Раскрасить небо акварелью

При таком тусклом свете вряд ли в самом деле получится разобрать хоть что-то на столе. Длинные пальцы вплетаются в волосы и мягко массируют кожу головы, снимая накопившуюся усталость. Шенен двигается назад и упирается затылком в живот, поднимает взгляд вверх и слабо, почти вымученно улыбается тому, как Шираз, наклонившись, касается губами его лба, а потом руками скользит ниже, пальцами сминает плечи и разминает затёкшие мышцы. Он опускает подбородок на голову, трётся щекой о спутанные волосы и предлагает — хотя на самом деле почти просит: — Отдохнёшь? — Отвлекаюсь и сразу начинаю думать обо всём этом дерьме, — опускает веки Шенен. — Лучше буду и дальше заниматься. Надо что-то сказать, но Шираз молчит. Он сегодня долго говорил с родителями, и даже этот разговор не внёс ясности в то, что будет дальше — он совсем не знает, сможет ли остаться, но знает, что сделает для этого всё. Потому что он не сможет без них двоих. Они давно и неотвратимо становятся его смыслом, и, потеряй он их, он потеряет и себя. Иначе почему сейчас становится лучше, легче и спокойнее только от одного присутствия Шенена, когда он и сам слишком устал и не может поделиться своим теплом? И почему так плохо от того, что с ними нет Рислинга, хотя прошло не так уж много времени? Даже одного года без них Шираз не выдержит. Ладонь скользит ниже и опускается на кожаный подлокотник кресла. Шираз для удобства чуть приподнимается, разворачивает Шенена к себе и целует его, а тот отвечает непривычно медленно и ласково, не пытается быть грубее или настойчивее, тянется за нежностью и растворяется в ней, ищет тепло и находит его там, где, кажется, его совсем не осталось. Он встаёт, чтобы быть рядом, прижимается так близко, как только может, и кладёт пальцы на шею, не позволяя отдалиться, насыщаясь этим поцелуем и находя в нём причину продержаться ещё один вечер. — Останешься сегодня? — спрашивает Шенен, отчаянно надеясь на согласие, и Шираз просто не может отказать ему. — Конечно, останусь, — кивает он, не прекращает цепляться за одежду и продолжает: — Я тебя не оставлю, слышишь? И Рислинг нас не оставит. Он вернётся, только подожди немного, ладно? Не переживай, пожалуйста, не могу смотреть на то, как ты себя изматываешь. — Я бы не смог эти дни без тебя, — Шенен забирается руками под футболку, тянется всё ближе, пытается впитать в себя нежность и ласку, хочет отдать столько же и даже больше, всё, что у него есть. — Спасибо. — Я тебя люблю, — почти неслышно говорит Шираз. Для него эти признания всё ещё даются тяжело, когда они оба понимают, какой смысл Шираз вкладывает в слова. Но сейчас потерянный и уставший Шенен больше всего нуждается в напоминании о том, что он не один. Шираз не пытается бороться со своими желаниями быть ближе, уже давно сдаётся тому, что чувствует, и теперь только целует, гладит, успокаивающе шепчет всякие нежности, напоминает о том, что любит, о том, что всегда будет рядом, повторяет всё это по сотне раз, и каждый такой раз Шенен откладывает в ящик с самыми ценными воспоминаниями. Он просит: — Прости, что тебе приходится тащить меня за собой, — звучит усталый голос, Шенен опускает голову на плечо и вдыхает тяжёлый аромат. — Я постараюсь взять себя в руки, правда. Завтра же постараюсь. Побудь со мной ещё одну ночь, пожалуйста. — Молчи, не извиняйся, — отзывается Шираз. — Молчи. Дай себе столько времени, сколько тебе нужно, я буду с тобой. Я всегда буду с тобой, слышишь? — И я тебя не оставлю, — звучит твёрдое обещание. — Отдохни, пожалуйста, хотя бы немного, — в который раз просит Шираз, и Шенен не находит в себе сил отказаться. Шенен обходит Шираза, но переплетает их пальцы и тянет его за собой, опускается на край кровати и дожидается, пока тот сядет рядом. Они вместе откидываются назад, утопают в мягком одеяле, а потом Шенен поворачивается на бок и крепко обнимает Шираза, лбом утыкается в плечо, вздыхает и замирает, словно боится, что всё происходящее — только сон, который когда-то закончится. Он один уже давно не смог бы. Он и не представляет, как Рислинг был один целый год, а ещё не представляет, как Рислинг сейчас там. Снова один. Они с Ширазом хотя бы есть друг у друга, и это на самом деле уже много. — Хочешь, покормлю тебя? — предлагает Шираз, и только тогда Шенен вспоминает, что ничего не ел с самого утра. — Чем покормишь? — Посмотрим, что у тебя есть. Пойдём? — он дожидается кивка и тогда осторожно поднимается. — Давай, вставай. На кухне ему с трудом удаётся найти хоть что-то — родители Шенена почти не появляются дома из-за работы, и всё время он предоставлен себе. Шираз делает несколько бутербродов и внимательно следит за тем, чтобы Шенен всё съел, пока он в ответ следит за тем, чтобы и Шираз не остался без ужина. Они оба думают друг о друге гораздо больше, чем о себе. Кофемашина отзывается на нажатие кнопки тихим урчанием, Шенен ставит на стол две чашки с ароматным напитком и ищет что-нибудь сладкое, что-то такое, что перекрыло бы горечь последних дней. Наконец он находит уже почти засохшее печенье, возвращается за стол и щедро наливает себе в чашку сливки. Шираз в отличие от него не добавляет ничего и цедит горький напиток. — Все гетерашки создают образ таких сильных и независимых мужчин? — вдруг усмехается Шенен. После еды правда становится чуть лучше, появляются силы на то, чтобы функционировать, и даже удаётся шутить. Шенен, ощутивший заботу от человека, который ему так важен, вдруг вспоминает о том, что «всё будет хорошо» — не ложь, а Рислинга отпустят уже совсем скоро, и он обязательно вернётся. Их разлука не продлится год или даже полгода, они не видятся всего две недели, и ещё через неделю назначен суд — полиция начинает шевелиться сразу же, когда понимает, какой масштаб у их дела, но в то же время Фурминт делает всё, чтобы случившееся не получило огласки, а после окончания Рислинг мог спокойно вернуться в школу. И пока у них хорошо получается. Все друзья бесконечно благодарны Карменеру, без которого Рислинг не отделался бы так легко. — Да, а потом обязательно спят со своими друзьями, — язвительно откликается Шираз. — У нас это в заводских настройках. — Тогда... мы должны ждать, пока Шардоне пойдёт по твоим стопам? — У Шардоне ориентация — Асти, так что не надейся, — усмешка касается губ. — И почему вообще ты думаешь о других парнях, когда у тебя их два? — А что, ревнуешь? — выходит даже чуть игриво, а Шенен с каждой секундой всё меньше похож на того, кого Шираз увидел, только вернувшись, и он готов на всё, чтобы растянуть мгновение беззаботного веселья. — Не переживай, я не думал о Шардоне всё то, что думал о тебе. — Не хочу знать. — Правда? — звучит разочарованно, но в противовес этому Шенен только улыбается. — Ладно, тогда просто забудь. Он возвращается к упаковке с печеньем и умело делает вид, что заинтересован ею. Шираз прожигает его тяжёлым взглядом, напрочь позабыв о том, что у него ещё полная чашка, и плюёт на то, что напиток обязательно остынет — холодный кофе всегда просто отвратительнен на вкус. В его словах так открыто читается правда, что её сложно не уловить — ему как минимум любопытно. Только признать это вслух, переступить через себя и спросить он не может. А Шенен всё это прекрасно понимает и только притворяется. Хочется сделать в ответ что-то настолько же противное, чтобы он понял, как это ощущается. Пока Шираз раздумывает над местью, Шенен допивает кофе, поднимается и коротко бросает: — Схожу в душ. — Будешь там думать обо мне? — срывается с языка быстрее, чем Шираз успевает подумать. Он ловит на себе ошеломлённый взгляд и ощущает нечто между превосходством и стыдом за сказанное. Шираз не отворачивается только благодаря тому, что первым это делает Шенен, сдаваясь и принимая своё поражение. Он обходит стол, застывает за спиной и, нависнув над плечом, предлагает: — А ты приходи и узнаешь, — и уходит. Шираз не может выбросить из головы предложение. Он допивает кофе, ощущает, как бешено бьётся сердце в груди, и убеждает себя в том, что это только из-за напитка, а не из-за того, что мысли о Шенене не покидают голову. Проклятое любопытство определённо сыграет с ним плохую шутку, но хочется согласиться хотя бы ради того, чтобы утолить интерес. И он, поднявшись из-за стола, шагает следом. В спальне у дверей, ведущих в ванную, Шираз на мгновение замирает и колеблется, но в конце концов нажимает на ручку и делает шаг внутрь. Клубы пара тут же вырываются наружу. Они вьются, поднимаются к потолку и там сворачиваются в плотные облачка. В белесом воздухе с трудом удаётся увидеть хоть что-то. Плевать на всё. Шираз совсем не думает, просто не может, с тихим стуком закрывает за собой дверь, будто пытается предупредить о своём присутствии, но он совсем не уверен в том, что за шумом воды его будет слышно. Он делает шаг ближе к прозрачной кабинке, улавливая внутри размытое движение, и всё ещё не до конца понимает, что делает. Потому что они не пьяны, а то, что будет, явно зайдёт дальше обычных поцелуев, которые он порой воспринимает с трудом. У него внутри копошится больное самовосприятие, напоминая, что слишком много причин остановиться, и всё равно Шираз не останавливается. Дверь открывается. Шираз честно пытается концентрироваться на лице и не опускает взгляд ниже, хотя ужасно хочется. Тёмная, почти чёрная от воды чёлка падает на глаза и прячет за собой хитрый взгляд. Шенен смахивает волосы назад, а потом негромко произносит: — Смотри-ка, думал, ты не придёшь. Давай, иди сюда. «Иди сюда» с того самого дня становится личным фетишем Шираза, командой, которая вынуждает забыть обо всём, сдаться и сделать то, что сказано. Их двоих нисколько не волнует одежда. Шираз сокращает расстояние, позволяет втянуть себя за руку, нащупывает за спиной дверь и закрывает её, скрывая их от всего остального мира. Он ощущает сильные пальцы на футболке и чужие губы, коснувшиеся его губ, и тает от прикосновений, но не знает, куда себя деть. Хочется коснуться, но страшно и будто бы нельзя касаться так напрямую обнажённого тела. Шенен решает всё сам — он направляет его руки за спину, позволяет себя обнять, едва уловимо подрагивает от того, как пальцы вырисовывают узоры на позвоночнике, и с каждой секундой всё сильнее уверяется в том, что его невозможно ведёт только от таких почти невинных прикосновений. Хотя и с трудом выходит назвать невинным всё, что происходит — они жмутся всё ближе друг к другу, не позволяют отстраниться ни себе, ни другому, и не разрывают глубокого поцелуя. Упругие струи горячей воды хлещут по лицу. Шираз лишается остатков самообладания, когда он подушечками пальцев скользит по бокам и опускается к бёдрам, а Шенен едва уловимо стонет в поцелуй. Его ощутимо потряхивает от каждого прикосновения, а жарко им явно не от горячей воды. Шираз прерывает поцелуй, глубоко вздыхает и шепчет: — Я... даже не знаю, как себя вести. — Разница между мной и любой твоей девчонкой только в том, что у меня есть член, — напоминает Шенен с нагловатой усмешкой. — А так я такая же стеснительная школьница, которая от тебя кипятком ссыт. — Ты лучше любой из них, — мгновенно реагирует Шираз. И почему-то после короткого объяснения ему и правда становится легче, когда вспоминается, что Шенен — обычный человек, а то, что он парень, совсем ничего не меняет. Шираз усиливает хватку на теле, тянется за очередным поцелуем, сам углубляет его, сам проникает языком внутрь, ощущает жадные прикосновения сквозь одежду сразу везде и не сдерживает полустона, который оказывается заглушен поцелуем. Это значит слишком много. Это не последствия безобидной шутки и не примитивный голод. То, что происходит между ними, это единственный способ согреться и согреть другого, попытка залечить все раны, новый шаг к доверию и принятию себя и своих чувств, желание разделить надвое всё то, что может делать больно. Поэтому оно и важно, поэтому и не хочется останавливаться. Дело не в том, как на прикосновения реагирует тело, дело в том, что там, где ладони касаются кожи, раны сразу же затягиваются, не оставляя после себя даже шрамов. — Сделай что-нибудь или дай мне... — приглушённо просит Шираз, а Шенен ухмыляется: — Одно другому не мешает. Мокрая насквозь футболка падает под ноги тяжёлым комком. Шенен, даже не смотря, откидывает её в угол, возвращается к телу, которое сейчас принадлежит только ему, касается груди и живота, оставляет поцелуи на шее и ключицах, коленом раздвигает чужие ноги и грубым прикосновением бедра к паху выбивает ужасно громкий, пошлый и даже грязный стон. — Блять, да прекрати издеваться, — злится из-за невозможности вмешаться Шираз. — Каждый раз, когда ты открываешь свой рот, оттуда обязательно должно вырваться что-то неприличное? Шираз с каждой секундой всё меньше контролирует себя. Шенен, прижавший его к стене, покрывающий шею бесконечными поцелуями и вынуждающий извиваться под ним и умолять о продолжении действует на него хуже любой девчонки, потому что сводит с ума так, как не сводил никто. И это должно быть взаимно, это должно работать в обе стороны. Шираз не вырывается, вообще не пытается перехватить инициативу, но зарывается пальцами в волосы, тянет Шенена чуть назад и вынуждает посмотреть и себя. И тогда, когда у него нет возможности отвести взгляд, Шираз говорит тихо, но отчётливо, так, что речь сливается с шумом воды: — Неприличное? Хочешь и правда послушать что-то неприличное? — он видит, как расширяются тёмные глаза и продолжает: — Думаешь, я буду играть по твоим правилам? Мне ничего не помешает выебать тебя прямо здесь и при этом ни разу не позволить тебе отвести взгляд, видеть то, как ты стесняешься, и слышать твои мольбы, но всё равно продолжать, потому что ты хочешь этого не меньше, чем я. И если ты хочешь заслужить этого, то не смей со мной играть, понял? Шенен медленно кивает. Ему нужна хотя бы секунда. Он кладёт голову на чужое плечо и глубоко вздыхает, пытаясь справиться с тем, как тело реагирует на услышанное. Шираз применяет свою излюбленную тактику, сменяет недавнюю грубость на ласку, мажет поцелуем по шее и ощущает, как Шенен впивается пальцами в его запястье, пытаясь сохранить равновесие. Он отстраняется и, уставившись куда-то в стену, просит: — Не смотри, пожалуйста. — Ты ведь всё равно будешь самым красивым, — Шираз мягко убирает волосы за ухо и осторожным прикосновением к подбородку пытается повернуть лицо Шенена к себе, но тот повторяет: — Пожалуйста. Хотя бы в этот раз. — Только в этот раз, — поправляет Шираз. Он уводит взгляд в сторону, но затем вовсе закрывает глаза. Шенен больше не медлит ни секунды, справляется с брюками, стаскивает их настолько, насколько может, и опускается на колени. Те неприятно скользят на мокром полу, но думать об этом не получается. Он одним движением берёт так глубоко, как выходит, и двигается по всей длине. Сверху раздаётся протяжный и хриплый стон, пальцы вплетаются в волосы и тянут ближе, а жадность и грубость Шираза оказываются слишком нужны, потому что от них возбуждение становится нестерпимым, и Шенен касается ещё и себя. Шираз задаёт общий темп для них двоих, и он напрочь сводит с ума обоих. Прикосновения грубые, резкие, быстрые и отрывистые, и на деле это лучше всех фантазий. Они, изголодавшись по человеческому теплу, не сдерживаются, топят друг друга в своих же желаниях, не скрывают того, как на них действует всё происходящее, и даже не пытаются растянуть эти мгновение. Шенен кончает на несколько мгновений позже Шираза, несколько долгих секунд пытается восстановить дыхание, а затем чисто машинально — одежда всё равно мокрая, и её придётся снимать — возвращает бельё и брюки на место. Он поднимается на подрагивающих ногах и оказывается в крепких объятиях. Теперь вода шумит слишком успокаивающе, прикосновения Шираза ощущаются убаюкивающими, и от всего этого после недавней волны удовольствия хочется спать. Шираз осторожно целует его, совсем не так, как недавно, гораздо ласковее и нежнее, словно от недавней жадности не осталось и следа, отстраняется и спрашивает: — Всё нормально? — Лучше не бывает, — соглашается Шенен. — Ты так же разговаривал со своими девчонками? — А что, ревнуешь? — возвращает ему его же шутку Шираз. — Ты лучше любой девчонки, сказал же. С девчонками совсем не так, и дело не в том, что у тебя есть член. Шенен заканчивает споласкиваться, Шираз избавляется от промокшей одежды, и они оба забираются в кровать. Телевизор на стене показывает какое-то бессмысленное кино, первое из того, что попалось в поиске, а парни, даже наполовину не вслушиваясь в происходящее, думают каждый о своём и при этом наслаждаются обществом друг друга. Шираз спутывает мокрые волосы, пока мягко гладит Шенена, а тот подставляется под прикосновения и в какой-то момент, уже почти уснув, роняет: — Я тебя люблю. — И я тебя люблю. Спи, — улыбается Шираз, а Шенен в самом деле засыпает. В отличие от него, Шираз уснуть не может. Он всё же всматривается в фильм, пытается уловить и понять происходящее, но раз за разом оно ускользает от него. Он осторожно выпутывается из объятий, сползает с кровати и закуривает, а потом слышит тихий звук пришедшего уведомления и ищет телефон. На экране высвечивается сообщение от Шардоне с коротким вопросом о том, как они, и Шираз не замечает, как улыбается этой заботе. Он набирает в ответ «порядок», но вместо того, чтобы отложить телефон, открывает другой чат. «Спасибо». «Только бы это не предсмертная записка» — приходит в ответ от Мерло в ту же минуту. «Не надейтесь от меня так скоро избавиться. Почему ты не спишь?» «Лучше тебе не знать. А вы там чем заняты?» И ведь Шираз сразу же безошибочно понимает, о чём он, не сдерживает ехидной усмешки и совсем не раздумывает над ответом, когда набирает: «Тем же». Короткая переписка заканчивается стикером от Мерло. Шираз не хочет объяснять, почему он вдруг написал это «спасибо», и он уверен, что Мерло поймёт. Всё начало меняться только с его появлением, когда он, придя к ним, с первого же дня запустил когда-то сломанный механизм, который поддерживал жизнь в каждом из них и сразу во всей их компании. И всё то, что есть у них теперь, есть благодаря Мерло. Шенен сзади вздыхает и переворачивается, а Шираз, испугавшись, что тот проснётся и не найдёт его рядом, тушит сигарету и бесшумно возвращается в кровать. Он вновь пытается всмотреться в фильм, и теперь у него получается несравнимо лучше, но раньше, чем он успевает полностью понять суть действий, он и сам засыпает спокойным и крепким сном.