Раскрасить небо акварелью

Судя по тому, что в комнате совсем темно, на улице вечер или даже ночь. Размеренные дыхания сразу двух людей сплетаются в единое целое. Одно из них упрямо щекотит кожу, но двинуться для того, чтобы изменить своё положение, опасно — кажется, что они оба сразу же проснутся и станут свидетелями его позорного побега. Это будет самым худшим завершением того, что произошло. Шираз давит в себе усталый вздох. Голова раскалывается от бесконечных мыслей. Он опускает веки и ещё раз прогоняет внутри всё, что произошло, но легче не становится. Мыслей слишком много, чувств и того больше. И он совсем не знает, что делать ему дальше. Случилось то, что не могло случиться, и разбираться с этим приходится ему, потому что и Шенен, и Рислинг мирно спят, не подозревая о том, что творится внутри Шираза. А он больше не может терпеть. Он совсем не знает, что ему делать, когда остальные проснутся, и потому пытается выбраться из-под сплетения рук. Медленно и плавно он двигается к краю, выдыхает, когда почти получается, и ощущает, как резким движением пальцы, ухватившиеся за ворот футболки, вынуждают его упасть на кровать. — Если ты так съёбывался от каждой девчонки, с которой спал, я бы взбесился так же, как Моника, — насмешливо хмыкает Шенен, приподнимаясь на локте, чтобы нависнуть над другом. — Тише! — злобно шепчет Шираз, но слышит уже с другой стороны: — Я не сплю гораздо дольше вас обоих, — лениво тянет Рислинг. — А какого вы оба молчали? Теперь ко всему прочему Шираз чувствует себя ещё и полнейшим идиотом. Во тьме очень удобно избегать любых взглядов, но, стоит об этом подумать, мерным светом загорается настольная лампа. Рислинг садится рядом, сложив ноги так, что поза даже с натяжкой не выглядит удобной, и в ответ спрашивает: — А куда ты собрался? — и он звучит спокойнее и серьёзнее Шенена. Шираз молчит. Они ведь прекрасно всё понимают, но всё равно зачем-то спрашивают, хотя могли бы просто позволить ему трусливо сбежать. Но они оба ждут ответа. Рислинг продолжает: — Ты собрался просто уйти и дальше игнорировать то, что было? — А что я должен делать? — Шираз заметно раздражается, потому что кажется, что за раздражением легко скрыть страх. — Перестань, никто тебя ни к чему не обязывает, — легко улыбается ему Рислинг. — Но поговорить ведь с нами можно, нет? Просто для того, чтобы мы понимали, как вести себя дальше. – Вот именно, не будь трусом, — вставляет своё Шенен. Рислинг бесцеремонно зажимает ему рот ладонью. Шираз взрывается. Он умудряется вскочить, но головная боль вынуждает его опуститься обратно. Он садится на кровать лицом к друзьям, смотрит на них так, будто не знает, чего ждать, и при этом не знает, что ему сказать. Он совсем не понимает их отношения к тому, что случилось. Кажется, будто они нисколько не взволнованы, пока он сам едва не умирает от одной только мысли, что и правда переспал с ними двумя одновременно. И эта их беспечность раздражает. — Что я должен сказать? — шипит он, будто защищается от возможного удара, не зная, последует ли тот. — Блять, я переспал с парнями, с двумя, со своими друзьями, вы ещё и встречаетесь друг с другом, это всё было одним сплошным проёбом, и я мудак, раз пошёл на это. Довольны? Они ни разу не выглядят так, будто довольны. Шенен молчит, скукожившись под тяжёлым взглядом Рислинга, а тот оборачивается к Ширазу и какое-то время думает. Наконец он говорит: — Во-первых, с чего ты взял, что кто-то тебя в чём-то обвиняет? Никто никого не принуждал, если я правильно помню, — задумывается он. — Во-вторых, нам всем нужно понимать, как себя вести дальше. Вы оба можете заниматься любой хуйнёй, а я не собираюсь бегать за тобой или от тебя, не понимая, что между нами, набегался уже, мне хватит. Ты нравишься нам так же, как мы нравимся друг другу, но, если для тебя это было обычным пьяным проёбом, мы все просто забудем об этом и останемся теми же друзьями, какими были. Слишком много информации. Точнее, много слов, объяснений и попыток достучаться, информации же мало. Всё, что слышит Шираз — «ты нравишься нам». Он долго переваривает это, думая, что в чём-то ошибся, но тут никак не привязать возможную двусмысленность. И ему снова страшно, как страшно было год назад потерять Рислинга. Он боится понять не так свои чувства, а ещё боится, что так, как раньше, уже не будет. Он боится остаться без них двух, зная, что так просто не сможет. Но и ответить им сейчас он не может. — Я... — он запинается и уводит взгляд. — Я не знаю. Мне нужно подумать. — Ладно, — соглашается Рислинг и отодвигается чуть назад, а Шираз вмиг чувствует себя так, будто они уже не с ним. — Думай. Когда что-то решишь, скажешь. Шираз уходит. Он выбирается в коридор, прислоняется спиной к закрытой двери и борется с желанием вернуться обратно. Хочется так же, как утром, забыть обо всём и делать то, что захотелось, наплевав и на последствия, и на возможные ошибки, но он так не может. Он глубоко вздыхает, надеясь на то, что выглядит хоть сколько-то нормально, спускается на первый этаж и замирает на последней ступеньке лестницы, когда видит на диване Карменера. Он поднимает удивлённый взгляд на друга, внимательно осматривает его, а потом предлагает: — Покуришь со мной? Скучно одному, жесть просто. — Пойдём, — соглашается Шираз. На балконе прохладно. Шираз забирает сигарету у Карменера, потому что свои забыл в комнате, где остались друзья, и делает первую затяжку. Кроме них здесь никого, а Карменер ещё и закрывает двери. Шираз спрашивает: — Как съездили? — Правда хочешь поговорить об этом? — Не знаю, — пожимает плечами, облокачивается на перила и поднимает голову к небу. — Не знаю я, чего хочу. Хочу, чтобы ты не смотрел на меня так, будто ты самый умный и всё давно понял. Сможешь? — Смогу, но не стану, — усмехается Карменер. — А чё выглядишь так, будто тебя отымели и выкинули за дверь, как дешёвую проститутку? — Потому что меня отымели, и я съебался, как последнее ссыкло, — передразнивает Шираз, но совсем не злится. Карменер разворачивается спиной к краю балкона и, подпрыгнув, усаживается на перила. Он ногами обвивает колонну, придавая себе устойчивости, рассматривает красивый профиль Шираза в обрамлении спутанных волос и спокойно говорит: — Ну так ничего удивительного. Ты загоняешься, но это нормально. — Это не нормально, — упрямо отмахивается Шираз. — Думать нужно было до, а не после. — А что именно тебя смущает? — интересуется Карменер, потому что откровенно не знает, с какой стороны подступить к вопросу. — Я не знаю, но я не вижу в этом ничего правильного. Его слова заставляют Карменера улыбнуться, а затем он и вовсе не удерживает короткого смешка. Шираз ждёт объяснения, и Карменер спешит сказать: — Как думаешь, насколько правильно то, что я сплю со своим братом? — интересуется он. — Не надо рассказывать мне о том, что правильно. Мне очень повезло, что и друзья, и семья смогли это принять, но с гораздо большей вероятностью вы все кинули бы меня, и я бы даже понял. Пока ты никому не вредишь, ты не делаешь ничего неправильного. — Я не могу так, как ты, — со странной болью в глазах переводит взгляд на друга Шираз. — В отличие от тебя, я боюсь. Я нормально воспринимаю всех вас, но я не могу думать о том же в отношении себя. Я думал, что я всё равно отношусь к ним так, как к друзьям, даже если это не так, как к вам, но я не могу успокаивать себя тем же, когда мы потрахались. — Не знаю, мы с Рислингом трахались по дружбе, — бросает Карменер и смеётся, когда видит, как тяжелеет взгляд. — Ладно, прости, молчу. Но ты правда подумай. Нет в этом ничего такого. Ни в твоей симпатии к парням, ни в том, что это твои друзья, ни в том, что их сразу двое. Я даже не буду говорить о Шенене, хотя не умаляю твоих чувств к нему, но подумай о Рислинге. Ты один раз потерял его, заигравшись в то, что тебе вообще-то нравятся только девушки, хочешь того же ещё и после того, как вы оба знаете, что ты тогда наебался? Надо сказать. Сказать хотя бы кому-то, потому что Шираз не может больше носить это в себе, но испугать и расстроить остальных он попросту не может. Он не хочет того же с Карменером, но почему-то не сомневается, что тот поймёт. Он всегда до последнего ведёт себя, как самая противная язва на свете, но он же первым поделится теплом и светом, если это будет правда нужно. — Я не хотел говорить, потому что пока не знаю, но мы с семьёй можем уехать, — едва слышно говорит он, но почему-то не сомневается, что Карменер слышит. — И это делает всё ещё сложнее, понимаешь? Если я уеду, я надолго потеряю их, а если останусь вопреки семье, то они будут винить в этом себя. Я не знаю, что мне делать, я ничего не знаю. Карменер молчит. Это страшнее всего, что может быть. Шираз пересиливает себя, смотрит на него и видит, как становится потерянным взгляд, который ещё несколько секунд назад светился самым ярким светом. И виноват в этом только он один. Карменер тушит сигарету, потом закуривает следующую и только тогда роняет: — Если ты попробуешь, ты, возможно, пожалеешь. Если ты не попробуешь, ты пожалеешь точно. Это же просто. Не создавай себе сложностей. Реши, что ты чувствуешь, а потом объясни им это и в любом случае расскажи о том, что можешь уехать. Не надо оттягивать это до последнего. — Я постараюсь, — кивает Шираз. — Спасибо. — Только... — тянет Карменер, так и не лишаясь этой странной потерянности на лице, — давай не рассказывать ребятам до того, как мы вернёмся? Я не хочу лишать их отдыха. И тем более у Мерло день рождения. — Я понял, — в том, чтобы оставить это на несколько дней, Шираз полностью разделяет его чувства. — Я не стану говорить об отъезде. Постараюсь разобраться с собой, и мы только обсудим это, чтобы не бегать друг от друга всё оставшееся время. Дверь приоткрывается. Шираз оборачивается, Карменер вскидывает голову, и они видят Мерло, который спрашивает: — Вы чего тут мёрзнете оба? — Иди к нам мёрзнуть, — с лёгкой улыбкой предлагает Карменер. — Я не буду с вами тут толкаться, — шутливо фыркает Шираз и уходит, оставляя братьев вдвоём. Он, закрыв за собой дверь, оборачивается к ним, оставшимся на балконе. Карменер совсем не выглядит так, будто ещё минуту назад из-за чего-то расстраивался, и то, как он изо всех сил старается создать праздник для Мерло, вызывает в Ширазе странную зависть, смешанную с радостью за друзей. Мерло, видимо, что-то рассказывает, потому что Карменер, склонив голову к плечу, внимательно его слушает, ярко улыбаясь. И им двоим мешать совсем не хочется. Шираз возвращается к себе. Он забывает о том, что парни были в его комнате, и вспоминает только тогда, когда открывает дверь, но там уже никого. О произошедшем напоминает только смятая постель. Шираз опускается на край кровати, прячет лицо в ладонях и, пропустив волосы сквозь пальцы, замирает тогда, когда руки давят на затылок. Сознание само по себе подкидывает одну за другой картинки того, как они, забыв обо всём, наслаждались прикосновениями друг друга. Теперь всего этого нет и, скорее всего, не будет. И становится очень мерзко не от них, а от самого себя. — Легко сказать «забей и делай то, что хочется», — шепчет Шираз. — Блядство. Не знаю я, чего мне хочется. И даже уснуть не выйдет, потому что он проспал весь день. Можно было бы снова выпить, но постоянно заливать любые мысли алкоголем не хочется, иначе это очень быстро превратится в зависимость. И Шираз так и сидит в кровати, уставившись в пол, стараясь хоть как-то собраться с мыслями, которых слишком много. Они всего лишь за стеной. Шенен даже не считает, какую сигарету подряд он выкуривает, но постепенно от ядовитого дыма начинает мутить. Он вдыхает свежий воздух из открытого окна и оборачивается в сторону двери, которая ведёт в душ — стоит ей открыться, как Шенен мгновенно закрывает окно. Рислинг появляется в спальне в одном белье и роется в вещах для того, чтобы найти что-то, что можно надеть. Шенен, сколько бы не смотрел, каждый раз видит какие-то новые шрамы, почти незаметные, но всё же имеющиеся. Ими усыпано всё тело — где-то больше, где меньше, но они везде. Рислинг набрасывает на себя длинную футболку и разворачивается, но из-за резкого движения едва не впечатывается в чужую грудь. Шенен наклоняется, касается губ и едва сдерживает вздох, полный облегчения, когда Рислинг отвечает на поцелуй, нисколько не задумываясь. В пальцах всё ещё тлеет сигарета, но плевать. Шенен разрывает поцелуй и тихо произносит: — Прости. — За что? — тут же спрашивает Рислинг. — Не знаю, но всё равно виню себя, — хмыкает Шенен. — За то, что было сегодня. — Мы все взрослые люди и все сами несём ответственность за свои поступки, — напоминает ему Рислинг. — Всё в порядке. Пускай будет так, как будет. — Я тебя люблю, — признание перетекает в долгий поцелуй, и уже после него Рислинг отвечает: — И я тебя люблю. Всю ночь они не спят, зная, что уснуть наверняка не выйдет. Они тихонько переговариваются о чём-то, устроившись на кровати, и оба стараются не думать о том, что произошло днём. Это не получается, но они упорно делают вид, что их нисколько не волнует случившееся. Уже тогда, когда за окном над кромкой воды начинает подниматься солнце, они решают спуститься вниз, потому что вдруг вспоминают, что не ели ничего с прошлого утра. Вероятность того, что на кухне кто-то будет, крайне мала, а вероятность того, что это будет именно Шираз, и того меньше, но он действительно сидит за столом, о чём-то глубоко задумавшись. Он поднимает голову на звук шагов, пересекается взглядами с друзьями и вновь опускает глаза на пустую поверхность стола, гипнотизируя её. Рислинг вместе с Шененом опускаются за тот же стол, и они втроём молчат. Рислинг долго копается в упаковках сладостей, которые стащил целой корзиной с полки, а потом, наконец найдя то, что хотел, одну пачку протягивает Шенену, а вторую кладёт на поверхность стола и метким ударом отправляет на противоположный край к Ширазу. Тот, почти незаметно улыбнувшись, тихо бросает: — Спасибо. С каждым следующим разом сигареты кажутся всё отвратительнее, но Шираз всё равно закуривает просто для того, чтобы чем-то занять себя. Он откидывает голову назад, лениво рассматривает потолок, разрисованный красками, и пытается ухватиться за мысли, разлетающиеся во все стороны. Вместо этого с губ вдруг срывается: — А вы сами чего хотите? — Ты все мои хотелки не удовлетворишь, — весело хмыкает Рислинг, а в ответ слышит тем же тоном: — Могу попробовать. — Я просто не хочу быть без кого-то из вас, — легко объясняет Рислинг. — Вы оба одинаково для меня важны. Я люблю вас двоих. — И почему ты думаешь, что это не дружеские чувства? — глухо уточняет Шираз, чтобы в ответ услышать: — Думаешь, я тебе сегодня чисто по-дружески сосал? — скептически интересуется Рислинг, а Шираз напоминает: — Ну с Карменером вы по-дружески спали. Рислинг морщится и возмущённо фыркает. Шираз не успевает увернуться от какой-то сладости, которая попадает ему в плечо, и потирает место ушиба, пока Шенен по-доброму смеётся над ними. Рислинг негодует: — Я с ним спал, чтобы тебя, обмудка, хотя бы ненадолго забыть, — вспыхивает он и продолжает спокойнее: — Так что я со своим опытом прекрасно отличаю эти ситуации. — Ты мне тоже тогда нравился, — признаётся Шираз и, даже не смотря на друзей, угадывает, как вытягиваются их лица. — Я просто боялся, что ошибаюсь, и не хотел, чтобы в конце концов всё привело к тому, что это был опыт и эксперимент. Типа... вдруг решил попробовать с парнем и понял, что не зашло. Я бы себя последним уёбком чувствовал, хотя и без того думал о себе так. — И ты сейчас из-за того же загоняешься? — спрашивает Шенен, не сомневаясь, что получит утвердительный ответ. Шираз кивает. Шенен поднимается с места, садится рядом, забирает у него остаток сигареты и тушит её, только на мгновение касается чужой ладони, но ощущает, что от волнения она почти ледяная, и наконец говорит: — Но никто ведь не обещает, что будет обязательно так, — мягко произносит он. — Разве лучше без конца менять девушек, потому что ни к одной ты ничего не чувствуешь? — Ты сам ответил на свой вопрос, — Шираз поднимает на него взгляд и едва удерживается от того, чтобы вновь будто случайно коснуться его. — С ними совсем не то же, что с вами, я больше всего не хочу делать вам больно, я вас... Конец фразы повисает в воздухе, так и оставшись неозвученным, но все трое понимают, что там должно было быть. Шенен переплетает их пальцы, тянет Шираза чуть ближе к себе и почти неслышно просит: — Можно? В ответ только кивок, потому что сил на слова нет. Или смелости. Неважно. Шенен кладёт свободную ладонь на затылок, сам двигается ближе, сокращает расстояние между ними и осторожно, мягко, совсем не так, как днём, целует его. Первым порывом становится сбежать, но вместо этого Шираз хватается за рукав чужой футболки и не позволяет ни себе, ни ему отстраниться. Он отмирает, раскрывает губы, сам сминает чужие и ощущает, как Шенен расслабляется в его руках и полностью уступает инициативу. И удивительно, как алкоголь меняет их троих, потому что Рислинг целует его совершенно иначе, не так, как днём, чуть глубже, грубее, быстрее, но так же долго, словно не может насытиться прикосновениями и берёт все, боясь, что после этого может уже не быть. И Шираз тоже боится — и того, что позволит себе ещё один такой раз, и того, что в следующий раз обязательно сбежит. Он почти уверен, что в любом случае пожалеет, но, если до этого у него будет возможность ещё раз ощутить эти поцелуи, может быть, рискнуть всё же стоит. По крайней мере сейчас хочется. — Будет сложно, — вздыхает Шираз, когда они вдвоём замирают рядом с ним, и видит, как от недавнего поцелуя едва заметно подрагивают руки Шенена. — А кому сейчас легко? — хмыкает Рислинг. — Я не хочу вас подвести. Я боюсь и того, что сам этого не приму, и того, что не примут другие, — и страшно даже посмотреть в их глаза. — Я знаю, что со мной в любом случае будет плохо. — Мы все боимся и себя, и друг друга, и этого никуда не деть, потому что мы все слишком много раз ошибались, — говорит Шенен. — Но это не отменяет того, что мы любим друг друга. Мы любим тебя, понимаешь? И поэтому мы не будем ни на чём настаивать. Шенен даже не двигается, но Шираз боится, что они оба сейчас уйдут, оставив его наедине с собственными страхами, и эта мысль перекрывает все остальные. Он слишком не готов к тому, чтобы их потерять. Он хватает сразу их обоих, тянет к себе и замирает, уткнувшись лбом сразу в два плеча. Рислинг мягко улыбается, хотя его улыбка остаётся незамеченной, губами касается волнистых волос и пальцами осторожно ведёт по спине, вырисовывая на ней невидимые узоры, успокаивая ласковыми прикосновениями, в которых ничего, кроме всепоглощающей нежности. Он осторожно переплетает свои пальцы с пальцами Шенена, а Шираз, так и не выбираясь из объятий, несмело кладёт руку поверх их ладоней и тихо говорит: — Я хочу быть с вами. У меня нет никого ближе вас, я не хочу вас потерять. — Мы можем быть с тобой так, как были до этого, просто дружить втроём, — произносит Рислинг. — Мы сделаем так, как ты захочешь. — Нет, я не хочу так, — говорит Шираз и чувствует, как делает шаг в пропасть, совершенно не представляя, что его ждёт на дне. — Я не хочу быть друзьями.