Раскрасить небо акварелью

Светлый потолок в комнате кажется незнакомым. Даже не кажется, Шенен совершенно точно не знает, где оказался. Его это сейчас и не интересует, всякое любопытство меркнет на фоне сонливости и пока слабой головной боли. Он поворачивается на бок и лениво изучает оформление комнаты — нет ни одной детали, которая могла бы помочь понять, у кого он находится, а память совсем не справляется с тем, чтобы восстановить события вчерашней ночи. Рядом беззвучно мелькает тень, Шенен приподнимает голову и даже не верит своим глазам, но сомнительно, что он вчера пил так много, что теперь видит галлюцинации. Перед ним совершенно точно Рислинг. Он, не замечая, что Шенен не спит, берёт с полки стопку тетрадей и разворачивается, чтобы уйти, как слышит неуверенное: — Привет? — Привет. Проснулся? — зачем-то спрашивает Рислинг. — Можешь пока не вставать. Он разговаривает на грани шёпота, но в полнейшей тишине, окутавшей дом, его прекрасно слышно. Рислинг куда-то уходит, но, судя по тому, что хлопка двери не было, остаётся в комнате, и Шенен осторожно присаживается. Он с интересом осматривается, но очень быстро понимает, что комната выглядит так, будто здесь никто и не живёт — уж точно не так выглядит комната обычного подростка. Вокруг совершенно ничего, что говорило бы об интересах Рислинга, и идеальный порядок только усиливает впечатление неуюта. Шенен опускает взгляд вниз, понимает, что всё это время спал в просторной кровати, и становится неудобно думать, что Рислинг провёл ночь на диване. — Рислинг! — проносится по дому голос, напоминающий раскат грома. Рислинг поднимает взгляд на дверь, а после сползает со стула, где сидел, бросает тихое «сиди здесь» и выходит из комнаты. Шенен и не горит желанием куда-то идти. Он даже остаётся в кровати, боясь хоть чем-то нарушить привычный порядок вещей, хотя, наверное, уже нарушил его своим появлением. Утешает единственная мысль — он ни о чём не просил, и Рислинг мог бы оставить его клубе. Быстро, почти сразу Рислинг возвращается обратно. Он закрывает за собой дверь, поворачивает ключ, подходит к окну и следит за тем, как выезжает со двора машина отца. Только тогда, когда она исчезает из поля зрения, Рислинг оборачивается к гостю и предлагает: — Если хочешь, я могу сделать тебе завтрак. — Необязательно, но спасибо, — Шенен и не думает пользоваться радушностью друга. — Да и не стоило тебе меня тащить к себе. — Все разъехались, остались только мы, куда мне ещё тебя тащить? — пожимает плечами Рислинг, а взгляд с каждой секундой теряет крохи напряжения до тех пор, пока не становится совсем обычным. — Ладно, если захочешь чего-то, скажи. А так не советую тебе сразу вскакивать, набрался ты вчера хорошо. Шенен внимательно следит за тем, как Рислинг опускается за стол, туда, где стопкой лежат тетради. Он выглядит так, будто вчера совсем и не пил — можно прямо сейчас собираться и ехать по делам, и никто даже не подумает, как он провёл эту ночь. Его не сравнить с сонным, измятым и взлохмоченным Шененом, да и никогда бы Шенен не подумал сравнивать их — Рислинг всегда казался ему совсем другим, моментами оторванным от мира и слишком неземным, слишком невероятным, чтобы даже дышать рядом с ним. Шенен осторожно поднимается с кровати, внимая предострежению, и садится рядом. Всё, что их разделяет — широкий стол. Рислинг склоняется над поверхностью и что-то пишет, а Шенен, не успев даже подумать, протягивает руку вперёд и убирает светлую прядь влажных после душа волос, упавшую на лицо. Под удивлённым взглядом он отодвигается назад, но молчит, не придумав и самого глупого оправдания. Тогда, нарочно или нет, Рислинг сам переводит тему, когда откидывается на спинку кресла и предлагает: — Посмотришь то, что я писал? — А можно? — не пытается скрыть удивления Шенен. Для Рислинга его тексты — слишком личное, чтобы делиться ими вот так, и обычно все, кроме Карменера, видели их уже тогда, когда собирались вместе. А сейчас он так легко предлагает, словно они делают так каждый раз. Вместо ответа Рислинг достаёт из ящика стола блокнот и открывает нужную страницу — оттуда торчит кончик жёлтой закладки. Там пока ещё ни одной пометки чужой рукой. Текст скачет с темы на тему, беспорядочными строками то ползёт, то льётся с такой скоростью, что его не отследить, чуть сбивается, а после каждого такого раза взмывает вверх. Такие тексты они не записывают — это совсем не то, что исполняет их группа, и обычно Рислинг поёт что-то подобное сам. Ему подходит — он такой же разный, всегда непредсказуемый и похожий на переменчивые порывы ветра, до и дело меняющего своё направление. И при этом как ветер он очень тёплый и ласковый. — Красиво, — наконец роняет Шенен. — Это всё, что ты скажешь? — Рислинг склоняет голову вправо и почти незаметно улыбается. Он не скрывает того, что просто дразнится, но Шенен всё равно боится, что тот воспримет его слова так, будто ему плевать. — Нет, правда очень красиво, мне просто сложно выразить всё вот так, — вообще-то слов очень много, но Шенен не хочет перейти грань допустимого. — Мне всё нравится, я бы совсем ничего не менял. Ты уже показывал кому-то? — Да когда бы я успел? — расплывается в воздухе вопрос. — Я сегодня закончил. И даже сам не успел понять, нравится ли ему, но Шенену, кажется, и правда нравится, и это даже приятно. Рислинг улыбается уже чуть шире, чем до этого — улыбка ещё не яркая и весёлая, но уже заметная. Шенену совсем необязательно что-то говорить, потому что по его взгляду можно прочесть все мысли до последней. Он ещё раз перечитывает текст и борется с желанием открыть места, в которых лежат другие закладки, но без позволения Рислинга не решается. Он аккуратно закрывает блокнот и возвращает его, а потом предлагает: — А может, всё же позавтракаем? Тут уже Рислинг не сдерживается и негромко смеётся. Он убирает блокнот обратно, кивает и поднимается с места. Его смех разносится по безжизненной и пустой комнате, наполняя её чем-то, чего ей так не хватает — возможно, уютом. Шенен совсем забывает о том, что они год нормально не общались, потому что сейчас складывается впечатление, будто этого ничего не было, будто они проводили так каждый день. — Рислинг, — зовёт он, и тот оборачивается на голос: — Спасибо. Коротко, но искренне. За то, что они вместе, за то, что Рислинг позволяет ему быть рядом, за то, что он находит в себе силы простить даже Шенена. За то, что этого года не было достаточно, чтобы навсегда разорвать их связь. — Идём, — Рислинг обходит стол и протягивает ладонь. Шенен вкладывает в неё свою, а потом опускает взгляд на руку и видит чуть ниже локтя налившийся фиолетовым синяк, который становится виден, когда ткань футболки задирается. Он встаёт, большим пальцем невесомо обводит его по контуру и пытается не думать о том, как это должно быть больно. — Это ничего, — Рислинг без труда понимает, о чём тот думает. — Я уже и забыл о нём. — Это не значит, что это нормально, — хмурится Шенен. — Не значит, особенно, когда у большинства нормальные семьи, — соглашается Рислинг. — Но сейчас что я могу сделать? — Прости, я и не думал тебя обвинять, — вмиг становится стыдно, пускай даже Рислинг не вкладывает в это того смысла, который считывает Шенен. — Я просто не хочу, чтобы с тобой происходило что-то такое. — Когда-то это закончится, — равнодушная констатация факта, лишённая надежды. — Идём? Хочется сделать хотя бы что-то, лишь бы стало лучше, пускай только на миг, но снять с хрупкой души камень, который тянет вниз и когда-то обязательно лишит доступа к кислороду, утопит в волнах боли и прижмёт к каменистому дну. И Шенен, основываясь только на том, что помогало год назад, спрашивает: — Можно тебя обнять? Рислинг не отвечает. Он и не должен, но на мгновение Шенена захлёстывает ненависть, направленная исключительно на себя, а потом всё это испаряется, оставляя вместо себя только спокойствие, когда Рислинг обнимает его сам. Он двигается навстречу, сцепляет руки где-то на середине спины и подбородком упирается в чужое плечо — так удобно оказывается то, что он чуть ниже Шенена. Тот не даёт себе времени растеряться и собраться, обнимает в ответ и прижимает Рислинга ещё чуть ближе к себе. — Я говорил с Карменером, — признаётся он. — И того, что было, правда не исправить, но я не допущу того же в будущем. — Обещаешь? — Обещаю. — Тогда я постараюсь тебе верить. Рислинг ещё не верит и не должен, он не забудет и не отпустит того, что было, после нескольких дружеских разговоров, но Шенен будет доказывать ему то, что больше не ошибётся, день за днём до самого последнего. На кухне Рислинг сам справляется с ножом и продуктами, а Шенен может только наблюдать за его действиями. Вокруг царит полнейшая тишина, окутавшая дом, когда прислуги ещё нет. В доме Шенена всегда так же тихо и пусто, но вместе с тем даже он чувствует себя неуютно в пустоте этого особняка и не может представить, каково жить здесь. После завтрака Рислинг куда-то собирается и предлагает Шенену пойти с ним, а тот соглашается, нисколько не раздумывая. Утром на улице тепло и солнечно, но ещё не жарко, и погода настолько радует, что Рислинг даже не думает пользоваться транспортом — они, не торопясь, какое-то время идут пешком и в итоге оказываются у ворот, за которыми высится большой особняк. Пока Шенен, задрав голову, оценивает его вид, Рислинг набирает сложный код и делает шаг назад, чтобы тяжёлая створка не зацепила их двоих. Рислинг, совершенно не смущаясь, шагает по пустому двору, поднимается по ступеням крыльца и тянет на себя массивную дверь. — И где все? — спрашивает он сам у себя. Пока Шенен не прекращает с любопытством осматриваться по сторонам, Рислинг поднимается на второй этаж и без стука врывается в комнату. Шенен следует за ним, не отрываясь, будто прицепился куда-то за одежду, и со странным восхищением осматривает спальню — тут сразу видно, кому она принадлежит. Всюду царит беспорядок, по полкам расставлены какие-то фигурки и книги, в хаосе разбросаны вещи, а в компьютерном кресле, уставившись на гостей, сидит Карменер, прижав к опухшей губе пакет со льдом. Картина требует короткого анализа. — Ну и чего вы пришли? — неприветливо интересуется Карменер. — Это тебе от Мерло так досталось? — вместо ответа спрашивает Рислинг. — Давно пора было, удивлён, что он столько продержался. — А ты сам это представить можешь? — и понятно ведь, что никто из них не допустил бы всерьёз такого варианта. — Это он. Карменер невежливо указывает пальцем на свою кровать, а Рислинг только теперь замечает среди скопления подушек нахохлившегося Шираза, сложившего руки на груди и обиженно косящегося в сторону Карменера. На носу, пересекая его точно посередине, наклеен пластырь, а под левым глазом расцветает синяк, постепенно наливаясь фиолетовым. — Сам виноват, — тут же отзывается Шираз. — Рот закрой, пока не добавил, — и угроза действует. Он на кресле придвигается к зеркалу и рассматривает в отражении отёк. Трещинка на губе напоминает о себе при каждом неловком движении и отзывается болью. Шенен ощущает прикосновение к плечу и отодвигается, а из-за его спины выглядывает Шардоне и спокойно интересуется: — Закончили? — Ой, тебя не хватало, — морщится Карменер, хотя говорит беззлобно и всё ещё не отрывает взгляда от отражения. — Закончили. — И посмотри, на кого я похож, — подхватывает Шираз. — Ты всегда похож на чучело, не сказал бы, что что-то изменилось, — наконец вступает в разговор Шенен. — Вы по какому поводу устроили это? Непосредственные участники драки переглядываются и синхронно вздыхают. Шираз, насупившись, обиженно выдаёт: — Потому что вы все меня за долбоёба держите, — и с ним никто даже не спорит. — Я думал, мы друзья, а вы все всё знали, одному мне не надо ничего говорить. — Если ты так хочешь, я тебе буду рассказывать все самые интимные подробности своей личной жизни, — саркастичная улыбка касается припухших губ. — Вот вчера мы с Мерло в клубе в туалете... — Нет, молчи, — взмаливаются сразу несколько голосов. — Но это ещё ладно, а потом мы приехали домой... — продолжение тонет в потоке тех же голосов, а Карменер внезапно говорит спокойнее: — Теперь ты понимаешь, как это со стороны выглядит? С хуя ли я виноват, что один ты ничего не видишь? Представь, ты ничего не понял, а тут я подхожу и между словом такой «кстати, забыл сказать, я трахаюсь со своим братом». Остальные молчат, но Рислинг прекрасно понимает Шардоне, который решил переждать бурю в другом месте — он бы и сам сейчас предпочёл оказаться где-то не здесь. Шираз, отвернувшись, рассматривает что-то в окне, и его лица не видно. Карменер отталкивается, на кресле добирается до кровати и протягивает ладонь, а с губ срывается: — Ладно, прости. Я мудак, ты тоже. Мир? — Мир, — быстро соглашается Шираз. — Но ты всё равно больше мудак. И никто не удивлён, потому что все разногласия между ними решались именно так. В коридоре раздаётся неуверенное: — Можно мне зайти уже? — А ты закончил? — с недоверием оборачивается к Мерло Шардоне. Вместо ответа Мерло протягивает ему открытую тетрадь, в которой витьеватым почерком выведены десятки решений, и Шардоне, мельком осмотрев их, кивает: — Ладно, Карменер потом проверит. Пойдём на кухню, здесь все не поместимся. Он обращается сразу ко всем и мягко выталкивает Мерло наружу. Вслед за ними первым шагает Карменер, соскользнув с кресла. Рислинг взглядом отсылает Шенена и, когда тот увязывается за Карменером, делает шаг вглубь комнаты и прикрывает за собой дверь. Они с Ширазом остаются вдвоём — такого не случалось уже слишком долго. Всегда был кто-то, кто мог отделить их друг от друга. — Ты как? — обеспокоенно спрашивает Рислинг. — Правда обижаешься? Шираз не сразу поднимает на него взгляд. Они недолго молчат — один ждёт ответа, а второй совсем не знает, что сказать. Он поднимается с кровати, останавливается у кресла и хмуро осматривает себя, но потом, легкомысленно улыбнувшись, отмахивается: — Ничего, нормально. Мне же не привыкать. И уже не обижаюсь. Но сказано как будто должно было быть совсем не это. Рислинг кивает и берётся за ручку двери, собираясь выйти наружу, но на его ладонь ложится чужая, мягко сжимается, делясь теплом, а Рислинг удивлённо оборачивается и замирает. Шираз совсем рядом, склоняет голову, смотрит уже серьёзно и так же серьёзно спрашивает: — Ты злишься на меня? — Меня ваши дела никак не касаются, — откликается Рислинг. — Я и не спрашиваю тебя об этом. Я спрашиваю тебя о наших делах, — пальцы свободной руки касаются плеча, пресекая любые попытки бегства. — Я скучаю по тебе. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — тихо спрашивает Рислинг. Спрашивает, но уже оттаивает под мягким взглядом, как у них это бывало всегда. Пускай Рислинг уже переступил через свою влюблённость и позволил ей задохнуться, то, что Шираз много лет до этого был его другом, ничем не стереть. — Потому что я боялся и даже сейчас боюсь, — просто объясняет Шираз. — Но я хочу снова быть твоим другом. Я рад, что вы смогли поговорить с Шененом, правда. И теперь... мы ведь можем дружить втроём, как раньше? Рислинг ощущает внимательный взгляд, ползущий по щеке, но не поднимает собственных глаз с пола, потому что и без того готов сдаться только его голосу. Он честно пытается бороться с собой, вспоминает этот проклятый год, когда единственным, кто всегда был рядом, был Карменер, но все аргументы кажутся ему такими неправильными, когда Рислинг вспоминает, как ощущаются прикосновения Шираза. — Ты пользуешься тем, что я не могу тебе отказать, — в конце концов признаёт Рислинг. Ощущение хватки пропадает с плеча, и Рислинг удивлённо поднимает голову, но видит на уровне груди руку с оставленным мизинцем и осторожно сплетает с ним свой. Он, не сдержавшись, тут же припоминает: — А как же «фу, Рислинг, это детская хрень, я не буду этим заниматься»? — А я и не спорю, — фыркает Шираз. — Но тебе же нравилось. И правда ему нравилось. Они так много лет давали обещания друг другу, пускай даже самые мелкие, но всё равно. А теперь этот жест скрепляет их дружбу. — Идём? — предлагает Рислинг, зная, что их точно ждут. Карменер, устроившись с чашкой молока — тёплый чай он пить пока не рискует — смотрит так угрожающе, будто точно знает, о чём был их разговор, и при первой же попытке Шираза обидеть Рислинга бросится на него с ножом. Он листает тетрадь, хотя и знает, что Шардоне занял Мерло исключительно ради того, чтобы тот не был свидетелем их разбирательств, но всё равно внимательно проверяет задания и делает пометки. Мерло, устроившись прямо за его плечом, наблюдает за проверкой, высунув кончик языка. Шардоне копается в телефоне, наверняка переписываясь с Асти, а Шенен внимательно смотрит в телевизор, который крутит без звука какой-то фильм. — И вообще я никого из вас не звал, — вспоминает Карменер. — Вы по делу или просто так? — По делу, конечно, — Рислинг заглядывает в тетрадь, нависая с другой стороны, и оценивающим взглядом скользит по красивому почерку. — Я ещё не придумал, по какому, но придумаю, не переживай. — И я по делу, — откликается Шардоне, откладывает телефон в сторону и вытягивается на столе. — Мой любимый сын совсем про меня забыл, больше ко мне не приезжает, я скучаю, вот и пришлось сюда ехать. — С тобой понятно, — Карменер даже не смотрит в сторону Шираза, поворачивается к Шенену и уточняет: — А тебе от меня что нужно? — Когда Рислинг придумает, зачем ему к тебе в такую рань, тогда и я решу, — он даже сейчас не прекращает вовсю глазеть на большой экран. Карменер переворачивает последнюю страницу, недолго смотрит на пустой лист, будто там обязательно что-то должно быть, а потом закрывает тетрадь и протягивает её за спину, где склонился брат. — Всё правильно, — Карменер закидывает голову назад, чтобы увидеть брата, и впервые за утро улыбается, а взгляд смягчяется и становится светлее. — Умница, Мерло. — Правда? — переспрашивает он только для того, чтобы его вновь похвалили. — Правда. Так что подумай, чего ты хочешь. Мерло ощущает, как краснеют щеки, и очень радуется, что каждый из гостей занят своим — Рислинг беззастенчиво копается в холодильнике, Шенен всерьёз смотрит немое кино, а Шардоне и Шираз что-то негромко обсуждают, пока между ними по широкому столу крутится Пино. И, если кто-то и слышит Карменера, никто не придаёт значения сказанному. Он хитро щурится и улыбается чуть шире, но ранка на губе тут же напоминает о себе, и Карменер злобно шипит от боли, а Мерло осторожно гладит его по волосам. И среди всех них Мерло не чувствует себя хоть сколько-то неуютно, хотя раньше он с трудом мог представить себя в большой компании — у него не было ни одного друга, с которым он бы общался так близко. Но Карменер уволакивает брата за собой в свой мир, и тому это на удивление нравится. Дело не в количестве людей, дело в том, что это за люди. Для Мерло все они — друзья. Глубоко задумавшись, Мерло отмирает только тогда, когда ощущает на себе внимательный взгляд. Рислинг недолго думает, говорить или нет, но всё же роняет: — Если бы меня теми же методами учили, наверное, мне бы тоже нравилось. А вот теперь точно услышали и поняли все.