Раскрасить небо акварелью

Казалось, что день начался не лучше любого другого. В небольшой гримёрке душно и некуда ступить — Карменер больше остальных возмущается этому, хотя даже его настроение не испорчено теми условиями, в которых они оказываются — день фестиваля означает то, что уже завтра наступят долгожданные каникулы. Он быстрее всех справляется со своей одеждой и помогает брату, пока остальные, тихо шипя друг на друга из-за того, что каждый норовит помешать другому, разбираются в куче ремешков и застёжек. Постепенно раздражение накладывается на волнение из-за предстоящего выступления, и Шираз, первым сдавшись, разворачивается к Карменеру: — Я сделаю всё, что захочешь, только помоги. Рядом оказывается Шенен, который как раз справляется со своим костюмом. Он хватается за тонкий ремешок, подтягивает Шираза к себе и бросает: — Ты даже не представляешь, что я захочу за помощь. — Сейчас я готов на всё, — Шираз радуется появлению друга так, как не радовался ещё никогда. Они приезжают рано утром для того, чтобы успеть всё повторить и отрепетировать, но и сейчас, когда остаётся время до выступления, каждый тихонько исполняет свою часть. Мерло ощущает себя заметно лучше в объятиях Карменера, и тот от него не отлипает, коротким, но уверенным «всё будет хорошо» снимая часть волнения. Им нужно пробыть на сцене всего десять минут, но за эти десять минут может произойти слишком много всего. Мерло знает, что никто не станет злиться на него за ошибки — сейчас он и правда чувствует, что каждый из команды на его стороне. — Идём, — роняет Карменер, и все поднимаются следом. Он нарочно ставит выступление так, чтобы никому не пришлось выложиться больше возможного, и в начале двумя звёздами загораются Шенен и Шираз, открывающие их номер. Мерло волнуется только до тех пор, пока ступает на сцену, потому что после первого же шага туда ощущает, как его покидают все чувства, кроме предвкушения. В этот раз всё должно пройти безупречно. Каждое движение отработано не десятки и не сотни, а тысячи раз. Каждый наклон, поворот, шаг, взмах — везде можно оступиться, запутать в своих или чужих конечностях, допустить ошибку, но нигде этой ошибки не случается. Резкие и быстрые движения подстраиваются под ритм песни, а каждое слово звучит чётко и отточенно. Они все двигаются как единый организм, и поэтому просто невозможно допустить мысли о том, что кто-то сделает что-то не так. И в конце концов, когда первая часть заканчивается, зал взрывается бурей аплодисментов. Мерло едва замирает на месте, как Карменер, стоящий чуть впереди, заводит руку назад и пальцами касается его ладони. Подбадривает и хвалит одним жестом. Вторая песня совсем другая. Темп здесь в разы медленнее, но от этого совсем не легче — любую ошибку заметить проще. Дыхание всё ещё немного сбитое, но до того, как начинается партия Мерло, он успевает выровнять голос, и его пение разливается волной по огромному залу. Голос, пропитанный сладостью, взлетает вверх и затем ныряет вниз, уводя за собой в самые глубины потаённых человеческих желаний. Эту песню они все чувствуют особенно. Это совсем не те лёгкие и беспечные тексты, которые для развлечения пишут Карменер или Мерло. Рислинг вкладывает в свои песни слишком много. Яркие улыбки становятся знаком того, что всё прошло так, как задумано. Мерло с трудом в это верит. Они скрываются за кулисами, и, стоит спрятаться от посторонних глаз, Карменер переплетает их пальцы и тянет брата ближе к себе. Когда они так рядом, не получается думать ни о чём плохом. Они все шагают по длинному коридору в сторону гримёрки, когда Карменер первым замечает Фурминта и Алиго, отпускает чужую ладонь и знаком указывает остальным двигаться дальше. Остаются лишь они с Мерло. Карменер оказывается рядом и, лучезарно улыбаясь, интересуется: — Ну что? — Чудесно вышло, — отвечает ему улыбкой Алиго. — Вы все огромные молодцы, очень талантливые и старательные дети. И песни, и номера у вас очень красивые. — Правда? — загораются огнём голубые глаза, Карменер дёргает отца за рукав пиджака и просит: — Давай, тоже скажи. — Правда хорошо, — соглашается Фурминт. — Теперь понимаю, почему тебе так нравится это. В следующий раз мы тоже придём. Вы все молодцы. Мерло, ты очень хорошо справился. Карменер радуется так, как не радовался ни одному подарку — потому что, оказывается, самым приятным сюрпризом для него становится внимание отца. На фестивале их присутствие больше необязательно, можно остаться и развлекаться с другими учащимися, школа предоставляет много вариантов для того, чтобы провести день, но они слишком устали. И все разъезжаются по домам. Фурминт и Алиго отправляются в особняк вместе с детьми, потому что все они хотят провести этот день вместе — свободное время у них выдаётся слишком редко, чтобы им не воспользоваться. Дома никого — Алиго заранее просит отпустить прислугу и планирует заняться ужином сама. Автомобиль останавливается у крыльца, Карменер первым выбирается наружу, с огромным удовольствием вдыхая свежий воздух, который хоть немного снимает тошноту, и лениво направляется в сторону дома. Сразу за ним идёт Мерло. Все вчетвером они поднимаются наверх, и Карменер, даже не заглянув к себе, идёт в сторону кабинета отца. — В общем, я подумал... — он бросает короткий взгляд на рабочий стол и видит запечатанный конверт. — Ой, да, тебе утром почта пришла, я просто закинул сюда. Так вот, — продолжает Карменер, — я подумал по поводу университета и решил рассмотреть твои варианты. Фурминт смотрит на сына так, словно тот сказал нечто невероятное — в целом, так и есть. Карменер с самым невозмутимым выражением лица опускается за стол и расплывается на его поверхности. Звучит вполне ожидаемый вопрос: — С чего бы это? — Ну, ты сильно не найдейся, ещё полтора года, я могу и передумать, — Карменер говорит больше в шутку, но всё же оставляет себе путь отступления. — Просто разобрался подробнее, и мне понравилось. По крайней мере, пока. Фурминт не скрывает приятного удивления. Карменер откидывается на спинку кресла и рассматривает что-то на потолке, пока мужчина, сев к себе, тянется к запечатанному конверту и вскрывает его. На стол падает несколько фотографий. Карменер и Мерло бросают беглые взгляды, реагируя на звук, но не видят, что изображено, и не особо стремятся узнать. Фурминт поднимает одну из фотографий и, нахмурившись, смотрит на картинку. И теперь, если сравнивать с тем, к чему они пришли, день начался вообще замечательно. — Ты ничего не хочешь мне сказать? — Фурминт поднимает тяжёлый взгляд на Карменера. В голове проносятся слишком много мыслей. Нет ничего, на что отец мог бы так реагировать, кроме одного момента, но Карменер не хочет думать о том, что это стало известно. Что делать в таком случае, он не знает. Он легкомысленно улыбается, словно совсем не понимает жирного намёка, и качает головой: — Нет, а что такое? — он до последнего надеется, что всё обойдётся. Вместо ответа Фурминт протягивает ему фотографии. Карменер хватает их двумя пальцами, тянет к себе и, перевернув, чтобы разглядеть изображения, долго молчит, словно не замечает напряжённого взгляда. На фотографиях слишком знакомый вид — кто-то сфотографировал их в том самом ночном клубе, где Карменер впервые поцеловал брата. Слишком хорошо здесь виден их поцелуй. Тут не получится оправдаться, а значит, что нужно говорить так, как есть. Но Карменер не находит слов. — Я жду, — напоминает о себе Фурминт. — Я буду чувствовать себя полнейшим идиотом, если скажу тебе, что ты что-то не так понял, — отзывается Карменер, пока протягивает фотографии брату. — Ты же всё увидел, что я должен тебе сказать? Карменер не упускает возможности на мгновение коснуться ладони брата — прикосновение остаётся незамеченным остальными, но хотя бы сколько-то успокаивает их обоих. В конце концов, они понимали, что когда-то всё станет известно. Теперь пришло время нести ответственность за свои действия. — Что за отношения у вас? — прямо спрашивает Фурминт. — Это было пьяной выходкой или... — Это не было пьяной выходкой, — прерывает вопрос Карменер. — Мы не только целовались и не только тогда. И это длится уже несколько месяцев. Алиго наконец понимает, в чём дело — Карменер улавливает это по тихому выдоху позади, но не оборачивается, потому что не хочет сейчас говорить ещё и с ней. Ему для того, чтобы внутренне сжаться, достаточно мрачного взгляда отца, который смотрит так холодно, что этим холодом можно остужать раскалённые пески пустыни. Карменер уже отвык от этого взгляда, но он видел его раньше. И он не хочет, чтобы ранимый и чувствительный Мерло сталкивался с тем же. — Отец... — будто считав мысли брата и решив сделать всё наоборот, начинает Мерло, но два голоса прерывают его синхронным «помолчи». Фурминт о чём-то думает. Карменер, не выдержав напряжения, которое всё сильнее натягивает струны нервов, тянется к сумке, брошенной на пол, находит там потрёпанную пачку сигарет и закуривает. Легче не становится даже немного. Они до этого ходили по лезвию ножа, а сейчас сорвались вниз и теперь летят, не зная, есть ли вообще конец этой пропасти. Пока вокруг только беспросветная тьма. — Ты с каждым разом будто всё больше испытываешь моё терпение, — Фурминт говорит тихо и спокойно, но от этого тона только хуже, потому что он сквозит разочарованием. — Может быть, я слишком тебя баловал. Я принимал всё, что ты мне говорил, каждое твоё желание, даже когда оно разнилось с моими. Тебе плевать на себя и плевать на репутацию семьи, и это я тоже принял. Ты подумал о том, что будет с Мерло, когда все узнают, что он спит со своим братом? — Ему нет необходимости думать за меня, — всё же встревает Мерло, Фурминт на мгновение отводит взгляд от Карменера, а тот может сделать полноценный вдох. — Я сам понимаю последствия и то, как они скажутся на мне. В любой другой ситуации Карменер умилился бы тому, как Мерло пытается защитить его, но сейчас он только больше хмурится. Потому что он совсем не может предсказать, чем это закончится. Он боится не за себя, а за того, кого любит, но у них это полностью взаимно. — Так нельзя продолжать, — наконец произносит Фурминт, а для братьев это звучит занесённым лезвием гильотины. — Вы — глупые дети, которые не понимают последствий. Если бы вы понимали их, вы бы никогда не пошли на подобное. Сигарета заканчивается. Карменер тушит окурок о пепельницу, встаёт, чтобы открыть окно, и этим даёт себе короткий, но нужный перерыв. Он возвращается к столу, отодвигает первый в ряду стул и садится рядом с отцом. Их взгляды — разочарованный и печальный — сталкиваются, и Фурминт не успевает удивиться тому, что сейчас в глазах сына ни капли привычного упрямства, как он на выдохе произносит: — Пожалуйста, пап, — обращение такое непривычное, но, кажется, оно срывается с губ само по себе, а Карменер продолжает: — я сделаю всё, что ты захочешь. Я начну нормально выглядеть и перестану ходить по клубам, брошу музыку, буду заниматься только учёбой, поступлю туда, куда ты захочешь. Только не забирай у меня Мерло. Я его очень люблю. Я не хочу снова быть без него. Нарастающее напряжение грозит взорваться и уничтожить всё вокруг, но раньше, чем это происходит, Карменер ощущает ласковое прикосновение к плечу и слышит мягкий женский голос: — Дети, идите к себе. Нам нужно поговорить. Алиго наблюдает за тем, как две фигуры безропотно исчезают за дверью, и на мгновение улыбается тому, как и сейчас Карменер переплетает их с Мерло пальцы и не оставляет его одного. Взрослые остаются в кабинете вдвоём. Алиго опускается туда, где сидел Карменер, и так же, как и он недавно, закуривает. Недолго они сохраняют тишину, будто оба раздумывают, а потом Фурминт растерянно, рассчитывая на любую помощь, спрашивает: — И что мне делать? — А что ты можешь сделать? — вопросом на вопрос отвечает Алиго. — Хочешь — попробуй их разделить. Лишишься и одного сына, и второго. Ты столько лет не видел Мерло и снова его потеряешь. Карменер тебе этого не простит. Твоего влияния хватит на полтора года, а потом они оба станут совершеннолетними, и ты их больше не увидишь. А они вновь будут вместе. — Что ты предлагаешь? Смириться с... этим? — озвучивать их странную связь вслух даже не хочется. — Я тоже не могу до конца понять этого, — соглашается Алиго. — Но у меня не может быть детей, и я хочу считать твоих сыновей и своими. И поэтому я не хочу их терять. Подумай, готов ли потерять их ты. Я прекрасно видела, как загорелись твои глаза, когда Карменер назвал тебя папой. Если ты вмешаешься, он ни разу больше так не сделает. А пока ты будешь думать, мне нужно приготовить ужин и накормить детей. И Алиго уходит, едва заканчивает свою речь. Она в самом деле спускается на кухню и берётся за готовку — каждому из них сейчас надо побыть одному и переварить всё то, что приключилось. На долгие полтора часа они разбредаются по большому особняку. Алиго не может не думать о том, что произошло, но, сколько бы она не представляла различные варианты событий, в конце концов она не изменяет своего мнения. И ей хочется верить в то, что это же понимает и Фурминт. Никто из них не хочет терять семью, которую обрёл. Последнее блюдо опускается на стол. Алиго поднимает взгляд на лестницу и недолго раздумывает, но, решившись, шагает по ступеням наверх. Она касается ручки двери, но вместо того, чтобы надавить на неё, стучит костяшками пальцев и ждёт, пока с той стороны раздастся позволение войти. Только тогда Алиго осторожно заглядывает внутрь. На кровати, оперевшись о спинку, устраивается Мерло, а в компьютерном кресле рядом сидит Карменер. Они оба выглядят чуть живее, чем в кабинете, а по тому, как Карменер беспокойно перебирает пальцами в воздухе, Алиго догадывается, что ещё мгновение назад они держались друг за друга. — Я приготовила ужин, — Алиго не прячет лёгкой улыбки, пока склоняет голову к плечу. — Придёте? Карменер кивает и первым поднимается с места. Алиго уже уходит, прикрыв за собой дверь. Тогда Карменер, развернувшись, бегло крадёт поцелуй у Мерло и ловит короткую улыбку, от которой становится лучше. Они вместе спускаются в гостиную и занимают места за столом. Не проходит и пяти минут, как рядом опускаются Алиго и Фурминт. Аппетита совсем нет, но Карменер первым пробует одно из блюд и честно говорит: — Очень вкусно. — Я рада, — звучит в ответ. — Кушайте, дети. — Карменер, — раздаётся строгий, но лишённый недовольства голос с обратного края стола, и все втроём обращают глаза на Фурминта, — кто ещё знает... о вас? — Ребята, с которыми мы выступали сегодня, — растерянно отзывается Карменер. — Для вашего же блага больше никто не должен знать, — произносит Фурминт, обращаясь к обоим. — И разберитесь с тем, кто прислал фотографии, чтобы их не распространяли дальше. Виснет какая-то очень неловкая тишина. На лицах всех троих мелькает очевидный вопрос, но только Карменер решается на то, чтобы уточнить: — Я что-то не понял... Это всё? — А ты чего ждал? — Скандала, — так, словно иного варианта не может быть, откликается Карменер. — Я уже настроился. — Каждый скандал заканчивается тем, что ты всё равно делаешь по-своему, какой в них смысл? — устало вздыхает Фурминт. — Несносный ребёнок, у меня ни разу не вышло хорошенько тебя отругать, а стоило бы. Всё ещё не до конца понимая, что именно решил отец, Карменер двигается ближе и несмело уточняет: — И ты не заберёшь у меня Мерло? — Не заберу, — тяжело соглашается Фурминт. — И что касается всех твоих обещаний, мне будет достаточно, если ты поступишь в университет. На лицах братьев одновременно возникают неуверенные улыбки. Фурминт, смотря на детей, уже не может представить, что он принял бы другое решение и вынудил их отказаться друг от друга и от него. Одно его слово сегодня могло бы навеки разрушить эту семью, пока ещё только собирающуюся по кусочкам. А теперь остаётся надеяться, что он не пожалеет о случившемся. И, может быть, когда-то он сможет принять их связь. Алиго и Карменер делают этот ужин обычным — им легче, чем Мерло, и уж тем более легче, чем Фурминту, сделать вид, что ничего не произошло, и скоро они утягивают всех в долгий разговор ни о чём. Карменер с аппетитом съедает всё, что ему дают, и долго хвалит Алиго, которая и правда справляется с готовкой лучше любого другого человека. Когда перед ними опускаются чашки с ароматным чаем, Карменер вдыхает запах цветов и трав и, поторопившись, делает первый глоток, что заканчивается ожогом на языке. На улице только-только начинает темнеть, как Алиго и Фурминт собираются уезжать. Братья решают проводить их, и они все вместе выходят на крыльцо. Тогда Алиго, осторожно обхватив Мерло за руку, просит его показать ей какие-то цветы, и очень быстро Карменер и Фурминт остаются вдвоём. Они, переглянувшись, одновременно отворачиваются в разные стороны и заговаривают, но, перебив друг друга, замолкают. — Говори, — первым собирается Фурминт. — Говори ты, — качает головой Карменер. — Ты старше и мудрее, все дела. — Если бы ты правда так считал, ты бы хоть иногда меня слушал. Замечание заставляет Карменера улыбнуться. Он оборачивается и негромко роняет короткое: — Спасибо. — Я с трудом верю в то, что узнал, и с трудом верю в то, что сделал, — признаёт Фурминт. — Но я, даже если не был хорошим отцом, не хочу вас потерять. И это, возможно, всё, на что их хватит. Потому что сказать друг другу что-то большее, то, чего они оба ждут, но боятся, так сложно. Потому что ни разу до этого они не говорили подобного. И Фурминт шагает к автомобилю. Он делает два шага, видит, как со стороны клумб появляются Алиго и Мерло, и вдруг слышит: — Пап, — он даже вздрагивает от обращения, а Карменер почти неслышно роняет: — я тебя люблю. Карменер сбегает, громко хлопает дверью и исчезает в особняке раньше, чем получает хоть какой-то ответ, а Фурминт растерянно смотрит ему вслед. Мерло дожидается, пока взрослые уедут, и только потом возвращается в дом. Там Карменер, развалившись на своей кровати, прячется под одеялом и не хочет вылезать и отвечает на все вопросы, которыми его заваливает брат. Кажется, что после озвученных нескольких слов всё стало гораздо легче. Раздаётся резкий звонок телефона. Карменер выползает из-под одеяла, чтобы ответить, и мрачнеет, увидев имя. Почему-то у него очень плохое предчувствие. Стоит пальцу скользнуть по экрану, Карменер произносит: — Слушаю. — Я тебя не отвлекаю? — звучит в динамике тихий голос. — Всё хорошо. Что случилось? — Карменер садится в кровати и мягко переплетает пальцы с пальцами Мерло. Рислинг так редко звонит ему, и чаще всего это означает, что что-то не так. А его вопрос не оставляет сомнений, что что-то произошло. И беспокойство за друга выстесняет из головы остальные мысли. — Я просто хотел услышать твой голос, — в том, как говорит Рислинг, слышна лёгкая улыбка. — Я не стану надолго тебя задерживать. — Приедешь? — предлагает Карменер. Ненадолго Рислинг замолкает. Карменер даже проверяет, не отключился ли он, но время звонка продолжает увеличиваться. Наконец раздаётся лёгкий кашель, а после него звучит: — Могу. — Приезжай. Мы ждём тебя, — просит Карменер и надеется, что друг его послушает.