Раскрасить небо акварелью

На улице солнечно и тепло, а все готовятся к тому, чтобы вдохнуть впервые со дня, как у них забрали не просто члена команды, а друга и часть их жизни. Без Рислинга не получается нормально функционировать, но пытка уже подходит к своему концу, и теперь последние минуты отделяют их от того, чтобы увидеть его. Шардоне усаживается прямо на ступеньках крыльца и сажает Асти к себе на колени, а остальные просто не могут успокоиться из-за нетерпения, сжирающего их — Шираз и Шенен, вцепившись друг в друга, едва держатся, чтобы не взять здание суда штурмом, Карменер ходит вдоль цветочных клумб, а Мерло не отстаёт от брата ни на шаг. И все они замирают, когда дверь открывается. Все шестеро не сдерживают вздоха облегчения, когда из огромного здания появляется небольшая и хрупкая фигурка. Рислинг, кажется, за эти три недели стал ещё меньше, чем раньше. Он делает первый шаг навстречу свободе и подставляет лицо яркому солнечному свету. Мерло едва не бросается к другу, не в силах удержать себя от того, чтобы преодолеть расстояние между ними, но Карменер удерживает его лёгким жестом и с улыбкой говорит: — Подожди, мы следующие. Мимо них двумя стрелами проносятся Шираз и Шенен. Рислинг под их напором едва не падает, отшатывается назад и ощущает себя в сильных объятиях, которые не расцепить уже ничем — они двое ни за что не позволяет вновь их разлучить, забрать Рислинга и лишить их смысла. Два любимых аромата смешиваются в третий, который мгновенно уверяет в том, что всё случившееся по-настоящему — он действительно свободен, это не сон, а все, так ждущие его возвращения, настоящие. И эта мысль заставляет его улыбнуться впервые с того дня. — Вы меня задушите, — жалостливо хрипит Рислинг. — Мы тебя больше никогда не отпустим, — отзывается Шенен. — Ладно, всё, хватит, теперь мы, — слышат все трое недовольный женский голос. В противовес всем возможным предположениям второе место для себя занимает Асти. Шардоне, идущий с ней в комплекте, бережно обнимает Рислинга, не сразу отстраняется, но оттащить Асти кажется невозможным даже ему. Она с беспокойством осматривает парня, прекрасно видит бледность и впалые щёки, глаза, которые только-только начинают загораться неуверенным огоньком, и сочувствующе вздыхает: — Мой бедный ребёнок, маленький мальчик, похудел как, тебя там совсем не кормили, ничего, я быстро всё исправлю, — обещает она. Карменер подталкивает Мерло в спину, и Рислинг ощущает очередную порцию таких нужных ему объятий. От мысли о том, что все они и правда его ждали, становится так хорошо, как не было никогда. Рислинг успел пересмотреть в голове тысячи сценариев и ужасно боялся того, что друзья могут отказаться от него, но сейчас не ощущает ни капли сомнений в них. Они все слишком его любят, и это теплее самого жаркого лета и нужнее кислорода. Последним до него добирается Карменер. Он не говорит ничего — вместо этого тянет друга к себе, крепко-крепко обнимает его, щекой прижимается к виску, и они оба надолго замирают так. — Спасибо, — так, чтобы не услышал никто, кроме Карменера, роняет Рислинг. — Я так рад, что ты снова с нами, — откликается Карменер. — Спасибо, что дождался, пока это закончится. Теперь всё будет хорошо. — Ага, теперь я детдомовский, — хихикает Рислинг, искренне наслаждаясь собственной шуткой. — Вообще-то нет, иначе ты бы сейчас здесь так спокойно не стоял, — неожиданно умничает Карменер. — Но... Он не успевает договорить — Рислинг бросает взгляд за спину и сам понимает, что будет сказано дальше. Суд был закрытый, и никого не допустили внутрь, иначе Карменер совершенно точно напросился бы туда. Зато здесь Рислинга ждут не только те, кто стал его семьёй. Его ждёт и та, которая должна была быть его семьёй, та, кто бросила его и теперь вернулась, стоило ей узнать о смерти их общего мучителя. Рислинг медленно отстраняется от Карменера, но не делает и шага в её сторону. И она не сдвигается с места, наблюдая за сыном, о котором не вспоминала столько лет. — Если не хочешь... — пытается предложить что-то Карменер, но Рислинг отмахивается. Можно стоять так сколько угодно, но каждая следующая секунда будет только хуже. Ничего не изменится. Она не подойдёт, ничего не скажет. Она никогда не делала первый шаг, и в этот раз первый шаг сделал Рислинг. Он сделал первый шаг тогда, когда убил отца. Ведь без этого встречи бы не случилось. Второй шаг её — она приехала, вспомнила о нём и вернулась. Третий — снова он. Рислинг шагает по ступеням вниз, замирает на самой последней и с таким трудом вспоминает её черты лица. Он ведь не видел её всего шесть лет, он даже не был маленьким, когда она сбежала, но всё равно он её не помнит. — Я даже не знаю, что тебе сказать, — четвёртый шаг тоже делает Рислинг. — Меня вызвали сюда из-за того, что ты мой сын, — глухо говорит она, а Рислинг, оказывается, забыл и её голос. — Это не значит, что я в самом деле хочу тобой заниматься. Ты давно не часть моей жизни, Рислинг, и ты взрослый мальчик. На бумагах я останусь твоей матерью, но будь добр не вмешивать меня в свою жизнь и не доставлять мне проблем. А я взамен хотя бы не отправлю тебя в детский дом до твоего совершеннолетия. Само собой, ничего другого она сказать и не могла. Отец мог ошибаться во многом, но он был абсолютно прав в том, что Рислинг ей не нужен. Он усмехается: — Стоило ли приезжать для того, чтобы это сказать? Могла бы просто написать сообщение. Рислинг опускает взгляд вниз и не сдерживает доброй улыбки. Из-за её ног с любопытством выглядывает ребёнок. Девочка лет пяти ответно улыбается брату, прикусывает подушечку большого пальца и наклоняет голову к плечу, а Рислинг присаживается на корточки и ласково обращается к ней: — Привет. — Здравствуйте, — застенчиво бормочет она. «Здравствуйте» почему-то выворачивает всё нутро, проходится по сердцу ураганом и оставляет после себя безжизненную пустыню. Потому что Рислинг уверен, что его сестра никогда не знала о его существовании, а ещё он уверен, что она уже через несколько дней забудет о нём. Он не хотел бы, чтобы она рождалась в его семье, но, если бы они оба родились у других людей, они могли бы быть счастливы вместе. А так они чужие люди, и плевать на то, что так быть не должно. Рислинг чужой для сестры, которая не знала его, для матери, которая предпочла новую жизнь, и для отца, которого убил своими руками. — Мы уезжаем. С тобой буду связываться мои люди, чтобы убеждаться, что всё в порядке, в остальном ты предоставлен себе, — произносит мать и, нисколько не колеблясь, делает шаг назад. Рислинг поднимается и провожает их двоих тяжёлым взглядом. Они садятся в машину, та сдвигается с места, и Рислинг продолжает смотреть, сам не знает, чего ждёт, но смотрит и отчаянно хочет хоть чего-то, чтобы забыть об этой короткой и неприятной встрече спустя столько лет. Он ощущает, как чья-то рука разворачивает его к себе, прячет лицо в шее, шумно вздыхает и, даже не глядя, понимает, кто это. Потому что так его не обнимает никто — в этих руках ощущаются не только желание защитить его, но и твёрдая уверенность в том, что это получится. И вмиг Рислинг понимает, что у него есть семья, что он не чужой для стольких людей, что они все любят его и ждут. Он цепляется за одежду и почти неслышно зовёт: — Карми..? — Ну что такое? — звучит над ухом ласковый голос. — Ты ведь знаешь, что мы тебя любим. Не расстраивайся, незачем думать об этом всём. Всё наконец закончилось, мы больше никогда тебя не отпустим. Давай поедем домой, хорошо тебя накормим, а потом будем как обычно заниматься всякими бесполезными штуками. А то ведь скоро снова школа, ты, наверное, и счёт дням уже потерял. Как и каждый раз, за болтовнёй Карменера Рислинг забывает о том, из-за чего расстраивался, и ему правда становится лучше. Он кивает и отстраняется, шумно вздыхает и оглядывается по сторонам в поисках того, на чём они поедут домой, и видит сразу три машины такси — на одну и даже на две их всех слишком много. Дома всё готово к возвращению Рислинга — комната, в которой он жил столько, что может назвать её своей, сияет чистотой и украшениями, а на кровати во весь рост вытягивается Пино, которая встречает Рислинга громким урчанием. Он садится на постель, гладит кошку и понимает, что совсем не хочет уходить отсюда и возвращаться в отцовский особняк или в школу. На стул напротив опускается Карменер, предварительно отослав всех в гостиную, и они наконец остаются вдвоём. — Как ты? — осторожно спрашивает он. — А как ты думаешь? — в ответ. — Если я могу что-то сделать для тебя, скажи мне, ладно? — Ты уже сделал слишком много, — Рислинг прикрывает глаза и думает над продолжением, а потом всё же роняет: — Мне очень стыдно перед тобой, но спасибо, что помог. — Мы ведь друзья, конечно, я всегда помогу тебе, — а после приходится признать: — Да и ничего я не сделал, всё отец. — Да, мне нужно будет потом его поблагодарить. Рислинг боится смотреть в чужое лицо, словно тогда он разом выдаст все свои мысли. Страшно не из-за того, что Карменер не поймёт, потому что он-то точно поймёт. Страшно из-за того, что, стоит это озвучить, слова станут реальностью. — Мне кажется, я больше никогда не смогу пить, — вдруг признаётся он. — Стоит только представить запах, сразу вспоминаю то, что случилось. Там тогда тоже ужасно воняло, и я же сидел в крови и в алкоголе, всё это на руках было, а полиция приехала не сразу. Кровать рядом прогибается под весом тела, и вновь он спасается в чужих объятиях от того, что так сильно тревожит. Рислингу из раза в раз кажется, что он исчерпал свой лимит, потому что всегда, когда Карменер нужен, он оказывается рядом. И сегодня так много раз его руки были единственным, что удерживало от падения. Рислинг очень тихо произносит: — Он хоть и был редкостной тварью, но был человеком. Не могу не думать о том, что я убил человека. И не хочу, чтобы когда-то это случилось вновь, но, мне кажется, если это произошло один раз, что остановит меня во второй? — С тобой больше ничего плохого не случится, никто из нас этого не допустит, — обещает Карменер, который уверен в каждом из них. — Я знаю, что тебе страшно. Хочешь, я сам поищу тебе кого-то, кто сможет помочь? Только не отказывайся больше от моей помощи. — Хорошо, — часто кивает Рислинг, согласный на всё, лишь бы мысли прекратили разъедать голову. — Теперь всегда буду тебя слушать. Идём к ребятам, а то будут все нас ждать. В гостиной Карменер, смирившись с тем, что он не единственный скучал, ненадолго уступает Рислинга, и его тут же утаскивают к себе Шираз и Шенен. Он, усевшись между них, тут же оказывается окружён вниманием и заботой, потому что каждый без исключения пытается сделать всё, чтобы ему было комфортно. Апогеем оказывается момент, когда Шардоне несколько раз подряд уточняет, не слишком ли холодно из-за кондиционера — Рислинг вздыхает и мирно, даже устало напоминает: — Ребят, я вас тоже очень люблю, но я не смертельно больной, чтобы вы со мной так носились. — Но мы же о тебе заботимся, — справедливо замечает Асти, пока засовывает ему в рот кусок сочного мяса. — Тебе не нравится? — Нравится, — пока парень жуёт, половина букв проглатывается. — Я вообще не против, просто не парьтесь так. — Если нравится, то расслабься и наслаждайся, — звучит совсем близко голос Шенена, а Рислинг оборачивается к нему и улыбается: — Расслабиться и наслаждаться я бы предпочёл без лишних свидетелей. — Всё, что захочешь, — серьёзно кивает Шенен. — Опять вы меня балуете, — довольно усмехается Рислинг. — Привыкну, будете знать. Впервые за три недели Рислинг может расслабиться и забыть обо всём — сколько бы адвокат не твердил ему об успехе дела, в одиночестве не удавалось думать об этом и рассчитывать на то, что скоро всё закончится. Сейчас же Рислинг хочет, чтобы этот миг никогда не заканчивался — ему в компании друзей хорошо и спокойно. Асти наконец успокаивается с тем, чтобы накормить его, Шардоне прекращает волноваться по поводу и без, а Шираз и Шенен не отлипают от парня, и в тот редкий момент, когда им двоим нужно уйти, чтобы помочь на кухне, их место занимает Мерло. До самого вечера друзья не расстаются, наконец наслаждаясь моментом, когда они могут быть все вместе. Они обсуждают всё то, что произошло за три недели, каждый с нежеланием воспринимает скорое возвращение в школу, и все они жалуются но окончание каникул, но больше всех страдают по этому поводу Асти и Мерло, которым остаётся меньше полугода до экзаменов. Остальные только издеваются над ними. Когда солнце клонится к закату, первыми уезжают Асти и Шардоне, который пообещал родителям, что сегодня вернётся не один — по этому поводу его мама отпускает прислугу и сама берётся за готовку. Остальные не задерживаются надолго, видят, как Рислинг устал, и тот этого даже не скрывает, но от предложения Карменера остаться отказывается и обещает приехать завтра. В долгой дороге Рислинг успевает выспаться то на одном, то на втором плече, и совсем не хочет спать, когда они приезжают. Здесь тоже всё родное, будто родное будет где угодно, только не в месте, которое он должен считать домом. А может, дело в том, что здесь слишком отчётливо ощущается присутствие Шенена. И чуть менее отчётливо, но всё же заметно присутствие Шираза — хотя бы в том, что в комнате гораздо чище, чем обычно. Рислинг прямо в уличной одежде валится на кровать, вдыхает сразу два любимых аромата, а потом переворачивается на спину и бросает: — Да вы будто к празднику какому-то готовились! — Ужасно шутишь, — в укор ему отвечает Шираз. Он садится рядом, и Рислинг с готовностью подползает ближе. Он укладывает голову на колени, тянется рукой к чужому лицу, осторожно касается кончика носа, будто только дразнится, и хитро прищуривается. С губ слетает: — Будто тебе не нравится. — Мне нравится всё, что связано с тобой, — честно произносит Шираз. — Но мы и правда тебя очень ждали. — И я очень скучал, — серьёзно откликается Рислинг. Он приподнимается, не встаёт, только дотягивается до лица, обвивает шею руками и жадно целует — этот поцелуй совсем не похож на те, что были днём в компании друзей. Потому что среди остальных Шираз всё ещё смущается, но он, оказывается, ещё больше смущается Рислинга — он замирает в его руках, боясь сделать хоть что-то не так, а потом несмело отвечает, позволяет ему вести, касаться губ и языка, а сам придерживает его, чтобы тому не пришлось напрягаться больше необходимого. Рислинг неохотно отстраняется, опускается обратно и улыбается так, что от этой улыбки заходится сердце. — Вы чего тут? — в комнату заглядывает Шенен. — Останемся или пойдём на кухню? — Пока не решили, но ты иди сюда, — зовёт Рислинг. Шенен не закрывает за собой дверь, приближается, опускается на пол рядом с кроватью и тянется к Рислингу. Они вдвоём в который раз зачаровывают Шираза и сводят его с ума. Он следит за поцелуем так, словно никогда не видел ничего красивее, и в этом себя не обманывает — и правда нет ничего более завораживающего, чем они вместе. Рислинг отстраняется, соскальзывает с кровати и шагает к шкафу с одеждой, а Шираз понимает, что ему всегда будет их мало — поэтому он тянется к Шенену, и тот не успевает отойти от первого поцелуя, как оказывается увлечён в следующий. Они отдаляются друг от друга не сразу, только тогда, когда слышат тяжёлый вздох со стороны. — Что, тебе не нравится гардеробчик? — улыбается Шираз замешательству Рислинга. — Наоборот просто чудесный шкафчик, — качает тот головой и поясняет: — Хотя там меня тоже нормально содержали — посадили отдельно, вкусно кормили, таскали на улицу, блокнотик дали, я там писал кое-что по настроению. — Тебя послушать, так там вообще потрясающе, — хмыкает Шенен, а в ответ слышит: — Везде потрясающе, когда есть деньги. Рислинг наконец заканчивает с выбором — он сбрасывает свою одежду и забирается в длинную рубашку, застёгивает пуговицы до середины груди и опускает взгляд вниз, чтобы посмотреть, где оканчивается ткань — та струится до середины бёдер. По его собственным оценкам выглядит он вполне прилично, особенно учитывая то, что Карменер ходил в подобном виде по дому на глазах всех друзей несколько недель и вообще не смущался. Рислинг оборачивается и видит на себе два внимательных и завороженных взгляда. — Вы чего это..? — растерянно спрашивает он. — Ты просто очень красивый, — Шенен улыбается кошачьей улыбкой, а Шираз в подтверждение кивает. — Ой, да ну, — отмахивается Рислинг, хотя глаза выдают то, как ему приятно слышать это. — Пойдём на кухню, поищем что-то поесть и посмотрим фильм. — Хочешь, принесу всё сюда, а ты пока выберешь, что посмотрим? — предлагает Шенен, и Рислинг, подумав, кивает. Шираз не настаивает на том, чтобы что-то выбирать, полностью передаёт управление в руки Рислинга и доверяется ему. Они забираются на кровать, Рислинг укладывается под тяжёлое одеяло и щёлкает каналы, надеясь найти что-то среди бесконечного списка, а Шираз гладит его везде, где только может достать — он путает волосы, кончиками пальцев касается шеи, скользит на плечи, а оттуда к локтям. Когда Шенен возвращается, он падает рядом со стороны Рислинга и обнимает его, надёжно скрывая его ото всего остального мира. Втроём хорошо, спокойно и правильно. Без любого из них было бы совсем не так — они уже убедились в этом и не хотят проверять ещё раз, попросту не позволят вновь разделить их и оставить каждого без той части, которой не хватает, чтобы всё действительно было так, как нужно. — Я же вам не сказал, — вдруг вспоминает Шираз, будто выбирает лучший момент для разговора. — У меня все уезжают через месяц. Родителей переводят, так что они с младшими уже готовятся к переезду. Каналы перестают переключаться — Рислинг замирает, словно застывает на каком-то глупом фильме, а на самом деле боится уточнить, потому что ответ может вывернуть всё наружу. И Шенен спрашивает сам: — А ты..? — А я остаюсь, — наконец твёрдо уверен Шираз. — Так что через месяц насовсем перееду к вам. Или вы ко мне. — Тебе... точно будет нормально? — Рислинг не конкретизирует, но Шираз понимает. Конечно, он догадывается, из-за чего — или кого — тот остаётся. И совсем не хочется стать причиной, по которой Шираз оставит семью, к которой так привязан — дело не только в родителях, но и в младших братьях и сёстрах, которые наверняка с трудом перенесут разлуку. Рислинг не хочет разлучать их, но настолько же не хочет терять Шираза, и эти два чувства сплетаются в нём во что-то неясное. Шенен, само собой, думает о том же, а Шираз очень хочет успокоить их — он поднимается и разворачивается, чтобы смотреть сразу на обоих, а потом произносит: — Всё будет хорошо. Вообще не думайте об этом, ладно? — просит он. — Я не хочу вас оставлять, я хочу быть с вами. Да и я привёл родителям целую кучу объективных причин, в том числе того, почему забирать меня из школы за год до выпуска хреновая идея, а учитывая ещё и то, что я совершенно не знаю языка... В общем, если вас это успокоит, думайте об этом. — Дурак ты, — вздыхает Рислинг, но выглядит спокойнее, чем до этого. — Ты же будешь их навещать, да? — Буду, конечно, — звучит как само собой разумеющееся. — Возьму вас с собой, они сразу всё поймут и знатно охуеют с того, что стало с их сыном. И это заставляет всех троих громко рассмеяться.