нужна мне твоя дружба, — кривится Карменер, но пальцами касается светлых волос и мягко гладит их. — Я лучше не буду с тобой дружить, но буду знать, что ты в порядке. Рислинг замолкает, а Карменер не сразу ощущает, как постепенно намокает ткань футболки там, где лежит чужое лицо. Он больше не пытается спорить, вместо этого жестом подзывает Мерло к себе, и тот быстро оказывается рядом. Они сплетают пальцы, Карменер притягивает их к себе и губами касается тыльной стороны ладони. Свободной рукой Мерло ласково касается ладони Рислинга, и тот, вздрогнув, торопливо цепляется за неё, больше всего боясь, что может остаться один. За двадцать минут они не роняют ни звука. Карменер продолжает успокаивающе гладить Рислинга, точно зная, что хотя бы от этой помощи тот не откажется, а Мерло не отпускает его руку. Он опускает голову на плечо брата, чуть прикрывает глаза и сквозь дрожащие ресницы рассматривает Рислинга, который сейчас, лишившись всех своих масок, кажется таким хрупким и изломанным. Хочется сделать хоть что-то, чтобы помочь ему, но у Мерло нет ни одной идеи, как можно облегчить его ношу. И тогда он с удивлением осознаёт, что плачет сам. Мерло едва замечает первую слезу, соскользнувшую с щеки и упавшую на сплетённые руки, как Карменер оборачивается к нему и удивлённо шепчет: — Боги, а ты-то чего ревёшь? Несмотря на все старания Рислинг слышит вопрос, поднимает лицо, заплаканный и опухший, совсем не похожий на себя обычного, и таращится на Мерло, ожидая ответа, а тот всхлипывает и роняет: — Ну потому что. — А, — глубокомысленно кивает Карменер. — Вопросов нет. Он протягивает руку вперёд, пальцем ловит соскользнувшую слезинку и стирает влажную дорожку. Рислинг на секунду хмурится, что-то осознавая, а потом бесцеремонно оттягивает ворот чужой футболки и тянет: — Ой, — в словах звучит искреннее раскаяние, — извините, пожалуйста, я вам всё обломал, да? Пока Мерло пытается осознать, что он имеет ввиду, Карменер соскальзывает с кровати и уже у двери, перед тем, как сбежать, быстро роняет: — Вы тут поболтайте, я чай заварю. Рислинг смеётся, совершенно его не осуждая, и пытается стереть с лица слёзы, но случайно цепляет пластырь и морщится от боли. Мерло помогает ему, осторожно вытирает лицо и потом гораздо скорее справляется со своим, не нуждаясь в том, чтобы действовать аккуратно. К тому моменту, как они оба успокаиваются, Карменер возвращается и в самом деле приносит с собой чай. Он передаёт чашку в подрагивающие руки и предупреждает быть осторожнее, а Рислинг, сделав глоток, ощущает слабый вкус мёда. Внутри мгновенно становится тепло, почти так же тепло, как было в объятиях друзей. Он под двумя внимательными взглядами осушает кружку до дна, а потом откидывается на подушку и сонно щурится. Не хочется никуда уходить, не хочется вообще покидать эту комнату и лишаться трогательной заботы друзей, но нужно успеть до того, как станет слишком поздно. — Спасибо, — шепчет он. — Мне домой надо... — Остаться нельзя? — спрашивает Карменер, и Рислинг отрицательно качает головой. — Тогда подожди, я тебе одежду найду. Он выбирает самую большую свою футболку, так, чтобы та ненароком не зацепила раны, помогает одеться и ещё раз внимательно осматривает лицо. Рислинг отказывается от машины, но обещает, что обязательно напишет, как доберётся до дома, а Карменер в ответ клянётся, что будет искать его по всему городу, если не получит сообщения в течение часа. На самом деле времени Рислингу надо гораздо меньше — они живут почти рядом, и ему нужно всего пятнадцать минут, чтобы пешком пройти до своего дома. Яркое солнце на небе то ли совсем не сопереживает ему, то ли напротив пытается его поддержать, но купает в тёплых лучах всё живое. Рислинг ненадолго подставляет им лицо, предварительно прикрыв глаза, а потом шагает туда, куда предпочёл бы никогда не возвращаться. Он осторожно касается лица, но не решается снять пластыри, которые Карменер так заботливо клеил, и опускает голову ниже, так, чтобы никто не обратил внимание на побои. Он так часто ходил здесь, что прошёл бы дорогу и с закрытыми глазами. Шаг, шаг, следом ещё шаг. Рислинг отсчитывает каждый шаг, который приближает его к дому. Он не решается свернуть, сбежать, спрятаться, потому что знает, что ничего не выйдет. И продержаться ему нужно всего полтора года. Он держится уже шестнадцать лет, и оставшийся срок кажется мелочью, но, чем ближе день освобождения, тем хуже становится. Потому что отец знает, что Рислинг исчезнет сразу же, как представится возможность. — Вот так встреча, — слышит он впереди знакомый голос, а в нём разбирает нагловатую улыбку. Нужно пройти мимо. И Рислинг делает шаг, который оставит Шенена за спиной, но тот обхватывает его запястье и заставляет остановиться. Где-то там расцветает фиолетовый синяк, и его, наверное, не видно, но всё равно больно. Рислинг выдёргивает руку из сильной хватки, разворачивается и смотрит хмуро и выжидающе, упрямо наклонив голову вперёд. Шенен живёт не здесь, но по соседству с Рислингом уже столько лет живёт Шираз. И совсем не удивительно, что они пересеклись посреди самой оживлённой дороги, что ведёт к транспорту. — Ты себя в зеркало видел? — внезапно совершенно серьёзно и даже обеспокоенно спрашивает Шенен, растеряв всё веселье. — Что у тебя с лицом? — Тебя ебать не должно, — привычно откликается Рислинг. — Я понял, что у тебя для меня на всё один ответ, — кивает Шенен. — Подожди, можешь кусаться, сколько угодно, но дай я посмотрю. Он отбрасывает сумку на ближайшую лавку, совсем не беспокоясь о том, что находится внутри, и шагает ближе. Тёплые пальцы ложатся на подбородок, взгляд изучающе скользит по лицу, избегая глаз, а мысли мечутся между страхом и отвратительной ревностью — уже нашёлся кто-то, кто помог, обработал все раны и, наверное, даже пожалел. Кто-то, кто не он. Ему Рислинг этого не позволит, это очевидно. — Отпусти меня, мне нужно вернуться, — устало просит он. — Тебе к врачу нужно, — Шенен невесомо ведёт подушечкой большого пальца по носу и на мгновение останавливается на кончике. — Давай я отвезу тебя. — Давай ты не будешь лезть в мою жизнь, — тут же звучит ответное предложение. — Достаточно уже, ты сделал всё, что мог. Шенен опускает голову вниз и недолго изучает асфальт. Он бегло облизывает губы, стараясь за короткие секунды допустимой тишины подобрать хоть какие-то выражения, но все они застревают внутри. У них ничего не выходит правильно. С самого первого дня. — Послушай, я знаю, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего, но сейчас тебе нужна помощь, а я могу помочь... — нерешительно начинает он. — Потом ты можешь уехать, я не стану тебя удерживать. — На что ты рассчитываешь? Ты думаешь, я когда-то доверюсь такому человеку, как ты? — когда больно, остаётся только желание сделать больно другому, и Рислинг не может этому сопротивляться. — Ты забрал у меня друга, вышвырнул меня из нашей компании, готов был забрать у меня ещё одного друга, я каждый день выслушиваю от тебя одно дерьмо, и всё это только из-за того, что я посмел влюбиться в другого ещё до того, как узнал тебя. Знаешь, я думал об этом. Я думал, что, может быть, я мог бы отпустить его, поверить тебе и влюбиться ещё раз. Но ты решил испортить мне всю блядскую жизнь. Ты готов делать больно человеку, которого якобы любишь. И ты думаешь, что теперь твоего лживого раскаяния будет достаточно, чтобы всё забылось? Ты сам всё испортил. Шенен выслушивает всю долгую речь, ни разу при этом не взглянув в чужие глаза. Он так и не поднимает головы тогда, когда поток слов иссякает, когда Рислинг обходит его и скрывается в стороне своего дома. Шенен несмело оборачивается только тогда, когда перестаёт слышать медленные шаги, и тоскливым взглядом провожает удаляющуюся фигуру, а потом поднимает свою сумку и шагает к автобусной остановке, уже передумав сегодня ехать в школу. На пустой остановке он, опустившись на скамью, достаёт из сумки новую пачку сигарет, распаковывает её и закуривает, не замечая даже, как с каждой секундой всё сильнее подрагивают его руки. — И правильно, — вздыхает он, спиной облокотившись о спинку скамьи. — Так мне и надо, потому что я мудак и сам всё испортил. Ты ни в чём не ошибся. У них всё могло бы быть абсолютно иначе, и в этом Рислинг прав. Если бы они начали по-другому, если бы они дали время друг другу и себе, если бы они оба хотя бы постарались бы сократить эту пропасть между ними, всего того, что сейчас происходит, не случилось бы. Но оно случается, и виноват в этом только Шенен.