Раскрасить небо акварелью

Школьный класс наполняется гулом голосов. Шираз, редко оказывающийся на месте раньше друзей, и в этот раз не изменят себе — он приходит за десять минут до начала занятий, когда большинство уже внутри, и направляется к своему месту. За одной партой с ним привычно устраивается Шенен, а напротив него, повернув украденный стул, сидит Рислинг. Они негромко о чём-то переговариваются. Шираз опускается на стул, с грохотом кидает сумку на парту и, окинув подозрительным взглядом друзей, обращается к Шенену: — Какой-то ты отвратительно счастливый. — Тебе мои способы осчастливиться не понравятся, — незамедлительно звучит ответ. — Так что не спрашивай, не скажу. — У меня почему-то в голове только один вариант, но я слишком в это не верю, — усмехается Шираз и осекается. На него тут же устремляются два внимательных взгляда, одинаковых до невозможности. И нереальный вариант кажется вполне реальным. Шираз переводит взгляд с одного друга на другого, несколько секунд молчит, а потом зачем-то уточняет то, что и без того понял: — Вы..? — Мы..? — передразнивает Рислинг тем же тоном. И снова тишина. За несколько секунд, которые в сознании каждого растягиваются до бесконечности, Шираз пытается понять, что он чувствует. Кажется, что он и не должен чувствовать ничего, потому что дела друзей его не касаются, и единственное, что могло бы его вмешать, это их ссора. Но ничего чувствовать не получается. Шираз хочет порадоваться и за Шенена, который столько времени носил в себе безответную влюблённость, и за Рислинга, который смог открыться, но не выходит. Точнее нет, выходит, но эта радость приправлена кучей других чувств. Возникает ощущение собственной ненужности. — Вот это я тусовку вчера пропустил, — на губах вырисовывается беглая улыбка, и Шираз пытается скрыть резкую тоску за шуткой. — Но вообще здорово, правда. Рад за вас. — Милый! — раздаётся позади донельзя радостный голос, и на плечах Шираза повисает Моника. Она появляется тогда, когда этого меньше всего хочется. Шираз давит всё ту же фальшивую улыбку, мягким движением вынуждает девушку отстраниться, но смазанно целует в щёку. Она, не замечая его настроения, продолжает щебетать: — Я знаю, я помню, ты говорил, что у тебя сейчас совсем нет времени, но я так соскучилась... У Шираза и правда нет ни времени, ни тем более сил. Он смотрит на Монику, но пропускает мимо всё, что она говорит. Моника — красивая кукла, но не больше. И внутри она абсолютно пустая. Ширазу с ней никак, она не вызывает эмоций больше, чем любая другая девушка. И хочется закончить всё прямо сейчас, выслушать то, что он — мудак и козёл, и забыть о ней. Но впереди фестиваль, после каникулы, и в преддверии праздников, перед которыми ещё и последние экзамены, расстраивать Монику не хочется. Может быть, он поговорит с ней на каникулах. А сейчас тем, что он её бросит, он отобьёт у неё всякое желание хорошо сдать предметы и насладиться заслуженным отдыхом. И он пытается включиться в разговор. — ...и мы могли бы куда-то сходить, — как раз заканчивает Моника. — Я не думаю, что выйдет, — он старается звучать так же, как обычно. — У нас вот-вот выступление, так что каждый день мы репетируем. — Но ты ведь проводишь время с друзьями, — обиженно напоминает Моника. Шираз оборачивается на Шенена и Рислинга, которые не успели ещё сказать ни слова. Они тактично делают вид, что ничего не видят. И он пытается объяснить: — Во-первых, это мои друзья, и естественно, что я провожу с ними время, — он звучит неожиданно строго даже для себя. — Во-вторых, у меня сейчас правда слишком много дел. И даже с друзьями я встречаюсь только на репетициях. Начнутся каникулы, и я буду чаще с тобой. Я ведь объяснял тебе, что это ненадолго. Кажется, ещё секунда, и Моника заплачет. Шираз ненавидит женские слёзы, потому что так он чувствует себя ещё гаже обычного, когда приходится объясняться перед ними. Девушка ничего не говорит, молчит, сжав в пальчиках рукава свитера, а Шираз думает о том, что каждый следующий день он будет делать хуже и ей, и себе. Он поднимается, одним лёгким движением прислоняет Монику к парте и говорит: — Давай расстанемся. — Что..? — удивлённо выдыхает она. Шираз видит искренние растерянность и страх, которые возникают на лице Моники. Она даже приоткрывает рот, несколько секунд молчит, а потом внезапно тараторит: — Прости, прости, пожалуйста, я такая глупая, я больше не буду настаивать, правда, я всё понимаю, у тебя сейчас тяжёлое время, я не должна... — Нет, Моника, нам нужно расстаться, — поправляет Шираз. — Ты правда очень милая, ты нравилась мне, но этого недостаточно для серьёзных отношений, которых ты хочешь. Они говорят тихо, и никто не обращает внимания на то, что происходит. Рислинг и Шенен всё ещё делают вид, что их здесь нет. Моника смотрит куда-то мимо. Она тяжело сглатывает, обхватывает себя руками и в конце концов несмело уточняет: — То есть, ты меня не любишь..? — Не люблю, — подтверждает Шираз. — Мы ведь совсем друг друга не знаем, мы знакомы-то полтора месяца. Я думал, что у нас может получиться что-то, но нет. И я не хочу больше мучать тебя. — Ясно, — наконец отзывается она. — Тогда я пойду. Дай мне пройти, пожалуйста. Шираз отстраняется, а Моника мелькает тенью и исчезает в стороне, где находится её место. И весь этот разговор кажется каким-то неправильным, но нужным. Не хотелось, чтобы он произошёл здесь и сейчас, ещё и тогда, когда свидетелями становятся люди, которые не должны это видеть. Шираз садится обратно, бросает один короткий взгляд на Рислинга и понимает, о чём тот думает — они оба вспоминают его признание, которое стало концом их дружбы. — Нет, ты бы правда подумал о парнях, раз с девушками у тебя заканчивается одинаково, — задумчиво и словно даже всерьёз роняет Рислинг. — Ты стольким сердца разбил, пока искал свою единственную. — Предлагаешь кого-то конкретного? — в тон ему отзывается Шираз. — Я иду в комплекте, если тебя это устраивает... — и Шенен тоже не удерживает улыбки. Начинаются занятия, и в череде бесконечных уроков мысли об остальном стираются. Даже на большом перерыве идти никуда не хочется, и они втроём остаются в классе, где и обедают. В середине перерыва, когда становится ясно, что они не придут за общий столик, от Карменера приходит сообщение с адресом и временем, а в ответ на справедливое замечание, что им нужно репетировать, он пишет не менее справедливое «я тоже хочу отдыхать». И в целом ни у кого нет желания спорить, когда им предлагают ещё один выходной. В помещении тихо и светло, но свет очень мягкий и сосредоточен над столами — стоит чуть отойти, и приятный полумрак укутывает в успокаивающие объятия. Асти и Мерло, как один ничего не понимающие в бильярде, с интересом рассматривают столы, когда открывается дверь. Первым на пороге оказывается Шенен, его пропихивает внутрь Шираз, делает шаг следом и, набрав в грудь воздуха, выдаёт уже заготовленную тираду о том, как устал добираться до места. Свидетелей его слабости оказывается меньше, чем было рассчитано — он удивлённо таращится на две фигуры, а потом интересуется тем, где Шардоне и Карменер. — Они пока не приехали, но писали, что скоро будут, — откликается Асти. — Сначала зовут, а потом опаздывают, — с напускным недовольством замечает Шираз, а за спиной тут же звучит ядовитое: — То, что ты приехал раньше нужного, не значит, что остальные опаздывают, — Карменер ощутимо тычет его в бок локтем, Шираз вздрагивает и отходит в сторону, освобождая проход, а остальные входят внутрь. Карменер слишком скучал — и по клубу, в котором не был уже несколько месяцев, и по Мерло, которого не видел несколько часов. По Мерло, кажется, скучал он во много раз больше. Он, напрочь игнорируя всё остальное, пересекает зал, крепко обнимает брата, чуть приподнимается, сокращая небольшую разницу в росте, и прижимается губами к губам в долгом поцелуе. Стоит ощутить тёплое прикосновение, как хочется улыбнуться — нежно и ласково, передавая одной улыбкой всё то, что накопилось внутри. Шенен наблюдает за ними двумя, не скрывая хотя бы от себя то, как сильно восхищается этой сумасшедшей смелостью. Мерло смыкает руки за спиной брата, опускает подбородок на его плечо и с каждой секундой всё больше смущается от того, что Карменер едва слышно шепчет ему какие-то нежности — это смущение видно в слабой улыбке и чуть покрасневших щеках. Их безумная тяга друг к другу, которой они не пытаются сопротивляться, вызывает только восхищение, а смелость откликается странной завистью — Шенен совсем не уверен, что смог бы пойти на что-то столь же необыкновенное. И плевать становится на всё, что могут сказать другие, пока они так сильно влюблены. За всё то время, что они знакомы, до появления Мерло Шенен ни разу не видел сияния звёзд в глазах Карменера. Теперь же они не гаснут. — Ничего сложного нет, — рассказывает для старших Карменер, замерев у одного из столов. — Ударяете по шару так, чтобы он забил любой другой в лунку. Если попадаете, то это круто. Если шар не касается никакого другого или сам попадает в лунку, то это не круто. — В моей голове это всегда выглядело сложнее, — отзывается Асти, и Мерло согласно кивает. — Если я буду объяснять вам сложно, вы же ничего не поймёте, — резонно напоминает Карменер. — Там много разновидностей, но не хочется сегодня ничего особенного. — Я вообще пришла в первую очередь не играть, а быть со своим мужчиной, — Асти принимает аргумент, но не упускает шанса напомнить о том, зачем она здесь, и Мерло снова кивает. Шардоне, будто знает, что говорят о нём, оказывается рядом и утягивает Асти за собой, чтобы о чём-то ей рассказать, а Карменер провожает их двоих беглым взглядом и обращается к брату: — Попробуешь сыграть? — он не скрывает кошачьей улыбки, и Мерло без раздумий соглашается. — Хорошо. Только... подожди минутку, ладно? Шираз как раз занимает чем-то Рислинга, и Шенен остаётся без присмотра. Карменер появляется сзади, осторожно касается его плеча и, развернув к себе, тихо произносит: — Раз он доверился тебе, не подведи его, ладно? — Он уже успел тебе рассказать? — Шенен бы совсем не расстроился, если бы это было так, но Карменер удивляет его, когда качает головой: — Сам вижу, не слепой. — Я не обижу его, — кивает Шенен, а потом внезапно роняет: — Спасибо. И не говорит, за что. Карменер непонимающе хмурится, а Шенен уже исчезает, смешиваясь с друзьями, потому что не знает, как объяснить, что его «спасибо» было за смелость, которой в Карменере хоть отбавляй — и тот заражает ею остальных. Они не делятся на команды, а все играют за одним столом — Асти оказывается единственной, кто отказывается от участия, но остальные даже не пытаются играть в полную силу. Они больше дурачатся, пьют то одно, то другое, что попадает под руку, и обсуждают всё, что только можно, в конце концов сводя все обсуждения к школьным сплетням. Их интересует не столько игра, сколько атмосфера, и Мерло не может спорить с тем, что в этом месте правда что-то есть. Никто не придаёт большого значения неудачам, а штрафов за ошибки не следует. Зато, когда Мерло забивает первый мяч в лунку, Карменер появляется рядом и тихонько шепчет: — Умница. Кроме Карменера, который перебрасывается парой фраз с Шененом, никто не отпускает комментариев к отношениям Рислинга и Шенена, хотя те не скрывают того, как меняется всё за одну ночь. Они чаще прежнего оказываются рядом, Шенен не упускает ни одного шанса ненавязчиво коснуться Рислинга, но действует всё ещё неуверенно даже тогда, когда Рислинг сам идёт навстречу. Эту границу, которую в разное время выстраивают они оба, не преодолеть так быстро, как хочется. Шенен ловит одобряющую улыбку от Мерло, который верит в него больше любого другого, и сам улыбается в ответ. Карменер подозрительно прищуривается. Шардоне и Асти наблюдают за ними всеми так, будто они и правда им родители. Шардоне первым откладывает кий и выходит из игры, когда Асти утягивает его на мягкий диванчик рядом — они остаются близко к столу и могут участвовать в обсуждениях, но при этом удобно устраиваются, и вставать для того, чтобы продолжить игру, уже не хочется. Асти пахнет цветами и персиками, и Шардоне, вдохнув аромат с её волос, оставляет смазанный поцелуй на щеке, а девушка оборачивается к нему и целует в кончик носа. — А я ведь думала, что ты тоже поиграешь со мной и уйдёшь, — вдруг напоминает Асти, когда кто-то вскользь упоминает Монику. — Казалось, что такой богатый и избалованный мальчик, как ты, никогда не обратил бы внимание на меня. Да и совсем не представляла, как отреагируют твои родители. — Я буду игнорировать то, что ты до сих пор считаешь меня богатеньким избалованным мальчиком, — в шутку обижается Шардоне, хотя не может оспорить её заявление. — Как видишь, всё совсем не так. Я никуда не уйду, а мои родители от тебя без ума. — Но ты ведь такой крошечный, — Асти дразняще улыбается и сводит вместе большой и указательный пальцы, оставляя небольшое пространство между ними. — А тогда был совсем крохой. Как я должна была понять, какой ты на самом деле? — Не используй нашу разницу в возрасте как своё преимущество, — Шардоне слабо прикусывает девушку за щёку, только для того, чтобы она наигранно ойкнула. — Карменер тоже младше, чем Мерло, а ты посмотри на них. Вот наберусь смелости и... Асти на мгновение допускает мысль о том, что на месте Шардоне может сидеть Карменер, и её подобная перспектива совсем не радует. Она пальчиками закрывает рот Шардоне, не позволяя ему закончить, и отмахивается: — К счастью, ты — не он. — Я всё слышу, — вдруг откликается Карменер с противоположного края стола. Шутливые споры вызывают у всех улыбки, а вечер ощущается особенным. Оказывается, им всем были нужны эти несколько часов, когда они могут расслабиться и забыть о фестивале и об учёбе. Несмотря на то что это с трудом можно считать полноценным отдыхом, да и компания та же, что и в любой другой день, с лиц постепенно сходит усталость. И они все расходятся поздно вечером — Рислинг, Шираз и Шенен сдаются первыми. — Дети, мы едем домой, — объявляет Асти, когда Шардоне уже минут двадцать дремлет на её плече. Он, расслышав тихий голос, тут же поднимает голову и убеждает её, что им необязательно уезжать прямо сейчас, но Асти прищуривается, и спорить с ней больше не хочется. Карменер, разглядывающий шары, отвлекается от игры для того, чтобы попрощаться с друзьями. Скоро хлопает дверь, и кроме двух братьев в зале никого не остаётся. Карменер склоняется, осторожно ударяет по шару и ощущает, как тёплая ладонь ложится на поясницу и скользит выше вдоль линии позвоночника. Он выпрямляется, а Мерло касается губами его виска и шагает дальше, чтобы сделать ответный удар. — Хочешь продолжить? — на всякий случай уточняет Карменер. — Можем закончить, если тебе надоело. — Мне не надоело, — улыбается Мерло. — Тебе ведь нравится. — Больше всего мне нравишься ты, — стоит шару двинуться по поверхности стола, как Мерло ощущает лёгкие объятия со спины и беглый поцелуй в шею. Карменер не замечает, как Мерло меняет их местами. Чужие руки поднимают его и сажают на край стола, пальцы скользят по обнажённым стройным бёдрам, и Мерло в который раз поражается тому, какие они мягкие и нежные — светлые едва ли заметные волоски ощущаются шелковистыми. Выше — тонкая ткань свободных шорт. Пальцы забираются под край и остаются там, а Мерло тянется ближе и коротко касается губ своими. Следующий поцелуй выходит дольше. Мерло касается красных волос, убранных в причудливую причёску, снимает заколку, позволяя прядям рассыпаться по плечам, и, зарывшись в волосы, осторожно тянет, заставляя запрокинуть голову назад. Его губы касаются тонкой шеи там, где под кожей пульсирует венка, а аромат масляных духов, который можно почувствовать только так близко, пьянит — остро ощущается кислая вишня. Карменер скрещивает ноги за его спиной и заставляет прижаться ближе. — Начинаю думать, что игра тебе всё же надоела, — дразнится Карменер. — Неправда, — в отместку Мерло чуть сильнее сжимает тонкие бёдра. — Просто ты тоже нравишься мне больше всего остального. Если продолжить разговор, Мерло наверняка проиграет, поэтому нельзя, чтобы Карменер ответил. Он и не успевает — откидывает голову назад, когда пальцы осторожно касаются подбородка, и ёрзает на месте, стремясь то ли уйти из-под прикосновений, то ли наоборот быть ближе. Мерло не оставляет ему выбора, действует сам — подхватывает его под бёдра, заставляет двинуться чуть дальше и мягким толчком в грудь вынуждает откинуться назад. Карменер упирается локтями в поверхность стола и, шумно вдохнув, не выдыхает, когда сухие губы касаются живота там, где топ уже не скрывает кожу. Пальцы уверенно, уже привыкнув, справляются со сложными застёжками ремня, Карменер приподнимается для того, чтобы можно было стянуть одежду, и опускается обратно на твёрдую поверхность. Прикосновение ладони вынуждает сжаться от предвкушения и толкнуться вперёд. Карменер такой необычайно красивый, пока закидывает голову назад и подставляет жадному взгляду шею, тяжело дышит и подрагивает, распятый на столе. Локти больно упираются в твердую поверхность, Карменер поднимается и тянет Мерло за воротник рубашки, чтобы затянуть его в поцелуй. Карменер уверен, что здесь есть камеры, и он отдаст любые деньги, чтобы получить себе эти записи, потому что с каждого ракурса эта картина будет лучшим, что можно было придумать. Он с трудом поднимает голову, их взгляды сталкиваются, и Мерло, не отводя глаз, ведёт пальцами по всей длине. Внутри всё скручивается узлом. Никто и никогда не смотрел на Карменера с такими желанием и восхищением, как его собственный брат. Мерло получает ничуть не меньше удовольствия, и ему для этого достаточно горящего безумием взгляда. Но им никогда не будет достаточно друг друга. Карменер пачкает ладонь спермой, приглушённо скулит и сводит с ума без единого прикосновения. — Мне никогда, — не восстанавливая сбившееся дыхание, произносит он, — не будет достаточно. Плевать на игру, поедем домой. — Точно не хочешь закончить? — улыбается Мерло, всё ещё рассчитывая, что игра будет идти по его правилам. Карменер соскальзывает со стола. Он быстро поправляет на себе одежду, застёгивает ремень, а потом губами коротко касается чужих и меняет их ролями одной фразой: — Сейчас могу думать только о тебе. Мерло опускает глаза вниз и смущённо улыбается, мгновенно растеряв весь свой пыл, а Карменер, заметив то, как алеют его щёки, заливисто, но беззлобно смеётся. Их очередная игра предсказуемо заканчивается его полной победой, но он всё же замечает: — С каждым разом ты стараешься всё больше и больше, Мерло, — подушечка указательного пальца касается кончика его носа. — Но пока тебе меня не переиграть. — У меня хороший учитель, так что... — усмехается Мерло, и Карменер согласно кивает. Они убирают за собой и стирают все следы собственного пребывания, прежде чем уйти. Но для них двоих вечер ещё не заканчивается.