Раскрасить небо акварелью

На небольшом балкончике почти не слышна музыка, а свежий воздух приятно остужает разгорячённое лицо. Мерло прикрывает веки и вздыхает полной грудью, а потом вздрагивает, когда ощущает прикосновение ладони к левому плечу. Он оборачивается туда, но там уже никого, зато справа появляется Шенен и по-человечески весело улыбается своей безобидной шутке. Мерло всё ещё только привыкает к тому, что тот может так просто улыбаться — раньше казалось, он был способен только на ухмылки или усмешки. — Твоё предложение до сих пор в силе? — спрашивает Шенен, попутно доставая из кармана сигареты. Он не конкретизирует, но Мерло сразу понимает, о чём идёт речь, и ответно уточняет: — А ты выпил достаточно? — Не уверен, но мы можем попробовать, — щёлкает зажигалка, сигаретный дым распространяется густым облачком, а Шенен оборачивается по сторонам и замечает небольшой диванчик, к которому и направляется. — Идём, чего стоять-то? Они опускаются рядом. Шенен долго молчит, успевает выкурить целую сигарету и начинает вторую, а Мерло совсем его не торопит. На самом деле Шенен почти и не пил, и этого явно не хватит для того, чтобы отключить рассудок и позволить себе бездумно вывалить все секреты, но, чем больше он об этом думает, тем больше понимает, что ему нужен этот разговор. И никто из тех, кто видел всё происходящее, не захочет его понять. Мерло, может быть, тоже не захочет, и это будет даже правильно, но он совсем не такой, как они все. Шенен не сможет объяснить это ни себе, ни другим. — Ты, наверное, знаешь, — начинает он и уже не позволяет себе остановиться, — что я влез в дружбу Рислинга и Шираза, вот это всё, но на самом деле там всё было хуже. Мне уже тогда очень нравился Рислинг, и я признался ему, а он, само собой, отказал мне. И я знал, что так будет, я знал, что он влюблён в Шираза, я всё это знал, но всё равно как последний идиот на что-то надеялся. А потом он сказал вот это «прости, но я не могу», и всё. Я ненавидел себя за то, что недостаточно хорош, ненавидел Шираза за то, что он лучше меня, ненавидел Карменера, когда узнал, что у них было, но из раза в раз срывался только на Рислинге, хотя он единственный не был ни в чём виноват. А теперь прошёл уже год, и совсем ничего не меняется. Я веду себя, как конченный ублюдок, и позволяю себе думать, что люблю его. И недавно мы поговорили... да нихуя мы не поговорили, кому я вру, он просто высказал всё. И я знал, но только теперь понял, что у нас ничего не выйдет из-за меня. Им обоим нужно несколько секунд на то, чтобы принять всё сказанное. Мерло одним глотком выпивает остатки коктейля, шумно вздыхает и внезапно роняет короткое: — Прости, конечно, но какой же ты еблан. Звучит как-то даже по-доброму, без возможного осуждения, которого Шенен так боялся, и он не сдерживает весёлого смеха. Мерло — единственный кроме них двоих, кто теперь знает всю историю, и рядом с ним впервые за столько времени удаётся расслабиться. Можно не бояться хотя бы за то, что это всплывёт тогда, когда его меньше всего ждёшь. Шенен тушит сигарету, аккуратно склоняет голову к чужому плечу, почти неощутимо касаясь его, и произносит: — Я знаю. Всё то, что ты сейчас скажешь, я знаю, потому что столько раз думал об этом. Поэтому не надо. Но спасибо, что послушал. Мерло укладывает свою голову поверх чужой и в самом деле не произносит ни слова. Он не скажет абсолютно ничего нового, да и не знает, что сказать, когда понимает Рислинга, но не может не проникнуться сочувствием к Шенену за эти несколько минут. Дверь приоткрывается, из помещения доносится музыка, а в проходе вырастает Карменер и удивлённо таращится на них двоих. Шенен реагирует быстрее всех, лёгким движением поднимется с дивана и направляется к выходу. Он ощущает, как тяжёлый взгляд без конца буравит его. В дверях Шенен останавливается, взявшись за ручку, оборачивается к Карменеру и внезапно насмешливо произносит: — Не злись, мы просто болтали, — в голубых глазах вспыхивает вопрос, а Шенен продолжает: — Меня не интересует Мерло, а если бы и интересовал, я не стал бы забирать твоё. Я ещё в тот раз понял, что нельзя. Это так и остаётся между ними двумя. Шенен уходит, растворившись среди полумрака, а Карменер закрывает за собой дверь, опускается на диван рядом с братом и закуривает. Тот придвигается ещё ближе, недолго мнётся, а потом несмело спрашивает: — Ты злишься? Карменер стряхивает пепел, а потом в пепельнице оставляет и сигарету, оборачивается к Мерло и, ухватившись руками за его одежду, тянет к себе, чтобы поцеловать. Поцелуй выходит со вкусом алкоголя и табака, и с любым другим человеком Мерло бы не вынес эту смесь, но с Карменером ему нравится даже так. С Карменером ему нравится всегда. — Немного, — наконец соглашается Карменер. — Но ты не виноват. — Карми, — едва заметно тянет гласные Мерло, — тебе нет нужды ревновать. Я ведь только твой. — Я знаю, — за ответом следует уже такой привычный поцелуй в кончик носа, и Мерло ощущает, как с ним всё напряжение растворяется. — Прости. Мерло вспоминает обо всём этом разговоре и на следующий день, когда рисует какие-то завитки в тетради, не следя за тем, как двигается рука. Рядом о чём-то шебечут одноклассницы, периодически косясь в его сторону, и Мерло даже радуется собственническим наклонностям брата, когда понимает, что его вид вызывает много вопросов и вместе с тем избавляет от такого нежелательного внимания. Пускай они обсуждают его, но держатся в стороне. Хлопает дверь, но Мерло не придаёт этому значения, пока не ощущает совсем рядом знакомый персиковый аромат духов. Асти падает на соседний стул и солнечно улыбается. — Мой славный мальчик, — она обхватывает пальцами его щёчки и поочерёдно целует в каждую, — мой любимый ребёночек, я так скучала! Асти только сегодня выходит с долгого больничного, и для Мерло это становится неожиданностью, потому что он бы с удовольствием сидел дома до конца недели, а она появляется в школе в середине, как только выпадает возможность. Асти едва отпускает его, как взгляд падает ниже, туда, где уже почти ничего и не осталось, и девушка, не особо долго выбирая между вежливостью и любопытством, интересуется: — Это что? — она пальцем едва касается тонкой кожи на шее. Почему-то Мерло совсем не хочет быть тем, кто посвятит её в их с братом отношения. Он надеялся, что на себя эту роль возьмут Карменер или Шардоне, но Асти смотрит с чистым удивлением, совершенно не догадываясь о том, какой будет ответ. — Поверишь, если попытаюсь что-то придумать? — нерешительно, но с надеждой спрашивает Мерло. — Не поверю, — хмыкает Асти, и вдруг произносит так расстроенно, что Мерло чувствует себя последним подонком: — И ты бы ничего не рассказал мне, да? А им ведь явно не первый день. Я думала, мы друзья... — Асти, — прерывает он, — мы друзья. Я тебя очень люблю. И я тебе всё расскажу. Просто не здесь, ладно? Девушка тут же кивает, с нетерпением ожидая момента, когда они останутся вдвоём, а одноклассницы, едва улавливающие отдельные слова из разговора, завистливо вздыхают, и она из них не сдерживается: — Ладно, один Шардоне, но шесть лучших мальчиков школы тебе зачем? — Я напоминаю, что минимум двое из них девочками не интересуются вообще, — неожиданно реагирует Асти. — А Мерло просто мой сыночек, мой славный мальчик, мой сладкий котёночек, вы посмотрите, какой он маленький. Надо признать, что маленький он только до тех пор, пока они сидят — стоит им встать, и разница в росте в пятнадцать сантиметров так или иначе бросится в глаза. Но Асти и тогда не изменит своего мнения, и Мерло не собирается с ней спорить. Он укладывает голову к ней на плечо, притягивает к себе тетрадь и продолжает рисовать что-то, что непонятно даже ему самому — бессмысленный набор каракулей, который сложится в размытую картинку, если напрячь воображение. Мыслями Мерло совсем не здесь. Он думает сначала о том, что ему нужно и в этот раз хорошо справиться с работой, а потом о том, что Карменер обещал наградить его, если результаты окажутся хорошими. Стоит на мгновение допустить мысль о том, что за награда ждёт его, и Мерло ощущает, как начинают гореть щёки. Он, сколько ни старайся, не может отделаться от весьма конкретных картин, всплывающих в сознании. Шардоне пишет о том, что они не смогут подойти на перерыве, а Асти, пользуясь этим, тащит Мерло обедать в любимое кафе. Она быстро делает заказ, выбирая то же, что и всегда, потому что за долгие школьные годы успела попробовать всё, а потом откладывает меню и, сложив ладони на столе, ждёт рассказа. Асти, возможно, рассчитывает на долгую предысторию с кучей незнакомых ей имён, ждёт захватывающего рассказа, а получает очень короткое: — Это Карменер. — Что? — глупо переспрашивает девушка, хотя всё прекрасно расслышала. И Мерло честно ни секунды своей жизни не считал, что умеет вести подобные разговоры. — Я не буду повторять, — говорит он. Асти как-то очень долго молчит. Её лицо совсем ничего не выражает, пока она нервно теребит в пальцах салфетку, разрывая ту на маленькие клочья. Когда от неё не остаётся ничего, кроме неровных кусочков, девушка тянется за следующей, делает с ней то же самое, но тихонько уточняет: — То есть ты... и он? — очень недоверчиво и даже почти скептически. — Нет, ты не подумай, я очень люблю Карменера, но мне сложно представить, что он способен на что-то серьёзное, а ещё сложнее, что ты принял бы вариант с одним ничего не значащим разом. Мерло пожимает плечами — не хочется сейчас пытаться переубедить её, когда, что бы не произошло, они все будут свидетелями этому. Асти, видимо, тоже понимает это. Она отводит взгляд в сторону и, заметив спешашего к ним официанта, освобождает место на столе для того, чтобы он опустил перед друзьями первые напитки. — Мне надо время, чтобы осознать это, пока мой мозг не стёр это как травмирующее событие, — сообщает она. — Поэтому давай поедим. Обедают они в полной тишине. Асти справляется со своей порцией гораздо быстрее, чем Мерло, и заказывает вторую, когда он ещё на половине. Мерло, смотря на то, как она с аппетитом поглощает любимые блюда, не может не умиляться её виду. Выглядит она просто очаровательно, когда сосредоточенно раздумывает над тем, с чего бы начать. Мерло полностью понимает Шардоне — девушки лучше, чем Асти, ему не встречалось. И с ней комфортно и уютно, а потому терять её совсем не хочется. — Асти, — зовёт Мерло, и девушка отвлекается от десерта, чтобы кинуть на него долгий пустой взгляд, — ты... тебе... — Справишься или помочь? — предлагает она, и когда Мерло молчит, отвечает на вопрос, который так и не услышала, но угадала: — Я не ждала, конечно, но вы всё равно мои друзья. Просто понимай, что вообще не каждый это примет. И даже друзья. Шардоне примет, конечно, потому что он замечательный, — на её губах появляется мягкая улыбка. — И Рислинг примет, потому что он очень любит Карменера. Но в целом... Вы постарайтесь слишком это не демонстрировать. Просто для вашего же спокойствия. Мерло знает, что она полностью права. От этого не сбежать и не спрятаться. То, что они окружили себя понимающими и преданными друзьями, совсем не значит, что так, как они, отреагирует каждый. Даже наоборот, то, что до сих пор всё в порядке, это исключение и чудо. — Мерло, — Асти поднимается с места напротив и садится рядом, а её добрые глаза заглядывают в самую душу, — я правда не хотела, чтобы ты обижался, я просто очень переживаю за тебя. И не только за тебя, за вас обоих, просто Карменер воспримет всё проще, не так, как ты. — Я знаю, спасибо, Асти, — улыбается Мерло. — Давай будем заканчивать и возвращаться, а то тебе вообще нехорошо опоздать в первый день. — Будто меня это волнует, — фыркает Асти, но придвигает к себе блюдо и отламывает кусочек десерта. — Держи, попробуй. Сколько бы она не старалась, Мерло глубоко задумывается и не реагирует на всё её попытки развеселить его, а потому в конце концов Асти сдаётся и до конца занятий не слишком дёргает друга. Мерло почти наверняка уверен, что написал все работы плохо, но сосредоточиться на заданиях просто не выходит. Он скомканно прощается с подругой, садится в машину и только там вспоминает о том, что сегодняшний вечер слишком важен для их семьи, чтобы появляться дома расстроенным. С другой стороны, ему не привыкать улыбаться даже тогда, когда этого делать совсем не хочется. И первая же такая улыбка считывается Карменером. Он возвращается домой раньше и, зная, что времени после ужина не останется, садится за занятия. За этим его и застаёт Мерло. В ту же секунду, как он видит склонившийся над книгой силуэт, первые крупицы сомнения ощущаются песком под глазами. Мерло не успевает сказать вообще ничего, потому что Карменер видит его, видит эту улыбку и, оказавшись рядом, прямо спрашивает: — Мерло, ты чего? — Я тебя люблю, — тихонько отзывается Мерло. — Со мной всё так ужасно? — будто бы серьёзно уточняет Карменер, но лёгкая улыбка в глазах заставляет искренне улыбнуться и Мерло. Он тянется к брату, крепко обнимает его и вдыхает знакомый и даже родной аромат вишни, который не исчезает с волос. Карменер в ответ обнимает его, губами касается щеки и ждёт продолжения, точно зная, что оно будет. — Я просто не хочу, чтобы тебе было плохо из-за того, что мы... вместе, — пытается подобрать слова Мерло. — И не хочу, чтобы ты когда-то пожалел о том... об этом. Обо всём, что было между нами. — Единственное, о чём я пожалею, это если позволю себе потерять тебя, — Карменер чуть приподнимается и оставляет долгий поцелуй на губах. — Давай прятать это безобразие, пока отец не приехал. Мерло уже и забывает обо всём. Он растерянно кивает, повинуясь команде, садится на кровати и расстёгивает рубашку, а Карменер, устроившись на его коленях, скрывает под косметикой следы, которые сам же и оставил. На вопрос о том, почему нельзя было делать так каждый день, он показательно закатывает глаза и с присущей ему вредностью бросает «потому что», и больше вопросов у Мерло нет. — Господин Карменер, — раздаётся за дверью голос горничной, и они вдвоём синхронно вздрагивают, будто она сейчас выломает замок и ворвётся к ним, — господин Фурминт приехал. — Да, скоро будем, — громко отзывается он. — Только пять минут. Давай-ка оденься поприличнее. Последнее относится к Мерло. Он скептически осматривает себя, потому что вряд ли найдёт дома что-то приличнее школьной формы, а затем брата, который стоит перед ним в одной огромной футболке, и пытается понять, что в его понимании означает «приличнее». — На себя посмотри, — возмущается Мерло, забыв о том, что пять минут назад был готов разрыдаться в объятиях брата. — Оденься в принципе, хоть как-то. Я буду снаружи. — Не хочешь посмотреть? — склоняет голову к плечу Карменер и странно улыбается. — В плане, помочь с выбором. Мерло уже не слушает его. Он, выбравшись в коридор, закрывает дверь в комнату брата, заходит к себе и сменяет вещи на те, которые Карменер выбирал для него после первого ужина с отцом. Мерло на всякий случай выглядывает в окно, но видит только автомобиль. На улице никого. Нет ни одной подсказки, что он должен делать. И впервые хочется делать только то, что подскажут чувства. Братья спускаются вниз вместе. Они одновременно выглядывают из-за угла, больше напоминая любознательных детей, чем почти взрослых людей, и двумя одинаково беглыми взглядами оценивают женщину, сидящую рядом с отцом. Она напоминает фею или нимфу тем, что в её образу ни одного тёмного оттенка — только светлые и совсем белые, перекликающиеся друг с другом и сливающиеся с длинными золотистыми волосами. Женщина, почувствовав их присутствие, оборачивается в сторону братьев и мягко улыбается им, а Фурминт, волнующийся больше всех вместе взятых, поднимается и делает шаг навстречу. — Дети, — начинает он и коротко прокашливается, пока пальцы беспокойно бегают по столу, а взгляд мечется по углам, — в общем, это Алиго. Алиго, ты знаешь, это мои сыновья. Мерло и Карменер. — Здравствуйте, ребята, — голос у неё напоминает журчание ручья, когда вода бегло скользит по камням. — Я много слышала о вас. Между братьями происходит короткий немой диалог, где каждый подбивает другого выйти первым, но в итоге эту ношу берёт на себя Карменер. Он шагает впереди, опускается на стул напротив Алиго и несколько секунд молчит, завороженный её красотой, прежде чем произносит ответное неуверенное: — Здравствуйте. Ни Фурминт, ни Мерло не ждут того, что между ними завяжется разговор. Алиго и Карменер кажутся абсолютно разными, из миров, полностью противоположных друг другу, и тем неожиданнее то, что уже через десять минут Карменер свободно рассказывает ей о музыке, пока она слушает его внимательно, с нескрываемым интересом, распрашивая о мельчайших деталях, которые тот упоминает. Фурминт впервые видит, чтобы у младшего из его сыновей так горели глаза. Он не отпускает ни одной язвительной шутки, не позволяет себе и малейшей грубости, мельком бросает что-то о моде, но Алиго всерьёз цепляется за это, и они свободно смещают разговор в эту сторону, потому что здесь и женщине есть, о чём рассказать. Алиго просит прощения, объясняет, что ей нужно выйти, а Карменер вызывается её проводить, и Мерло с отцом остаются вдвоём. Они, сидя друг напротив друга, в который раз переглядываются, а потом Фурминт, едва шевеля губами, спрашивает: — Это что? — Да я сам... — на ум приходит только одно выражение, но Мерло скорее всего не использовал бы такую грубость и в более неформальной обстановке, — крайне удивлён. — Я понял, — кивает Фурминт. Мерло даже рад, что так происходит. Он совсем не чувствует себя дискомфортно, наоборот он благодарен Карменеру за то, что тот не втягивает его в разговор, потому что к незнакомцам он привыкает с большим трудом. И так он может беспрепятственно наблюдать за братом, которого редко видит заинтересованным и очарованным кем-то из людей. Может быть, такого, как с Алиго, у него не было никогда. — Знаешь, Мерло, — внезапно как-то неуверенно начинает Фурминт, — я на самом деле очень рад, что ты с нами. — И я рад, что я с вами, — солнечно улыбается Мерло, совсем не так, как его учили. Карменер и Алиго возвращаются через пять минут, и Фурминт мгновенно чувствует от обоих запах табака, а Карменер очень старательно, по-настоящему талантливо делает вид, что не ощущает укоризненного взгляда отца. Ужин заканчивается гораздо позже, чем все планировали, потому что оторвать Карменера и Алиго друг от друга оказывается очень сложно — все уходят из-за стола и переходят на диванчики у окон, за которыми раскидан сад, но и там они оказываются рядом и с удовольствием разговаривают друг с другом. Карменер даже почти засыпает, но соглашается на уговоры разойтись только тогда, когда Фурминт обещает, что они вскоре встретятся вновь. Фурминт и Алиго не остаются в особняке, и Карменер этому совсем не удивляется — у них нет причин, когда отец не питает особенной любви к этому месту. Да и им с Мерло будет спокойнее вдвоём — прислуга то есть, то её нет, и горничная с поваром совершенно не суются в то, спят ли братья в одной комнате, а если да, то почему. Карменер, внезапно ощутив сильную усталость, едва опускается на кровать, как на грудь взбирается Пино, которая не показалась ни разу за весь вечер. — Моя чудесная девочка, ты где была? — улыбается Карменер, пока слушает её мурчание. — Я бы и тебя показал Алиго, ты бы ей точно понравилась, у неё нет аллергии, я всё узнал. — Она тебе понравилась? — без малейшего подвоха, только желая послушать брата, спрашивает Мерло, устроившись рядом, даже не раздевшись и не забравшись под одеяло. — Ты знаешь, Мерло, — Карменер поворачивает голову в сторону брата и говорит неожиданно серьёзно, — я впервые почувствовал себя так, будто у меня есть мама. Я в плане... я плохо помню маму, но не думаю, что она смогла бы так. — Не смогла бы, — Мерло помнит её хорошо и потому говорит уверенно. — Я люблю тебя, Карми. Карменер тянется вперёд и оставляет нежный поцелуй на губах, а потом понимает, что не сможет ограничиться одним. Ему нужно больше и больше, потому что они нужны так же, как воздух. — И я тебя люблю.