Раскрасить небо акварелью

Кабинет на одном из верхних этажей небоскрёба встречает Рислинга удушливым запахом мужского парфюма. Он морщится от тяжёлого аромата, впитавшегося в мебель, пока делает несколько шагов к длинному столу и опускается в кресло. Взгляд, в котором скука смешивается с лёгким раздражением, исследует всё тело, останавливается на лице, словно отец не может поверить, что сын действительно сам пришёл к нему. Рислинг тоже не может поверить, но ещё больше не хочет подставлять Карменера. Он ни за что не простит себя, если тот захочет помочь другу и этим хоть как-то навредит себе. Поэтому вчера вечером они вернулись домой, а уже сегодня утром, пока все спали, Рислинг ушёл. — А я надеялся, что ты сдох, — вдруг улыбается отец той самой улыбкой, которая не предвещает ничего хорошего. — А ты сам вернулся. И чего ты добиваешься? — Вернулся, — кивает Рислинг, достаёт из кармана свои сигареты и плюёт на то, что отец мгновенно почувствует фруктовый аромат — это ведь всегда было под запретом. — Хотел убедиться, что ты действительно отпускаешь меня. — Мне такой мусор, как ты, не нужен, — стоит мужчине закурить в ответ, и тяжёлый табачный аромат перекрывает собой все остальные, забивается в лёгкие и мешает дышать. — Но это не значит, что мне не нужен сын и наследник моего дела. Поэтому ты вернёшься и будешь делать то, что я скажу. Для начала ты бросишь своего ёбыря и познакомишься с девушкой, которую я выбрал тебе в качестве будущей жены. – Нет. Ответ звучит тихо и уверенно. Рислинг сам удивляется этому, но ещё больше удивляется тому, что совсем ничего не чувствует. Кажется, предел его страха закончился где-то там, где он в лицо отцу сказал о своих отношениях с Шененом. Теперь только холодная усталость. А может, дело в том, что Рислинг заранее знает, чем окончится их сегодняшняя встреча. Он ещё не складывает ощущения в полноценную мысль, но сознание вовсю вопит об итоге. — Это был не вопрос. — Всё равно нет, — ещё твёрже и спокойнее. Рислинг тянется к тяжёлой пепельнице, нарочно сокращает расстояние между ними и этим проверяет границы дозволенного. Реакции на провокацию совсем не следует, а значит, что отец приготовил для него что-то ещё хуже, чем бывает обычно. Когда он откладывает наказание, он только копит внутри злость, которая обязательно выплеснется чуть позже. Но Рислинг уже и представить не может, что может быть хуже всего того, что он пережил. — Меня не интересуют твои желания, — слишком спокойно напоминает отец. — Забыл об этом? — А меня твои, — в ответ. — Я тебя не боюсь. Что ты мне сделаешь такого, чего ещё не делал? Разве что убьёшь. Я и без этого жить не хочу. И объяснять тебе я ничего не хочу, ты же всё равно не поймёшь. Человек бы понял, а ты даже не человек. Чем обычнее разговор между ними, тем больнее будет потом. И сейчас, когда их встреча холодным равнодушием напоминает обычное семейное недопонимание, Рислинг убеждается, что, стоит плотине прорваться, его снесёт этим потоком ненависти и отвращения. Он тушит окурок, отодвигает пепельницу обратно и медленно поднимается. Из окон открывается потрясающий вид — город совсем недавно проснулся, и теперь как на ладони можно рассмотреть людей, снующих мелкими муравьями по своим делам. И вдруг Рислинг думает, что непробиваемое стекло — единственная причина, по которой его тело не будет валяться внизу через несколько секунд. Других нет. — Я не стану тебя слушать, — произносит он, не оборачиваясь. — И я не стану тебе подчиняться. У тебя нет ни единой возможности на меня надавить. Что ты можешь мне сделать? Рислинг ярко улыбается — отец и в самом деле теряет последнее, что удерживало сына, когда пропадает смысл в насилии. Он столько лет воспитывал Рислинга болью, а теперь она больше не работает. Вместе со страхом исчезают все рычаги давления, а после туда же отправляется и разум. Нужно бежать, спасаться и искать укрытие, а вместо этого Рислинг приближается к столу, останавливается в полуметре от кресла отца и не прекращает улыбаться — второй раз в жизни с ощутимым превосходством. Первый был в их последний разговор. — И теперь, когда я не боюсь, — Рислинг наклоняется чуть ближе, переходит на шёпот и не прячет насмешливости во взгляде, — боишься ты. Потому что ты понимаешь, как ты беспомощен. И ради этого твоего взгляда я готов даже сдохнуть, если он будет последним, что я увижу. Наконец ему не приходится ждать, наконец Рислинг угадывает, когда последует удар, наконец нет этой злящей его непредсказуемости. В следующую же секунду от отшатывается из-за удара в лицо, ощущает, как пальцы хватают его за воротник футболки, чтобы удержать на месте, и громко, заливисто и издевательски смеётся. Сильные пальцы смыкаются на его горле, перекрывают доступ кислорода и ни на мгновение не расслабляют хватки. Кровь из разбитого носа стекает на губы, попадает внутрь и отзывается металлическим привкусом, но даже она не отрезвляет. Рислинг не прекращает наслаждаться тем, что видит, даже когда его душит собственный отец. Потому что в этот раз точно всё. В этот раз нет ни капли сомнения в том, что он хочет его убить. — Крысёныш, — заполняет собой всё едкий голос, спокойный, собранный, в котором ни капли ярости, а только холодная и расчётливая ненависть. — Хочешь сдохнуть? Сдохнешь, это я тебе обещаю. Второго шанса я тебе не дам. И тогда, когда сознание почти отключается от недостатка кислорода, тело вспоминает о том, что нужно двигаться, бежать спасаться, делать что угодно, но выжить. Потому что Рислинг хочет жить больше любого другого человека. Жить, а не существовать, жить, а не ждать очередного удара и надеяться на хорошее настроение его мучителя. Он каждую секунду хочет хотя бы раз вдохнуть свободно. А сейчас — просто вдохнуть. Сделать хоть что-то, но не дать себе лишиться всего того, что могло бы быть. Рислинг даже не думает, просто действует, передаёт весь контроль телу и нашаривает на столе, к которому прижат, тяжёлую бутылку. Один единственный удар сбоку отзывается в сознании звоном разбитого стекла. Тело грузным мешком падает на пол, Рислинг заходится долгим кашлем, тянется свободной рукой к шее и изо всех сил уговаривает себя вдохнуть. Первый же глоток воздуха, и Рислинг вместе с ним ощущает внутри себя аромат дорогого виски, разлитого по ковру. От того, как он смешивается с запахом крови начинает тошнить, но он проглатывает подступивший к горлу комок, осматривает горлышко бутылки, оставшееся в руке коротким обломком, и только после опускает взгляд вниз. Сейчас тот, кто распластался тяжёлым грузом на полу, меньше всего напоминает человека, которого Рислинг столько лет боялся. Рислинг отбрасывает осколок, опускается на корточки и с трудом переворачивает на спину тело. Пальцы скользят по лицу, залитому кровью, но Рислинг проверяет дыхание и пульс, не ощущает ни того, ни другого, и медленно поднимается. Несколько секунд он пытается осознать произошедшее, но в полной мере с этим не справляется. Нужно что-то сделать, хоть что-то, но не стоять над мёртвым телом в ожидании того, что это окажется долгим и страшным сном. Потому что не окажется. Он делает шаг в сторону, опускается в кресло, где ещё сегодня утром работал его отец, тянется к телефону и дрожащими руками не с первого раза набирает короткий номер полиции. Нет страха. Нет ничего, но это пока. Потом оно всё обязательно появится, накроет и утащит за собой в бездну. Стоит только отойти от пережитого, как вернётся всё. Рислингу больше некого бояться. До самого конца жизни он каждую секунду будет бояться себя. Всё, что Рислинг может, это попытаться спасти себя, в очередной раз спрятаться от остального мира за пеленой непробиваемости. И он, зная это, делает всё, чтобы не накрыло, чтобы это случилось не сейчас, чтобы всё вернулось позже. Он отвечает на вопросы, говорит всё так, как было, во время рассказа выкуривает сигарету, которая скорее всего будет последней, а потом позволяет надеть наручники и увести себя. В полицейском участке наручники с него снимают. Рислинг потирает запястья, слышит рядом с собой тихий стук и поднимает взгляд на поверхность стола, где чьи-то руки опускают рядом с ним чашку с горячим чаем. — Не нужно, — отказывается он. — Мы все хотим тебе помочь, — ласково отзывается женщина. — Расскажешь нам, что случилось? — Можно мне салфетки и зеркало? — вместо ответа просит Рислинг. Предметы тут же опускаются рядом. Он тянется к упаковке, достаёт одну салфетку и, тщательно вытирая с рук засохшую кровь, тихо говорит всё то, что повторял при первом допросе: — Мы с отцом поругались, он попытался меня задушить, я начал защищаться, ударил его бутылкой, потом сам позвонил в полицию. У него в кабинете есть камеры, Вы можете всё посмотреть. — Вы часто ругались до этого дня? — Да. — Он раньше применял к тебе силу? — Да. — Почему ты не сообщал об этом? Рислинг отрывает взгляд от рук и поднимает его на женщину. Она выглядит так, словно всё понимает и спрашивает только для того, чтобы соблюсти все формальности. И, может быть, она правда ему сочувствует. Только её сочувствие не изменит факта того, что он уже совершил преступление и теперь будет отвечать за него. — Не видел смысла. У него было достаточно денег, чтобы полиция закрыла глаза на любое преступление. — Кто может подтвердить то, что он бил тебя? — уточняет женщина, готовая сделать для себя какие-то пометки. — Прислуга дома, друзья. Наконец последние алые разводы исчезают с рук. Рислинг берёт со стола зеркало, поднимает его на уровень лица и смотрит в отражение, чтобы стереть кровь с лица. Он совсем не узнаёт того, кого видит. Этот образ его пугает, этот образ напоминает о том, что случилось, и срывает все клапаны, которые удерживали его на краю пропасти. Он резким движением кладёт зеркало стеклом вниз, громко сглатывает и судорожно вздыхает, пытаясь усмирить бурю, всколыхнувшую всё внутри. Он больше не слышит ничего из того, что спрашивает женщина, и не отвечает ни на один из вопросов, а она решает ненадолго отпустить Рислинга и позволить ему справиться с собой. Камера выглядит холодно и неуютно, хотя и несравнимо лучше того, как всё ощущается внутри, словно вечная мерзлота сантиметр за сантиметром покрыла всё тело и пробралась внутрь. Первый звук, который пропускает внутрь себя Рислинг — щелчок замка за спиной. Второй — знакомый и такой родной голос. Он резко оборачивается назад, уверенный в том, что ему почудилось, но видит за решёткой Карменера. Он шагает ближе, сокращает последнее расстояние между ними, и наконец всё, что их разделяет — только стальные прутья. Тогда Карменер просовывает внутрь ладонь и ощущает, как мгновенно за неё, словно за спасательный круг, отчаянно цепляется Рислинг. — Всё будет хорошо, — обещает Карменер, поглаживает ледяные пальцы и греет их в своих. — Ужасно хочу тебя отругать за то, что ты сам полез решать это, но потом. Сначала вытащим тебя отсюда, а потом будешь выслушивать мои причитания. — Карми, — вдруг роняет Рислинг, прислоняется лбом к холодному металлу и шепчет: — я не хотел. — Я знаю. Я всегда буду на твоей стороне, слышишь? — одобряюще улыбается он. — Неважно, что случится. Только подожди немного, в этот раз я точно смогу тебе помочь. — Не влезай, пожалуйста, позволь мне самому отвечать за это, я не хочу, чтобы тебя как-то это касалось, — просит Рислинг, в очередной раз хочет вытащить всё сам, и плевать, что этот груз точно его потопит, но в ответ слышит: — Молчи, — Карменер мрачнеет, но не злится, просто не может, когда Рислинг перед ним такой потерянный. — Нет твоих проблем, они все наши, так что не смей думать, что я отойду и буду смотреть на то, как ты делаешь себе же хуже. Они оба ненадолго затихают. Счёт идёт на секунды, и скоро Карменеру придётся выйти, но он ждёт, не давит и не торопит, пускай даже весь мир сейчас будет торопить его самого. Рислинг не соглашается и не отказывается, вместо этого спрашивает: — Как ты оказался здесь? — Отец сказал о том, что случилось, и я потащил его сюда, — постепенно холодные руки начинают оттаивать, и Карменер почти незаметно этому улыбается. — Потерпи немного, ладно? Совсем капельку. Мы обязательно тебя заберём. Мы все тебя очень любим. — И я вас люблю, — кивает Рислинг, проглатывает слёзы и обещает себе, что расплачется тогда, когда останется один. Полицейский просит покинуть помещение. Карменер выходит наружу, слышит, как захлопывается за ним дверь, и шагает к кабинету следователя. Там Фурминт, расположившись в кресле, пьёт кофе и интересуется подробностями дела. Он бросает беглый взгляд на сына, растерянного и печального, а Карменер наконец может не притворяться сильным для того, чтобы хоть как-то поддержать Рислинга. Теперь ему самому нужен кто-то сильный и способный на то, чтобы помочь. Фурминт поднимается с кресла, сухо прощается и выходит наружу, выводя за собой Карменера. Тот покорно следует за отцом, спускается по ступеням и замирает у машины. — Что с ним будет? — почти неслышно спрашивает Карменер. Фурминт оборачивается к сыну и задумывается. Тот выглядит слишком взволнованным, но вместе с тем слишком уставшим, словно одна только новость о случившемся разом подкосила его и почти сломала. Видеть Карменера таким непривычно и неправильно. Его сын не должен быть тем, кто навсегда останется сломанным случившемся, но кажется, что именно так и будет. — Я не знаю, — наконец говорит Фурминт. — Он несовершеннолетний, это была самооборона, хоть и с превышением, но всё равно. Это смягчающие обстоятельства. Значит, какой-то шанс есть. — Пап... — глухо начинает Карменер и вдруг замолкает, оборвав речь ещё в самом начале. Он вдруг теряет все слова и мысли и совсем не знает, что говорит. Вместо всего того, что он заготавливал и подбирал, с губ срывается совсем другое: — Я его очень люблю, понимаешь? И он хороший, он правда чудесный, я ведь столько лет его знаю, — с каждым словом речь звучит всё торопливее и взволнованнее. — Я знаю, что я прошу много, я всегда прошу много, я давно уже исчерпал свои лимиты, ещё тогда, когда ты узнал о нас с Мерло, но помоги ему, пожалуйста, ты ведь можешь. Не лишай меня друга, не лишай его будущего только из-за того, что ему не повезло с отцом. Я... Карменеру нечего предложить. Он может только умолять и надеяться на то, что его жалкий вид хоть сколько-то поможет. Он опускает голову, смаргивает первые слёзы, выступившие на ресницах, и ощущает в теле дрожь, которая становится предвестницей скорых рыданий. И тогда, когда он едва сдерживает подступающий срыв, Фурминт отвечает: — Я постараюсь. — Правда? — растерянно спрашивает Карменер, не веря в то, что услышал. — Правда, — отзывается мужчина. — Только из-за того, что я тебя люблю. Не плакать всё равно не получается, хотя Карменер и уговаривает себя, но теперь вместо безнадёжности он испытывает облегчение. Он пытается заглушить всхлипывания ладонью, прикрывает глаза и ощущает, как Фурминт осторожно, боясь навредить, касается его плеча. Карменер вжимается лицом в его грудь, прячется от всей той усталости, которая вьётся вокруг ядовитой змеёй, и пачкает дорогой пиджак слезами. До Фурминта всё равно доносятся приглушённые звуки рыданий, и он ощущает, как разрывается его сердце от одной мысли о том, сколько на себя возложил его сын, совсем ещё ребёнок, который точно не должен сталкиваться с тем, с чем ему довелось столкнуться. Фурминт оставляет Карменера дома и уезжает. Тот поднимается по ступеням крыльца в особняк, открывает тяжёлую дверь и мгновенно оказывается в объятиях Мерло, который из окна увидел остановившуюся машину. Карменер тянется ближе к теплу, хочет не просто согреться, а сгореть, только бы почувствовать что-то родное и знакомое, но Мерло никогда не позволит себе сжечь его, а потому только бережёт и хранит. Он губами касается виска, пальцами оглаживает бледные щёки и стирает дорожки слёз, которые вновь вырываются неконтролируемым потоком. — Ничего, всё нормально, — шепчет Карменер, но не высвобождается из объятий. — Как ребята? — Нормально у тебя будет с остальными, со мной не нужно притворяться, — говорит Мерло. — Переживают. Как Рислинг? — Мы недолго виделись, но, кажется, держится, — нужно отделиться, вернуть себе непоколебимый вид и помочь остальным, потому что им совсем не легче. — Пойдём к ним. Шираз и Шенен держатся только благодаря тому, что вцепились друг в друга. Они оба вскакивают с мест, но не расцепляют сплетённых рук, чтобы не потерять то единственное, что связывает их с реальностью. Карменер едва переступает порог комнаты, как рядом оказывается Шардоне, который прекрасно видит, в каком состоянии друг, и тянет его к себе. И вновь хочется расплакаться, будто он — потерянный ребёнок. Карменер позволяет себе несколько секунд в его объятиях, а потом отстраняется и тихо просит у Шардоне сигарету. — Как вы? — обращается Карменер к остальным, когда удаётся сделать первую затяжку. — Да похуй на нас, — отмахивается Шираз в первую же секунду. — Как он? — Держится, — всё тот же ответ, потому что сказать больше нечего. — Я говорил с отцом, он постарается помочь. Пока мы можем только ждать. Меня к нему пустили, но больше сейчас пускать не будут. Я скажу, когда можно будет, и вы навестите его тогда. Пока ждём. — Ясно, — выдыхает Шенен. — Значит, ждём. Спасибо тебе. Они с Ширазом по очереди то срываются в бездну отчаяния, то из последних сил тянут друг друга наверх, но не позволяют себе утонуть, потому что это непременно потянет за собой смерть другого. Шардоне всё так же с Карменером, ни на секунду не оставляет его и поддерживает одним своим присутствием, потому что знает Карменера дольше всех остальных и знает, как тот выглядит, когда находится на грани отчаяния. Сейчас он уже пересёк эту грань, и ему нужен кто-то, кто сможет достать его оттуда. Мерло, занявший среди них место старшего, ощущает на себе ответственность, с которой боится не справиться. И потому его роль берёт на себя Шардоне. — Давай-ка садись, — он осторожно тянет Карменера в сторону кресла и взглядом указывает Мерло, чтобы тот шёл за братом. — Хочешь, я тебе чай сделаю? Будешь? — Буду, — машинально соглашается Карменер. Он прячется в объятиях Мерло, а Шардоне делает им всем свежий чай. Карменер хватается за чашку, делает первый глоток и ощущает, как от этой мягкой заботы ему и правда становится легче. Теперь всё почти нормально, а случившееся воспринимается трезвее, чем до этого. Шираз ощущает, как Шенен где-то теряется, и тут же выныривает сам. Потому что теперь он должен быть тем, кто будет делиться своим теплом и держать их на плаву. Он поворачивается к Шенену, что-то тихонько шепчет, сам не разбирает слов, пропитанных лаской, но видит, как постепенно оттаивает Шенен, а в глазах вместо корок льда появляется слабый огонёк надежды. Тогда Шираз, наплевав на остальных, тянет Шенена к себе и губами накрывает чужие. Он отдаёт всё, что у него есть, и не просит взамен ничего, кроме того, чтобы Шенен выдержал эту свалившуюся на него бескрайнюю тоску.