Раскрасить небо акварелью

— Если ты не дашь нам десять минут, мы все тут и сдохнем, — предупреждает Шенен. Карменер оборачивается к нему, но окидывает беглым взглядом и остальных и понимает, что тот совсем не ошибается — они хоть и не жалуются, но Рислинг и Шираз выглядят так, будто они на грани клинической смерти. Шардоне и Мерло на их фоне вообще будто не скакали по залу на протяжении трёх часов, раз за разом повторяя одно и то же, пока тело не запомнит каждую малейшую деталь. Карменер не успевает ответить — он отчего-то хмурится, а затем разворачивается и, напрочь игнорируя остальных, шагает к Рислингу. Тот и сам понимает, в чём дело — он пальцами касается кожи над верхней губой и ощущает, как липкая кровь остаётся на пальцах. — Принесите салфетки, — бросает Карменер и, поддерживая друга, произносит: — Давай садись, не надо стоять. Как ты себя чувствуешь? Разумеется, рядом быстрее остальных оказывается Шенен. Он, не решившись действовать сам, протягивает салфетки Карменеру, тот забирает одну и осторожно прислоняет её к ноздре, которая кровоточит. Материал мгновенно начинает впитывать кровь. — Наклонись немного ко мне и дыши ртом, — командует Карменер и, когда Рислинг выполняет всё, что было сказано, осторожно сжимает крылья носа. — Почему сразу не сказал, что тебе плохо? — Прости, — с задержкой отзывается Рислинг. — Мне нормально, просто голова немного закружилась, правда, всё в порядке. — Зачем нужно геройствовать? — не выдерживает Шенен и ловит на себе строгий взгляд, от которого внутри всё переворачивается, будто Карменер сейчас бросится на него с ножом. — В плане, тебе достаточно было сказать, и мы бы сделали перерыв. Тебе необязательно себя изводить. На лице Карменера вырисовывается что-то очень скептическое, что-то на грани издёвки, и Шенен не успевает понять, сделал ли он что-то не так, когда Карменер кивает ему: — Держи. Шенен быстро соображает, одной рукой обхватывает салфетку, в которую впитывается кровь, а второй осторожно сжимает нос. Карменер встаёт и уходит к остальным узнать, как те себя чувствуют, в первую очередь беспокоясь за состояние Шираза, который не выглядит лучше Рислинга, и оставляет их двоих наедине. Шенен, уяснив урок, понимает, что лучшим вариантом для него будет молчать. Рислинг тоже молчит, напрочь игнорирует его присутствие, но позволяет себе помочь, понимая, что сам он вряд ли справится. Когда салфетки пропитывается кровью, Шенен негромко просит: — Можешь, пожалуйста, достать ещё? Растерянный взгляд устремляется на пачку, Рислинг тянется к ней и пальцами цепляет одну, а потом подносит её к своему лицу. Шенен перехватывает её, на мгновение касается холодной кожи, а потом сменяет одну салфетку на другую. Рислинг замечает: — Я тебя испачкал. — Что? — глупо переспрашивает Шенен, опускает взгляд на рукав светлой кофты, где алеет небольшое пятнышко, и отмахивается: — Да это мелочь, не переживай, я отстираю. — Если хочешь, я могу купить новую... — глухо предлагает Рислинг. Шенен не хочет ничего. Он хочет ещё хотя бы минуту побыть так близко, когда у него есть веский повод, потому что без него он боится приближаться, боится напугать своим появлением и стереть улыбку с лица. Всё, что ему остаётся, это наблюдать издалека, а сейчас всё не так. — Не нужно, — качает он головой. — Отдохни немного, и будем считать, что мы рассчитались. — Как скажешь, — сил на то, чтобы спорить, совсем нет. — Подержи минутку, ладно? — просит Шенен, и Рислинг, выполнив его просьбу, удивлённым взглядом провожает удаляющуюся фигуру. Шенен возвращается обратно даже раньше, чем через минуту, усаживается на пол и достаёт влажную салфетку. Он хочет коснуться подбородка, чтобы было удобнее, но в последний миг передумывает и мягкими касаниями стирает засохшую кровь с губ и кожи. Рислинг напряжённо замирает, но не отстраняется. Он каждую секунду ждёт подвоха, а вместо него получает только странную, непривычную и непонятную ему заботу. Такую, словно всего этого года не было. Рислинг шумно вздыхает, прикрывает глаза, а в следующий миг ощущает, как против воли вниз срываются первые горячие слёзы. — Ты чего? — слышит он взволнованный и растерянный голос. — Больно? Давай я не буду больше, можешь стереть сам, я только хотел помочь. — Подвинься, — мгновенно звучит рядом. Этот голос Рислинг узнает из тысячи. Он шумно шмыгает носом, хотя и знает, что из-за того, что он плачет, вновь может пойти кровь, и тянется ближе, обнимает Карменера раньше, чем тот успевает обнять его, и чувствует, как становится легче сразу же, стоит Карменеру прижаться ближе. Тот кладёт ладонь на светлые волосы, губами касается виска и успокаивающе шепчет: — Тише, ну ладно, чего ты? — мягко улыбается он, пока Рислинг пачкает его футболку слезами и кровью. — Сказал бы, что устал, и всё, а то сейчас будешь выглядеть так, будто я тебя тут избиваю, что обо мне люди подумают? — Карменер слышит, как Рислинг тихо смеётся. — Всё хорошо, никто не позволит тебя обидеть. Хочешь, поедем к нам сегодня? Тебе же необязательно ехать домой сегодня? — едва уловимый кивок. — Вот и хорошо, оставайся у нас. Шенен так и сидит рядом, пользуясь тем, что сейчас может открыто наблюдать за ними, пока до него никого нет дела. И в нём сплетаются зависть и благодарность. Потому что Рислинг не справился бы без Карменера ни дня, не говоря уже о годе. Хочется быть настолько же нужным ему, но никуда не сбежать от осознания того, что так не будет. Рислинг отодвигается и косится на испорченную одежду Карменера, но вместо того, чтобы извиниться, отпускает какую-то шутку, и Карменер наигранно возмущается. На светлой ткани расползается розоватое пятно из крови, смешанной со слезами. Карменер вытирает с чужого лица всё, что только можно, не жалея салфеток, а потом поднимется и уходит, чтобы переодеться, потому что в таком виде ехать домой будет сомнительной идеей. Рядом с Рислингом оказывается Мерло, и Шенен вновь только наблюдает со стороны. Дома Мерло уводит Рислинга наверх и недолго ищет среди своей одежды что-то для того, чтобы переодеть друга, а Карменер хозяйничает на кухне, потому что кроме них вновь никого. Когда он возвращается к себе, на его кровати уже, вытянувшись во весь рот, размещается Рислинг и подставляется ласковым поглаживаниям по голове. Он лениво приоткрывает один глаз на шум открывшейся двери, видит Карменера с большим подносом и довольно роняет: — У меня теперь личная чесалка и личная кухарка, восторг просто, — улыбается он. — Сейчас кухарка выкинет тебя со своей кровати, и посмотрим, как ты заговоришь, — обещает Карменер, и почему-то никто не сомневается, что он при случае сдержит обещание. — Но кухарка хорошо потрудилась, так что вы не умрёте от голода. Карменер опускается на край кровати и на мгновение прикрывает глаза — на него отчего-то тоже наваливается усталость, стоит только лечь. А в следующую секунду он ощущает, как сверху на него опускается чья-то ледяная конечность, и вздрагивает от холода. У Мерло никогда не бывает таких ледяных рук, а вот у Рислинга... — Вы — такие хорошие друзья, — воодушевлённо начинает Рислинг. — Спасибо, ребята. Вообще не представляю, что делал бы без вас. «Повесился бы или отравился» — думает Карменер, но не озвучивает, хотя знает, что в этом нисколько преувеличения, потому что все четыре раза, когда Рислинг пытался убить себя, спасал его. Рислинг, зажатых с двух сторон тёплыми телами, мгновенно проваливается в сон, а к братьям он никак не идёт. Мерло переплетает свои пальцы с пальцами Карменера и, поглаживая нежную кожу на ладони, пытается понять, о чём тот думает, потому что в его печальных глазах нет ни единого намёка на то, что думает он о чём-то хорошем. Карменер мысленно перебирает каждый случай — таблетки, петля, ещё раз таблетки и снова таблетки. Не успей он хоть раз, и Рислинга бы уже не стало. Потому что Карменер — единственный, за кого он держится. Негромко звучит оповещение. Карменер нащупывает рядом телефон, снимает блокировку и открывает чат с Шардоне, где одно короткое сообщение: «Всё нормально?» «Нормально. Шенен с тобой?» «Со мной, Шираз тоже, трясутся тебе написать». «Скажи, чтобы не переживали. Всё в порядке». Сказать легче, чем сделать. Переживать никто из них не перестанет. Карменер убирает телефон обратно и понимает, что толку от того, что он ничем не занимается, нет — уснуть так и не выйдет несмотря на усталость. Он осторожно поднимается, оборачивается к Мерло, который таращится на него удивлёнными глаза, и тихо объясняет: — Я тут буду, просто по учёбе что-то поделаю, хорошо? — он дожидается кивка и, потянувшись ближе, оставляет короткий поцелуй на кончике носа. — Отдыхайте. Карменер задёргивает шторы, создавая в комнате полумрак, чтобы неяркий солнечный свет не мешал сну, и включает себе лампу на столе. За столом он проводит несколько часов, не чувствуя себя хоть сколько-то неуютно в полной тишине. Он замечает, когда засыпает Мерло, потому что слышит сбоку его спокойное и размеренное сопение. Чуть позже на стол взбирается Пино. Она шагает среди тетрадей и опускается на одну из них, а Карменер отвлекается для того, чтобы поцеловать её в макушку, и шепчет: — Только не разбуди их, ладно? — кошка в ответ смотрит своими умными глазками, будто и правда понимает. — И не надо на меня так смотреть. Я скоро лягу, правда. Пино склоняет голову в сторону и медленно моргает одним глазом. Карменер вздыхает и сдаётся без боя. Он проверяет время, соотносит его с количеством сделанной работы и даже гордится тем, сколько успел. Спать совсем не хочется но, стоит лечь, он тут же проваливается в крепкий сон, а сверху на подушке устраивается Пино. Утром Мерло просыпается в удушающих объятиях Карменера и совсем не удивляется тому факту, что почти не может дышать, пока не осознаёт, что должен быть кто-то третий. Третий же сбежал так, что его отсутствия по всей видимости не заметил даже Карменер, который спит очень чутко и просыпается от любого шороха. Вот и сейчас, стоит Мерло двинуться, Карменер открывает глаза и сонно щурится, вглядываясь в лицо брата с заметным недовольством: — Ну и куда ты собрался? — А Рислинг..? — уточняет Мерло. — Стащил мой телефон, отослал прислугу и второй час делает что-то на кухне, — значит, Карменер всё же заметил, как тот проснулся. — Пойдёшь к нему? — А ты? — по утрам Мерло не отличается многословностью. — Если ты пойдёшь, то и я пойду, — соглашается Карменер. Он тянется за коротким поцелуем, а потом садится в кровати и раздумывает над тем, так ли сильно ему хочется куда-то идти. На самом деле скорее нет, чем да, но без Мерло он всё равно прокрутится несколько часов до того, как уснуть, да и любопытство берёт свое — он соскальзывает с постели и, взлохматив и без того спутанные волосы, широко зевает прежде чем направиться к двери. По всему дому разносится аромат свежей выпечки. Мерло на мгновение останавливается, едва его чувствует — запах кажется таким родным, хотя он уверен, что ни разу не чувствовал именно такого. Он спускается вниз по лестнице тогда, когда Карменер уже заворачивает на кухню, и с любопытством смотрит на Рислинга, который возится с очередным противнем. На столе высится большой шоколадный бисквит. — Кто ещё кухарка, — хмыкает Карменер и опускается в первое попавшееся кресло. — Доброе утро, — отзывается Рислинг, увлёквшись делом настолько, что даже не поднимает взгляда на друзей. — Ещё одно слово, и тебе ничего не достанется. Это на удивление срабатывает — Карменер замолкает, заворачивается в плед и, видимо, решает доспать прямо здесь. Мерло садится на подлокотник того же кресла, боясь, что может помешать Рислингу, и наблюдает за тем, как он работает, пока Карменер облокачивается на него и шумно вздыхает. — Не подумал бы, что ты готовишь, — роняет Мерло. — Я и не готовлю обычно, просто кое-что умею, — Рислинг даже прикусывает кончик языка от усердия, пока размазывает что-то сверху. — Меня мать научила. Она раньше всегда готовила. — А сейчас..? — вопрос сам напрашивается. — А сейчас она ушла, — Рислинг ловит на себе сочувствующий взгляд и поясняет: — Нет, Мерло. Просто ушла. Отец и к ней плохо относился, так что в один день она сбежала. Наверное, сейчас у неё всё хорошо. — Прости, мне не стоило, — в голосе звучит искреннее волнение. — Забей, Мерло, — легкомысленно отмахивается Рислинг, оказывается рядом и протягивает вперёд чайную ложку: — На, попробуй лучше. На предложение попробовать неожиданно откликается Карменер. Он, услышав его сквозь сон, поднимает голову, едва разлепляет глаза, но с готовностью смотрит в ожидании угощения, и Рислингу не остаётся ничего, кроме как угостить и его остатками крема. — Правда очень вкусно, — откликается Мерло, а Карменер вместо того, чтобы похвалить друга, только поднимается с места, укутанный в плед, и осматривает все возможные тарелки, ища хоть в одной то, что можно доесть. — А почему ты не готовишь чаще? — Потому что готовка, Мерло, — Рислинг наставительно произносит это, пока ложкой касается кончика его носа, и теперь там белеет небольшое пятнышко, — это не занятие для настоящего мужчины. Отпиздит меня за это отец так, что я больше вообще ничего не смогу, не только готовить. — Но тебе это нравится, — даже не вопрос. — Нравится, а что с того? — тоскливо вздыхает Рислинг. — Тогда ты ведь можешь готовить у нас? — тут же предлагает Мерло. — В любое время, когда появится настроение. Он так невинно смотрит своими большими глазами в обрамлении длинных ресниц, что не согласиться на его предложение нельзя, даже если бы он предложил прямо сейчас перемолоть себе руку в мясорубке. Рислинг неуверенно кивает, знает, что нужно что-то сказать, и говорит: — Я постараюсь. Спасибо. Он бросается к столу, спасая пока ещё не готовый торт от посягательств Карменера, а Мерло тянется к телефону, на который пришло сообщение. Там высвечивается короткое: «Как он?» «Лучше, чем вчера. А ты?» — набирает в ответ Мерло. «Нормально. Спасибо». Вторую ночь подряд не прийти домой нельзя, и Рислинг, зная это, уже вечером уходит. Он не пользуется такси, наоборот решает прогуляться, отдаляя время, когда окажется дома, и вместе с тем позволяя тёплому солнцу, склоняющемуся к горизонту, очистить мысли. В его наушниках негромко играет любимая песня. Глубоко задумавшись, Рислинг уже не слышит того, что звучит в наушниках, и складывает слова в собственную песню, которая ещё только будет написана. Он заворачивает, когда дорога уходит вправо, и обрубает рефлекторный порыв сбежать, когда видит, как во двор заворачивает машина отца. Если тот будет не в настроении, Рислинг столкнётся со всеми последствиями независимо от того, когда вернётся домой, и хочется начать и закончить раньше. Рислинг входит во двор как раз тогда, когда мужчина выбирается из машины и, захлопнув дверь, оборачивается назад. Он замечает сына, останавливается, дожидаясь его, а Рислинг знает, что лучше его не провоцировать, и потому не замедляет шаг. Он быстро оказывается рядом и едва заметно кивает, но ничего не говорит. Лицо даже не меняется, словно маска спокойствия намертво приклеивается к нему. Главное не высказывать страх. — На занятиях снова не был, — не спрашивает мужчина. — Завтра пойду, — отзывается Рислинг. Он опускает взгляд, когда отец достаёт пачку сигарет, а потом, протянув руку, забирает одну, действует уверенно, так, словно это для них естественно. Они вместе закуривают, но с места не двигаются — Рислинг не может уйти, пока ему не позволят, а мужчина задумчиво рассматривает сына. — И дома ночью не был. — С друзьями был, — всё тот же ровный тон. — Друзья, Рислинг, — наставительно хмыкает мужчина, — сегодня есть, а завтра нет. Не буду говорить, что они не важнее семьи, потому что семью ты не ценишь, но они и не важнее тебя самого. — Я сам хочу решать, что для меня важно. Пепел медленно падает под ноги. Рислинг опускает голову, чтобы проводить его взглядом, и вздрагивает, когда сверху на светлые волосы ложится ладонь. — Ничего ты не понимаешь, глупый ребёнок. — Что за праздник, что сегодня мне позволено открывать рот? — короткая усмешка, такая одинаковая, касается их губ. — Сегодня? — переспрашивает. — Тебе можно всегда. Но, начиная говорить, помни, что за свои слова нужно нести ответственность. Непредсказуемость. Каждый раз он пугает именно своей непредсказуемостью. Не считать ни его настроения, ни дальнейших действий. Рислинг только собирается вновь поднести сигарету к губам, как хватка в волосах усиливается, а в следующий миг отец, нисколько его не жалея, прикладывает лицом о капот машины. На светлой краске остаётся капля крови. Рислинг шумно вздыхает, выпрямляется и касается губ, на которые сползает алая жидкость, а после провожает взглядом удаляющуюся фигуру. Воспитывать можно только болью. Потому что через боль Рислинг понимает. Понимает скорее, чем через разговоры, скорее, чем через любые убеждения. И тратить на них время отец не собирается. Рислинг шагает следом. Он поднимается по ступеням крыльца, оставляет сумку на полу у входа и идёт вслед за отцом в гостиную. Пока прислуга, суетясь, накрывает ужин, Рислинг у зеркала стирает с лица кровь, упрямо делая вид, что не замечает тяжёлого взгляда. Помогать ему, само собой, никто не станет, потому что приказа не было. Рислинг убеждается, что кровотечение остановилось, оставляет окровавленные салфетки и опускается за стол. Потому что его никто не отпускал. — Как дела в школе? — сухо интересуется отец. — Нормально. Как на работе? Эта игра в семью не нужна никому из них, но отчего-то представление разыгрывается раз за разом, будто бы им в самом деле не плевать друг на друга. — Нормально. Вот и весь разговор. Рислинг пробует мясо, морщится от обилия соли и поднимает глаза на отца. Тот, конечно, даже не замечает. Потому что до чужих ошибок ему дела нет. Единственный, кому ошибаться нельзя — его сын. «Если бы ты знал, сколько твоих запретов я успел нарушить, — усмехается про себя Рислинг. — Да хотя бы влюбиться в парня». Приходится съесть всё, хотя еда на вкус просто отвратительна. Рислинг кусочек за кусочком проглатывает до конца весь стейк, запивает его и едва удерживает вздох облегчения, когда слышит: — Закончил? Можешь идти. Он поднимается из-за стола, не роняет ни слова, забирает свою сумку и поднимается наверх, где расположена его комната. Внутри, само собой, идеальный порядок, какой и должен быть. Рислинг снимает с себя чужие вещи, помечая мысленно, что должен не забыть вернуть их, опускается на кровать и только закрывает глаза, как слышит снизу сдавленный вскрик прислуги, а после него жалостливые извинения. — Значит, заметил, — роняет вслух Рислинг. И пускай никто из людей, населяющих особняк, ни разу не проявил к нему и толики сочувствия, Рислинг не может не сочувствовать им. Потому что он хорошо знает, на что способен отец. Знает лучше любого другого человека, даже лучше матери, которая сбежала и оставила сына, нисколько не сомневаясь, что тогда её муж сосредоточит весь свой гнев на одном человеке.