Раскрасить небо акварелью

Ситуация слишком абсурдна, чтобы воспринимать её хоть сколько-то серьёзно, но чем больше они все думают об этом, тем больше убеждаются в том, что всё, происходящее здесь, это не одна большая шутка. Арнеис. И Шираз, и Шенен уже успевают забыть о том, кто это, а вот Рислинг хорошо помнит его. Тот самый мальчик, который едва не попал в него мячом, и тот же самый, который, как оказалось чуть позже, очень любит его песни. А сейчас он сидит перед ними всеми, виновато уткнувшись в пол взглядом, и нервно мнёт край огромной футболки. Шардоне тактично молчит, потому что, как оказалось, он единственный, кто не пострадал от недавней ситуации. Мерло смотрит так, что по его лицу ничего нельзя прочесть. Карменер же выглядит так, что по его лицу можно прочесть очень многое, но от этого совсем не легче. Кажется, ещё секунда, и кто-то точно взорвётся — в комнате целых три варианта. К Карменеру готовы присоединиться и Шираз, и Шенен. — Так, давай ещё раз, — предлагает Рислинг, пока сидит в кровати, окружённый друзьями. — Ты сейчас позвонил мне и пришёл сюда, потому что беспокоился, ведь я несколько дней не выхожу на связь после того, как твоя сестра взяла у тебя... мои фотографии? Как я должен всё это связать? — Я тоже не понимаю, что за хуйня, — и, конечно, первым взрывается Карменер. — Объясни по-человечески, что произошло? Карменер не хочет думать о том, что его дом — проходной двор. Он вообще не хочет думать. Он проснулся пятнадцать минут назад и сидит на кровати очень сонный и недовольный, всё ещё лохматый и неумытый, и причина для недовольства хотя бы в том, что он жутко замёрз, едва вылез из объятий Мерло. И пока в доме находится чужой человек, он не может забраться обратно в кольцо рук. — Да как-то так и выходит, — теряется и едва не плачет Арнеис. — В общем, я же объясняю. Не так давно моя сестра спросила у меня, могу ли я одолжить ей несколько фотографий Рислинга, потому что она хотела сделать какой-то сюрприз. И я... согласился. Там ничего такого, честно, несколько снимков из клуба и из школы. Она сама выбирала. Но ты перестал появляться в сети и отвечать, вот я и стал волноваться, — он поджимает губы, недолго думает, а потом добавляет: — Тем более, она ведь рассталась с Ширазом. Вот я и подумал, вдруг эти фотографии как-то навредили... В плане, с чего бы ей делать сюрприз, если вы больше не общаетесь? А сейчас каникулы, и мы бы никак не встретились в школе... — Твоя сестра — Моника? — вдруг перебивает его Шираз, и Арнеис слабо кивает. — То есть Моника взяла у тебя какие-то фотографии... Подожди, откуда и зачем тебе фотографии Рислинга? Они все уже догадались, что за фотографии и для чего они были Монике. Непонятно только, зачем всё это устраивать. Арнеис мнётся и не решается, а затем, сдавшись под напором шести самых разных взглядов, протягивает Рислингу конверт, который притащил с собой. Тот сам не может дотянуться, но жестом просит Шираза, который ближе всех, передать ему предмет. Стоит его открыть, на одеяло падают несколько десятков фотографий. Большинство из них сделаны в школе, несколько в клубах, часть с выступлений. Рислинг перебирает их, видит на каждом снимке именно себя и с каждой секундой всё больше мрачнеет. Арнеис торопится объяснить, но выходит очень плохо, когда он скомканно говорит: — Я просто... ты мне очень нравишься... — речь вдруг обрывается, а Арнеис едва не умирает под двумя взглядами, пропитанными жгучей ревностью, когда Шенен и Шираз одновременно оборачиваются к нему. Шираз хочет что-то сказать, даже открывает рот, но на его губы тут же ложится чужая ладонь, а Рислинг, прервав его, сам произносит: — Ты ведь понимаешь, что так нельзя? — он говорит так, будто объясняет что-то ребёнку. — Нельзя так делать, если тебе не разрешали. Это неправильно. — Я... да, я понимаю, — часто кивает Арнеис. — И я правда так больше не буду делать, это все фотографии, что были. У меня ничего не осталось. Я не хотел ничего плохого. Рислинг собирает фотографии обратно в конверт и отдаёт его Ширазу, лишь бы самому не смотреть на снимки. Мысль о том, что он столько времени не замечал наблюдения, сжимает и выворачивает всё внутри. Плевать становится на то, чем руководствовался этот безобидный ребёнок, когда столько времени был рядом. Это всё равно страшно, неправильно и почти мерзко. Мерзко от самого себя. Будто каждый взгляд на него — грязь, от которой не отмыться. Не хочется, чтобы хоть кто-то на него смотрел. Карменер понимает — он бесшумно поднимается и жестом указывает Арнеису на выход. Вслед за ними исчезают Шардоне и Мерло. Рислинг только делает глубокий вдох, пытаясь справиться со слезами, которые стремятся сорваться и упасть вниз, как ощущает на себе мягкие прикосновения сразу с двух сторон. Одна ладонь чуть шире и ласковее, вторая меньше и грубее, но они касаются его с такой очевидной нежностью, а голос вырывает из глубин отчаяния, куда Рислинг закапывает себя сам, одним коротким: — Посмотри сюда, — и Рислинг тут же поднимает голову, среагировав на просьбу, а Шираз размеренно продолжает: — Всё хорошо. Никто не посмеет тебя обидеть. Только скажи, и он больше вообще не приблизится к тебе. Не пугайся, пожалуйста, я не могу спокойно смотреть на то, как ты плачешь. Шираз разрывается между страхом за Рислинга и злостью — и на себя за то, что допустил всё это, и на других за то, что каждый пытается обидеть единственного, кто этого совсем не заслуживает. Рислинг судорожно втягивает в себя воздух и часто кивает, изо всех сил пытаясь прислушаться к чужим словам, но сдаётся и тихо роняет: — Я просто не понимаю, почему я, — пальцы без конца мнут край одеяла. — Я не хочу этого дерьма никому другому, но чем я заслуживаю этого? Почему всё плохое обязательно должно быть со мной? Он ненавидит жалость, но сейчас очень хочется, чтобы хоть кто-то его пожалел. И это совсем не кажется унизительным, пока они в комнате втроём. Шенен и Шираз вместе что-то говорят, мягко гладят его и успокаивают, дополняют друг друга вместо того, чтобы отталкивать, и Рислинг уверен, что даже без одного из них он не справится. Он цепляется за их руки и ощущает, как по телу постепенно разливается тепло. Шенен мягко целует его в висок, шепчет какие-то нежности, обнимает и не позволяет отстраниться. Рислинг постепенно затихает, прижавшись к его груди, и потому испуганно вздрагивает, когда Шираз плавно поднимается. — Ты куда? — тут же спрашивает он, потому что без ощущения ещё одного тела рядом становится неуютно. — Я скоро вернусь, — Шираз осторожно касается его волос и убирает их с лица, невольно любуясь красивыми чертами даже сейчас, когда Рислинг всё ещё избитый и зарёванный. — Немного побудьте вдвоём, ладно? Шираз идёт на приглушённые голоса и наконец добирается до кухни. Карменер курит на подоконнике, Мерло тянет какой-то травяной чай, который пахнет чем-то сладким, перебивая даже запах сигарет, а Шардоне пьёт молоко прямо из коробки. И всё они смотрят на Арнеиса, который под тремя взглядами сжимается настолько, насколько вообще может. Шираз приближается к окну, забирает у Карменера недокуренную сигарету, делает затяжку и разворачивается к парню, имени которого так и не запомнил. — Это твои фотографии? — он опускает взгляд на стол, где уже выложены снимки, которые пришли отцу Карменера, и Арнеис слабо кивает. — Поедешь со мной. От вашей семейки слишком много проблем, и я не хочу тянуть с их решением. Шираз помнит, где живёт Моника. Он вызывает такси и сразу идёт на улицу, ни секунды не сомневаясь, что Арнеис пойдёт за ним. Он в самом деле двигается следом неслышной тенью. Половины сигареты не хватает. Шираз находит в кармане свою упаковку, щёлкает зажигалкой и едва выдыхает дым, как слышит сзади очень неуверенное: — А с Рислингом... Что с ним случилось? — Не твоё дело, — грубо отзывается Шираз, не обернувшись. — Ничего бы не случилось, если бы не твоя сестра. — Но я волнуюсь за него... — Арнеис видит, как напрягаются чужие плечи, и на мгновение испуганно замолкает. — Я ведь... Мы почти не общались лично, но он для меня очень важен. Я бы никогда не сделал ничего плохого ему. Шираз поворачивает голову влево — такси выныривает из-за поворота и будет у дома через минуту. Значит, немного времени у него есть. Больше и не нужно. Он разворачивается, делает шаг к Арнеису и вынуждает его прижаться спиной к воротам. И тогда очень спокойно звучит: — Думаешь, следить за ним — нормально? Я тоже за него волнуюсь. И волнуюсь больше твоего. Потому что я общался с ним лично много лет, он всё это время был моим другом, и я знаю, что он не заслужил ничего из того, что произошло. — Ты любишь его? — зачем-то спрашивает Арнеис. И неважно, какой смысл он вкладывает, потому что Шираз без раздумий кивает до того, как направиться в сторону остановившейся машины. Всю дорогу они молчат. Арнеису приходится сесть с противоположной стороны, и всю дорогу он вжимается в дверцу автомобиля, лишь бы неосторожным движением не спровоцировать Шираза, который всё мрачнее и мрачнее. К тому моменту, как они приезжают к дому, он и вовсе выглядит так, будто начнёт убивать, едва переступит порог. Арнеис не решается на то, чтобы как-то его задержать. Шираз медленно, нарочно оттягивая момент, позволяя себе успокоиться, идёт к двери, открывает её и направляется к комнате. Он помнит, где она находится, потому что именно там они с Моникой провели первую ночь вместе. Сейчас эти воспоминания кажутся отвратительными. Шираз едва берётся за ручку двери, как она открывается, и в его грудь едва не врезается Моника. — Арнеис, где ты... — резко начинает девушка, но замолкает, едва разбирает, кто перед ней. — Здравствуй, Моника, — сейчас в голосе Шираза ни капли прежней ласки, и девушка очень хочет никогда не слышать, как от него звучит её имя. — Поговорим? Он не дожидается ответа — лёгким, едва уловимым толчком в грудь вынуждает девушку шагнуть назад и закрывает за ними дверь. В комнате они остаются вдвоём. Моника растерянно смотрит на него, скрывает за удивлением испуг, делает ещё несколько шагов назад и садится на кровать, а потом спрашивает: — Зачем ты пришёл? — Зачем ты отправила эти фотографии? — вопросом на вопрос. Вся её надежда на то, что Шираз ни о чём не знает, рушится на глазах. Моника опускает глаза в пол и недолго молчит, словно ищет хоть какое-то оправдание, но в её голове ни одной мысли. Она не думала, что этот разговор вообще состоится, и тем более не думала, что он состоится так скоро. Шираз шагает к столу, опускается в кресло и без интереса разглядывает несколько фотографий, где они с Моникой на каком-то из свиданий. — Уходи, я не собираюсь с тобой разговаривать, — роняет она. И это становится очередной ошибкой — уже не сосчитать их количество. Шираз неуловимо поднимается с кресла, шагает ближе и опускается на корточки перед девушкой. Она вся сжимается и даже пытается двинуться назад, но не может и пошевелиться под тяжёлым взглядом. — К твоему счастью я не могу ударить девушку, — пальцы Шираза опускаются на холодную щёку и почти ласково гладят её, пока взгляд замораживает изнутри. — Но я обязательно придумаю что-то, если ты мне не ответишь. Зачем ты подставила моих друзей? — Потому что ты меня бросил! — зло вскрикивает Моника, пытается вскочить, но не может из-за того, что Шираз всё ещё сидит перед ней. — Потому что твои проклятые друзья тебе важнее меня! Ты с ними носился постоянно, ты уходил с репетиций, чтобы быть с ними, но не уходил, чтобы быть со мной! Говоришь, что я подставила твоих друзей? И хорошо, знай теперь, что это твоя вина! Шираз убирает пальцы с её лица, потому что, кажется, ещё секунда, и он правда ударит её. Он сжимает одеяло, пытается одним выдохом сбросить напряжение, скопившееся внутри, но не успевает ничего сказать, потому что Моника, загоревшись, не останавливается. — Я столько лет слушала ваши песни, я столько лет ходила на ваши выступления, я везде видела только тебя, я переслушивала твои стримы. Ты везде вёл себя так, что в тебя было невозможно не влюбиться, и я думала, что правда тебе нравлюсь, а ты променял меня на своих друзей! — Моника роняет лицо в ладони и внезапно заходится тихим плачем. — Да, я отправила эти фотографии, я узнала адреса, потому что я хотела, чтобы тебе было так же плохо, как было мне, но тебя ведь интересуют только они! — К чему был весь этот цирк с тем, что ты никого из нас не знаешь? — не понимает Шираз, на мгновение даже позабыв о своей злости. — Потому что у тебя была куча таких же фанаток, как я, зачем тебе ещё одна? — сбитая речь то и дело прерывается всхлипами. — Я хотела быть для тебя особенной. Я знала, что у тебя много этих дур, с которыми ты расстаёшься после пары свиданий, но я думала, что я не буду такой. А ты взял и бросил меня! Шираз медленно встаёт и возвращается за стол. Он тратит долгие несколько минут на то, чтобы разложить по полочкам всё услышанное. Чем дольше он об этом думает, тем больше совершенно ничего не понимает. Единственная мысль, которая вытесняет все остальные — он сам виноват в том, что произошло. В том, что случилось с Рислингом, во всей его боли вновь вина только самого Шираза. Он мог потерять Рислинга, и ни на кого другого ответственность за это не переложить. — Я тебя бросил, поступил, как мудак, пускай так, я даже не стану спорить, — Шираз не спрашивает разрешения, просто закуривает. — Ребята к этому какое отношение имеют? Отыгралась бы на мне, было бы честно. А ты могла им всем жизнь испортить только из-за меня. На злость сил больше нет. Моника это прекрасно чувствует. Она чувствует эту усталость, которой пропитан голос, ощущает безнадёжность и видит то, что так хотела увидеть — Шираз винит и ненавидит себя. Но вместо того, чтобы радоваться свершившейся мести, Моника хочет отмотать время назад и исправить всё то, что натворила. — Что случилось? — боясь услышать ответ, спрашивает она. — Из-за фотографий. — Не твоё дело, — так же, как недавно в разговоре с Арнеисом, отвечает Шираз. — Всё, что могло, уже случилось. — Я... не думала, что будет что-то серьёзное, — Моника стирает с щёк слёзы, но те всё равно продолжают стекать вниз. — Я отправила фотографии, но я вообще не рассчитывала, что что-то будет. — А на что ты рассчитывала, Моника? — Шираз правда пытается понять. — Ты рассчитывала, что мы помиримся, и всё будет так, как раньше? Чего ты хотела? Или ты сейчас думаешь, что я пожалею тебя и прощу? Не пожалею и не прощу. Мне с тобой делать нечего, я тебя даже ударить не могу, хотя очень хочется. Зато я могу привлечь твоего брата за сталкинг, и он даже не будет отпираться. Хочешь, Моника? Хочешь, чтобы я тоже вмешивал в наши отношения людей, которые никак к этому не относятся. На её лице Шираз видит искренний испуг и вдруг понимает, что Моника и правда боится за брата. Она — глупый ребёнок, но не последняя сука, хотя бы потому что Арнеис ей дорог. Но Ширазу дорог Рислинг, и он не собирается жалеть никого, кто хочет навредить ему. Стоит закрыть глаза, сознание вырисовывает образ избитого и заплаканного лица, и остальное становится неважным. — Шираз, пожалуйста! — Моника за мгновение оказывается рядом и падает перед ним на колени. — Я сделаю всё, что ты хочешь, абсолютно всё, я всё исправлю, только скажи, пожалуйста, не трогай его. Он же ничего не знал, он ни в чём не виноват. Это всё я. — В том, что он следил за Рислингом, он тоже не виноват? — будто всерьёз напоминает Шираз, а потом, брезгливо отодвинувшись, встаёт. — Ёбнутая семейка, даже не удивлён, что вы родственники. Мне плевать на вас. Пускай Рислинг сам решает, что с вами делать. И Шираз уходит, оставив Монику на полу, прибитую к нему собственными ошибками. Он даже не смотрит в сторону Арнеиса, хотя уверен, что тот всё слышал, выходит на улицу и долго идёт вдоль домов. Можно было бы вызвать такси, но Шираз совсем не уверен, что успеет успокоиться, пока будет ехать домой. А успокоиться нужно. Успокоиться и принять то, что он виноват. Успокоиться и принять то, что всё случилось из-за него. Успокоиться и принять то, что даже Моника не виновата настолько, насколько он сам. Успокоиться и... Он не может успокоиться. То, что Шираз чувствует к остальным, не сравнить с тем, что он чувствует к себе. Он злится на себя так сильно, что эта злость перекрывает всё остальное. Он слишком виноват перед Рислингом, Шененом, перед остальными, потому что то, что Карменеру с Мерло повезло с отцом, это чистая удача. Всё могло бы быть ещё хуже только из-за него. И даже Монику ему жалко, потому что она, наивная девчонка, не заслуживала того, чтобы с ней так поступили. В особняке всё так же шумно, и весь шум звучит с кухни. Шираз осторожно заглядывает внутрь и удивляется тому, что видит, потому что Рислинг впервые вылезает с кровати и, видимо, только ради того, чтобы издеваться над остальными, потому что трое парней под его контролем что-то готовят. Избегает этой участи только Карменер, который занимает себя тем, что выполняет для Рислинга роль подушки и чесалки одновременно. Они все оборачиваются на Шираза, и Мерло первым спрашивает: — Что-то случилось? Шираз боится признаться, потому что Рислинг простит его, остальные примут то, что случилось, но, стоит озвучить это, Шираз сам себя не простит. Он опускается на край дивана, где сидит Рислинг, и только собирается для того, чтобы что-то сказать, как ощущает, что Рислинг, придвинувшись ближе, мягко его обнимает. Карменер, которой оказался лишён работы, надеется, что никто не заставит его готовить, а Рислинг успокаивающе произносит: — Всё же хорошо, ты чего расстраиваешься? Слышать это от Рислинга, который недавно сам ревел, уткнувшись ему в грудь, а сейчас красуется фиолетовыми синяками на лице, забавно. Шираз прячется в его объятиях от самого же себя и, решившись, пересказывает разговор с Моникой. Все выслушивают рассказ абсолютно спокойно, и никто не бросается на Шираза с обвинениями — может быть, из-за того, что все видят, как он сам грызёт себя. Рислинг только усмехается и укоризненно роняет: — Тоже мне, джентльмен. Кто тебя учил так с девушками обращаться? — Я бы её вообще прирезал, так что Шираз ещё хорошо справился, — откликается Шенен, и Карменер кивает в знак согласия, нисколько не раздумывая. — Не хочу думать обо всём этом дерьме сейчас, потом обсудим. Давай, присоединяйся к моим рабам, — кивает Рислинг Ширазу в сторону остальных, занятых готовкой, и с ним никто не спорит. Рислинг возвращается в объятия к Карменеру, а тот принимается за работу, которую сам обозначает самой важной — поваров теперь целых четыре, а чесалка у Рислинга только одна. Пока все готовят, они развлекают друг друга рассказами и историями, стараясь не касаться событий последних нескольких дней. И Шираз чувствует, как в компании друзей он постепенно оттаивает и успокаивается. Каждый раз, когда они переглядываются с Рислингом, тот мягко ему улыбается. И даже Шенен совсем не злится. Невольно Шираз вспоминает короткий разговор с Арнеисом и его вопрос, на который Шираз дал ответ, нисколько не задумываясь. Просто взял и честно выложил, что он любит Рислинга. И пускай смыслов у этой любви может быть очень много, себе Шираз признаётся, что они оба думали об одном конкретном. А потом рядом мелькает Шенен и с какой-то очень непривычной, мягкой и тёплой улыбкой начинает что-то говорить, и Шираз понимает, что всё гораздо хуже, чем он думал. Потому что объяснить свои чувства к одному Рислингу можно, но сделать это к ним двум гораздо сложнее. И вот это уже пиздец.