Раскрасить небо акварелью

Рислинг не любит возвращаться домой, но особенно он не любит делать это, когда там уже находится отец. И сейчас, только увидев во дворе его машину, Рислинг едва справляется с желанием развернуться и уйти обратно. Он глубоко вздыхает, взбирается наверх по ступеням крыльца и входит внутрь. Если всё пройдёт хорошо, уже через десять минут он сможет уйти к себе и заняться чем угодно, но только не смотреть на отца. Нужно потерпеть совсем немного. И Рислинг уговаривает себя, пока шагает в гостиную. Отец, сидя за столом, вскидывает на него взгляд, а потом опускает глаза на фотографии в своих руках. Рислинг, если быть честным, не горит желанием узнавать, что там. Он не хочет ни одного лишнего контакта. — Как дела? — как-то странно, будто спокойно, но зловеще интересуется отец. Рислинг зависает на вопросе. Он откладывает сумку, опускается за стол и тянется к пачке, лежащей неподалёку. Сигареты отца всегда ужасно воняют табаком, и даже одежда после них долго пахнет, но ничего другого ему курить дома нельзя. Руки вновь будут пропитаны этим отвратительным запахом. Рислинг закуривает, пожимает плечами и равнодушно откликается: — Ничего, нормально. С учёбой всё хорошо, если ты об этом. Как и всегда высшие баллы. — Ты дома совсем перестал появляться, — вдруг напоминает отец. В голове сама по себе всплывает картина того, чем он занимается, когда не появляется дома. Он почти физически ощущает губы Шенена на своих — тело помнит каждое прикосновение. Рислинг не позволяет оставлять следов на теле, чтобы отец ничего не понял. Если дело только в этом, то это не страшно. Обычно каждый такой разговор заканчивается одинаково. И Рислинг поясняет: — У друзей остаюсь. Если ты против, больше не буду. — У друзей? — губы раздвигаются в слабой улыбке. — Может, у тебя девушка появилась, а ты мне не рассказываешь? И больше всего Рислинг ненавидит такие моменты, когда они ведут себя, как нормальная семья. Потому что это ложь, а расплата за то, что он позволит себе поверить во что-то хорошее, наступит очень быстро. Поэтому Рислинг уже давно не верит. Но всё внутри напрягается, когда разговор заходит о девушке. — Ничего такого, — Рислинг ничем не выдаёт эмоций, бушующих внутри. — Но ты бы подумал об этом, — слишком сложно не уловить намёка в голосе, отец протягивает ему фотографии и продолжает: — А то я начинаю думать, что пропадаешь ты не у друзей. На мгновение рука неконтролируемо дёргается — почти незаметно. Рислинг принимает фотографии и нечитаемым взглядом скользит по снимкам. Все до последнего из школы, где они с Шененом. Ни на одном нельзя прямо сказать, что между ними что-то есть, и Рислинг вдруг понимает — отец сомневается и сам до конца не верит в то, что видит. Значит, у него есть шанс соврать и закончить это до того, как лицо в который раз окажется разбито тяжёлыми кулаками. Нужно только на мгновение поверить в то, что он говорит. Или же сказать правду и пожалеть об этом уже через секунду. Времени на то, чтобы подумать, нет. — И что ты хочешь этим сказать? — хмуро отзывается Рислинг. — Хочу, чтобы ты честно сказал мне, что с этим парнем — или любым другим — у тебя только дружеские отношения. Рислинг улыбается. Тоже почти незаметно. Он последний раз мажет взглядом по фигуре Шенена, а потом откладывает фотографии на стол, затягивается сигаретой, тушит её и бросает: — Честно я могу тебе сказать только то, что с этим парнем я трахаюсь, — выражение лица отца приобретает такое удивление, что стоило сказать правду хотя бы ради этого, а Рислинг продолжает: — И честно я могу тебе сказать, что с другими парнями я тоже трахался. Потому что ни на одну девушку у меня не встаёт. Сыночек-то у тебя пидор, а тебе с этим как-то жить. Нужна тебе такая честность? Рислинг больше всего ненавидит ждать. Потому что удар последует именно тогда, когда он расслабится. Проходят секунда, две, три. Они продолжают смотреть друг на друга, и Рислинг не отводит глаз, провоцирует прямым взглядом, но слишком наслаждается тем, что видит. И именно тогда, когда ожидание становится невыносимым, следует первый удар. Он оказывается настолько сильным, что хрупкая фигура вместо со стулом просто заваливается назад. От удара о пол Рислинг едва не теряет сознание. Он ощущает, как темнеет в глазах, и раньше, чем зрение возвращается, чувствует сильную хватку на воротнике футболки. Почти на сто процентов Рислинг уверен, что не переживёт этот вечер. Он не может сопротивляться, не может защищаться, и всё, что ему остаётся, это ждать, пока отцу надоест. Грубые пальцы зарываются в светлые волосы, больно оттягивают пряди, а потом сразу несколько резких ударов о стол превращают лицо в сплошное кровавое пятно. Рислинг слышит хруст, ощущает острую боль и почти наверняка знает, что у него сломан нос. Грубая хватка на плече разворачивает его, словно безвольную куклу, а затем Рислинг сгибается от удара в живот и ощущает, что больше не может вдохнуть. Лёгкие разрываются от недостатка кислорода, а Рислинг, упав на колени, пытается втянуть воздух. И тогда, когда у него почти получается, следует ещё один удар — нос, возможно, ломается второй раз, столкнувшись с чужим коленом. — Ёбаная мразь, — огромная ладонь обхватывает горло и не позволяет вдохнуть, — думаешь, можешь позорить меня так же, как твоя мать, которая была последней шлюхой? Или ты надеешься, что она тебе поможет? Ты ей не нужен, щенок, она хорошо устроилась и ни разу за эти годы не подумала о тебе. Ты никому не нужен, понял? Рислинг хочет ответить, но у него не выходит, и тогда он делает единственное, на что его хватает — улыбается. На окровавленном лице улыбка выглядит безумно. И для того, чтобы её стереть, приходится ударить ещё трижды. Рислинг почти отключается. Он уверен, что после следующего удара он уже не откроет глаза. В голове слишком шумно, и он с трудом разбирает: — Больная сука родила такого же больного сучёныша, — голос, пропитанный ненавистью, разливается по венам и смешивается с кровью. — Ты не мой сын. У меня подобный мусор никогда бы не родился. Не смей больше никогда связывать своё имя с моим, понял, крысёныш? Ты выйдешь и больше никогда не переступишь порог этого дома. И ты сделаешь всем большое одолжение, если сдохнешь как можно раньше. Шаги раздаются в затуманенном сознании и постепенно стихают. Рислинг теряет счёт времени, пока сидит у стены, привалившись к ней. Постепенно кровь останавливается и засыхает. Может быть, проходит всего несколько минут, а может быть, несколько часов. Мимо снует прислуга, но никто не решается на то, чтобы ослушаться приказа и помочь. Рислинг наблюдает за ними сквозь полуприкрытые веки и только больше убеждается, что в самом деле никому не нужен. И когда он уже почти верит в это, сознание бросает ему, будто спасательный круг утопающему, образ, за который он держится уже несколько лет. Единственный, кто оставался для него причиной жить. И после короткого разговора с Карменером, когда тот зовёт его к себе, Рислинг находит в себе силы, чтобы встать. Он хочет уйти и больше не возвращаться. Но для этого нужно добраться до ворот, там вызвать такси, приехать к Карменеру и позволить ему помочь себе. Слишком много действий. Рислинг сам точно не справится. Он делает шаг за ворота, а потом утыкается головой в чью-то грудь и чувствует аромат. Знакомый, слишком знакомый. Тяжёлый аромат фруктов, пряностей и дыма. И обеспокоенный, даже испуганный голос: — Рислинг, ты чего? — Шираз обхватывает его за плечи, старается не сделать больно, но поддерживает тело и не позволяет упасть. — Слушай меня, пожалуйста, ладно? Только не отключайся. Ты куда вообще собрался в таком состоянии? — Карменер, — коротко откликается Рислинг и отключается, зная, что точно не останется на улице один. Шираз оборачивается по сторонам и лихорадочно думает, что ему делать. Вести Рислинга к себе точно нельзя, а кроме него самый ближайший вариант — Карменер, и тогда Шираз торопливо вызывает машину, а потом перезванивает Карменеру и просит вызвать врача. Тот, не задавая ни одного вопроса, соглашается. И через пятнадцать минут Рислинг уже лежит в чужой кровати, пока над ним в четыре руки работают взрослый мужчина и Карменер. Шираз и Мерло могут только наблюдать за ними, пока те обрабатывают каждую рану. Они располагаются на первом этаже, и в окнах, ведущих во двор, Шираз видит Шенена и Шардоне — первому он позвонил сам, а вот второй, видимо, как всегда слишком хорошо чувствует, когда нужно его появление. Шираз тормозит друга в коридоре, не позволяет ворваться в комнату, где он наверняка отвлечёт врача, и уводит его на кухню. За ними следует и Мерло. Пока трое друзей располагаются в креслах за столом, Мерло наливает им всем чай и сам садится четвёртым. Как раз к тому моменту в коридоре раздаются голоса. Карменер разговаривает с врачом, может быть, минут десять, и неясно, о чём они говорят. Затем — короткая тишина, а после приближающиеся шаги. — Что за хуйня вообще произошла? — Карменер возникает на пороге со вполне резонным вопросом. Раздаётся телефонный звонок. Разговаривать с кем-то совсем не хочется, но ещё меньше хочется, чтобы Фурминт волновался, и Карменер отвечает: — Да? — он выслушивает вопрос и слабо улыбается. — Нет, всё хорошо, правда. Я... потом тебе объясню всё, ладно? Спасибо, пап. Он сбрасывает звонок, опускается в кресло и тянется к пачке сигарет. Шираз, который только и ждал, пока его спросят, тут же отзывается: — Вообще понятия не имею, я хотел зайти к нему, подхожу к воротам, а там Рислинг уже такой. — Ничего настолько серьёзного, чтобы его нужно было забирать в больницу, нет, — рассказывает Карменер, щёлкает зажигалкой и слышит, как все одновременно с облегчением выдыхают: — Но врач будет приезжать каждый день и следить за состоянием. Пока он спит. — Я посижу с ним? — несмело предлагает Шенен. — Мало ли, что случится. Карменер легко кивает. Мимо тут же мелькает тень, через несколько секунд хлопает дверь, а Шардоне на всякий случай спрашивает: — Ты уверен, что ему сейчас стоит там сидеть и себя грызть? — Я бы не смог спокойно сидеть здесь, — Карменер стряхивает пепел и гипнотизирует взглядом кончик сигареты. — Вы оставайтесь, если хотите. Не удаётся скрыть собственного волнения, да и не от кого его скрывать. Мерло пересаживается ближе к брату и мягкими поглаживаниями по голове старается его успокоить, а Шардоне, отписавшись Асти, чтобы та не волновалась, присоединяется к ним. Шираз поднимается с места и неслышным шагом выходит из комнаты. Он несколько секунд стоит у двери, а потом, всё же решившись, нажимает на ручку и входит внутрь. Приглушённый свет у стола едва освещает комнату, а за окном уже постепенно темнеет. И в полумраке они не сразу чётко видят друг друга. Шенен успевает весь издёргаться от волнения. Он только на мгновение поднимает голову, а потом опускает её на сложенные ладони и следит за тем, чтобы ничто не помешало Рислингу отдыхать. Шираз не хочет им мешать, но хочет быть рядом. Он садится в кресло у входа и только так чувствует себя хоть немного спокойнее — появляется осознание того, что в случае чего он сможет помочь. Мысль о том, что от него ничего не зависит, сводит его с ума. Они молчат так долго, что молчание становится затяжным. Каждый чувствует свою вину за то, что случилось, и хочет забрать себе хоть часть боли, чтобы Рислингу стало лучше. Но никому из них это не под силу. И Шираз прекрасно видит, как с каждой минутой Шенен всё больше нервничает. Он бесшумно поднимается с кресла, шагает к кровати и опускается на край. Так они с Шененом оказываются близко друг к другу. Он, сидящий на стуле у изголовья и опирающийся на тумбу, поднимает голову и вопросительно смотрит на друга. — Всё будет в порядке, — шероховатый шёпот звучит очень успокаивающе, и Шенен невольно ему верит. — Не переживай так, пожалуйста. Он обязательно поправится, и всё будет хорошо. Но этого недостаточно. И недостаточно даже мягкого взгляда. Тогда Шираз осторожно касается его плеча, ведёт ладонью ниже и, кажется, стирает прикосновением всё беспокойство. Они соприкасаются коленями, а потом Шенен наклоняется чуть ближе и лбом касается чужого. Шираз не отстраняется. Они замирают так на несколько долгих секунд, оба опустив глаза куда-то вниз, а потом Шенен с улыбкой тихо роняет: — Когда ты ведёшь себя так, я понимаю, почему он был влюблён в тебя. Ты же идеальный. Шираз засматривается на то, как двигаются его губы, и ответно улыбается этому признанию. А потом они оба, отстранившись друг от друга, смеются так, словно всё, что только что было, было шуткой. Хочется воспринимать это именно так. Не хочется думать, что то, что происходит между ними тремя, сложнее обычной дружбы. Только через несколько часов, которые они проводят за разговорами, тихонько устроившись в углу, чтобы не мешать Рислингу, в комнате появляется Карменер. Он окидывает их двоих долгим взглядом, приближается к Рислингу, чтобы проверить его состояние, а потом возвращается к друзьям и зовёт: — Идёмте, отдохнёте немного, а потом вернётесь. За ужином им всем и правда становится легче. Они ненадолго отвлекаются от мрачных мыслей, которые преследуют каждого, и могут оставить беспокойство за Рислинга — перед этим Карменеру приходится убедить всех, что тот правда в относительном порядке. В конце Шенен уже почти дремлет за столом, больше остальных вымотанный волнением — он бы не удивился, если бы поседел за эти несколько часов. И Шираз с трудом, но уговаривает его хотя бы немного поспать. Карменер указывает им на две комнаты на первом этаже чуть дальше от комнаты Рислинга, а сам вместе с Мерло уходит к себе. Шардоне же, даже не спрашивая, сам находит себе спальню. И они все разбредаются. Шираз едва берётся за ручку двери, как слышит позади неуверенное: — Прости, пожалуйста... — начинает Шенен и замолкает, когда друг поворачивается к нему. — Что такое? — сонный и уставший Шираз долго обрабатывает информацию, но всё же соображает и сам предлагает: — Пойдём. Ему тоже не хочется оставаться одному. В одиночестве сразу возвращаются мрачные мысли. Он боится их и потому зовёт Шенена с собой, а тот легко соглашается — они чувствуют одно и то же. В комнате они вместе опускаются на кровать и какое-то время молчат, прислонившись спинами друг к другу. — Я так хочу, чтобы это закончилось, — наконец произносит Шенен. — Я знаю, — Шираз чуть поворачивает голову. — Я тоже. Мы все хотим, чтобы это закончилось. — Он ведь не заслуживает этого. Всего того, что с ним уже случилось. Он... слишком хороший для этого. Шираз знает, о чём он думает, что осталось неозвученным. Потому что сам думает о том же. И он не хочет, чтобы это же испытывал Шенен. Поэтому он говорит ему то, что хочет услышать от кого-то сам: — То, что прошло, уже прошло. Он простил тебя, так что отпусти это и иди дальше. — Я не могу, — звучит короткий ответ. Шираз разворачивается к нему и вынуждает повернуться к себе. В слабом свете едва разобрать лица друг друга, не считать взглядов и улыбок, и всё, что ему остаётся, это голос. Он произносит: — Я тоже его очень люблю, — вдруг срывается с губ, а Шираз продолжает: — И я тоже делал ему больно. И я тоже ничего с этим не сделаю. Но мы ведь в дальнейшем не сделаем ему больно, правда? Не позволим ни себе, ни кому-то ещё. Ведь они оба знают, что Рислинг правда этого не заслужил. Шенен часто кивает, молчит, а Шираз, повинуясь странному предчувствию, пальцами касается его щёк и ощущает влажные дорожки слёз. Он стирает их, а потом двигается ещё ближе и, крепко обняв Шенена, укладывает подбородок ему на плечо. И говорит с ним так, как говорил с Рислингом — тихо, мягко, успокаивая, даря надежду на то, что всё правда будет лучше, что завтра, может быть, и вовсе будет идеальным. А пальцы скользят по волосам и мягко поглаживают голову. И Шенен верит ему, не может не верить. Он постепенно успокаивается, а вместе с тем чувствует, как веки смыкаются под надвигающейся усталостью. Шираз дожидается, пока друг крепко уснёт, и только после этого выходит наружу. Он входит к Рислингу, осторожно закрывает за собой дверь и едва подходит к кровати, как видит, что на него устремляются два заплывших взгляда. — Почему я всё ещё жив? — тяжело вздыхает Рислинг. — Я тем же вопросом задаюсь, — справедливо злится на друга Шираз. — Сколько ты собираешься ещё это дерьмо терпеть? — Теперь нисколько, — выражение крайнего удивления у друга заставляет Рислинга улыбнуться, а потом он шипит от того, что потрескавшиеся губы отзываются болью. — Отец меня выгнал из дома. И было бы, за что! Оказывается, достаточно, чтобы он узнал, что я с парнем сплю. Думаю, надо было ему раньше рассказать. Рислинг с трудом, но вспоминает всё то, что произошло — он не спит уже последние минут пятнадцать, восстанавливая в голове картинки прошедших событий. Шираз садится на край кровати и приступает к тому, чего так ждал — отчитывает его: — Ты представляешь, как мы все волновались, представляешь, как я волновался, когда я только оказался у тебя под дверью, а ты там в крови? — он ищет взглядом хоть одно здоровое место, чтобы в отместку больно ткнуть туда пальцем, но не находит. — Если ты только посмеешь туда вернуться, я тебя... — Я не вернусь, — уверенно прерывает его Рислинг. — Надо только узнать, откуда фотографии. Не ворчи, зая, дай попить. Шираз тут же подскакивает и бросается к тумбе. Он наливает в стакан воды, осторожно приподнимает голову Рислинга и помогает ему выпить, а уже потом запоздало уточняет: — Что-то я не понял, какие ещё фотографии? — У него были фотографии, где я с Шененом, — после глотка воды говорить становится во много раз легче. Кажется, где-то Шираз слышал эту историю. Он пересказывает другу разговор с Карменером о событиях сегодняшнего дня, когда его отцу кто-то прислал их с Мерло фотографии. Рислинг внимательно слушает, а потом очень серьёзно заявляет: — Я не сторонник теорий заговора, но... — он загадочно замолкает и продолжает уже обычным тоном: — В общем, надо выяснить, что за хуйня. — Выясним, а сейчас отдыхай, — Шираз коротко касается чужой ладони, а Рислинг сплетает их пальцы и просит: — Посидишь со мной немного? — Посижу с тобой столько, сколько ты захочешь, — кивает ему Шираз. — Сейчас буду рассказывать тебе всякие страшные истории, чтобы ты всю ночь не спал. — Я сомневаюсь, что сейчас есть хоть что-то, что заставит меня не спать, — Рислинг подтверждает собственное заявление широким зевком и снова морщится от боли. Зато Шираз спать уже не хочет — он лишился остатков этого желания ещё тогда, когда был с Шененом, и теперь может просидеть хоть всю ночь. Он действительно рассказывает Рислингу какие-то истории, не страшные, но те, которые обычно рассказывает младшим братьям и сёстрам, чтобы они уснули — в доме, где у него несколько младших, ещё не достигших даже десяти лет, просто необходимо знать такие сказки. И Рислинг внимательно слушает, наслаждаясь тем, как мягко и приятно звучит голос друга. Ему даже неважно, что тот говорит — достаточно того, что они снова вместе. Всё же одно присутствие Шираза всегда действовало на Рислинга как лучшее успокоительное.