Раскрасить небо акварелью

Шум воды за дверью стихает. Мерло не реагирует на исчезновение звука, занятый той кучей сложных заданий, которой Карменер завалил его до того, как уйти в душ. На середине очередного примера ручка перестаёт писать, а Мерло, нахмурившись, ищет на заваленном столе такую же, потому что другие чернила в середине листа просто уничтожат его. Он продолжает, заканчивает задание и не успевает взяться за следующее, как ощущает, что Карменер обнимает его со спины и оставляет короткий поцелуй в основании шеи. Хотелось закончить до того, как он придёт, но не вышло. — Ты уже так много сделал? — спрашивает Карменер, перегнувшись через него. — Умница. Быстро учишься. — Посмотришь? — Мерло мгновенно расплывается в объятиях и уже не может думать о противной математике. — Посмотрю. Отодвинься немного. Мерло отъезжает на кресле чуть назад, но не встаёт, потому что команды не было — он дожидается, когда Карменер сядет к нему на колени, и осторожно обнимает его, чтобы придержать. Тот тут же погружается в изучение тетради, листает каждую страницу и беглым взглядом оценивает сделанное, а Мерло почти неуловимо ведёт носом по шее, собирает аромат вишнёвого геля для душа и полностью сосредотачивается на собственных ощущениях. Концентрироваться ни на чём другом не выходит, попросту невозможно думать, пока Карменер, раскрасневшийся после горячего душа, сидит так близко и блестящими глазами изучает написанное. — Всё хорошо, — наконец одобрительно улыбается Карменер, и Мерло на мгновение умирает от его улыбки. — В нескольких местах я тебе потом покажу, как делать проще, а так всё чудесно. Умница, Мерло. Он откладывает тетрадь обратно на стол, оборачивается и тут же ловит первый поцелуй, потому что больше у Мерло нет ни единой причины сдерживаться. Он целует и не насыщается, вдох за вдохом утопает в сладком аромате, без слов говорит о том, как скучал, и наслаждается моментом, когда ничто не может отвлечь их друг от друга — наконец весь кошмар заканчивается, и они остаются только вдвоём, предоставленные себе и друг другу. — Тогда... я заслуживаю награды за то, как постарался? Карменер хмурится и подвисает, выглядит при этом очень мило, но ему не удаётся разобрать ни одного слова даже примерно, и он напоминает: — Ты же знаешь, что я не понимаю. — Конечно, знаю, в том и суть. Попробуй догадаться, — предлагает Мерло, скрывая хитрую улыбку в глазах за прищуром. — Слишком много вариантов того, что ты мог сказать, — Карменер губами касается скулы и не скрывает того, как разрывается между желаниями: — Мне нравится, когда я понимаю тебя, и нравится, когда не понимаю. Кажется, я просто очень люблю тебя слушать. — Я очень люблю тебя целовать, — и в подтверждение своих слов Мерло снова долго и тягуче касается его губ своими. — Сейчас тоже не понял? — Что-то о том, что ты хочешь меня поцеловать? — почти правильно догадывается Карменер. — Что-то о том, что я очень люблю тебя целовать, — слегка поправляет его Мерло. Карменер склоняет голову к плечу и задумывается. Мерло не успевает спросить, о чём его мысли, когда он осторожно, только пробуя, медленно и чётко, отделяя каждое слово от другого, повторяет: — Я очень люблю тебя целовать, — и, довольный собой, улыбается: — Так? Сейчас Мерло понимает, почему Карменеру так нравится, когда он говорит на другом языке — даже если бы сам Мерло не понимал ни слова, он бы всё равно был зачарован одним только звучанием, тем, как красиво тянутся гласные, а голос почти урчит. И акцент, который обязательно перестанет быть таким ярким с практикой, у Карменера очень необычный. А ещё он старается только потому, что Мерло привык к этому языку, и это тоже приятно греет. — Так, — кивает он. — Видишь, я очень способный ученик, — смех выходит беззаботным и радостным, напоминающим переливающееся пение птиц. — Лучший из возможных, — совершенно честно говорит Мерло. Он тянется к губам с очередным поцелуем, углубляет его, почти незаметно улыбается, а потом срывается ниже — касается шеи, покрывает её чередой поцелуев, оставляет розоватые следы, дорожкой переходит на плечо и вместе с тем оглаживает обнажённое бедро, отодвигает край большой футболки и забирается пальцами под ткань, выводит узоры на тёплой коже и действует на грани ласки и щекотки. — Ты такой невероятный, — вдруг говорит он, и Карменер готовится к тому, чтобы слушать и запоминать, но слов слишком много, и они сливаются в поток сплошной нежности. — Такой хороший, такой красивый. Всегда-всегда, каждый момент. Кажется, я живу для того, чтобы любоваться тобой. — Я не повторю, — на всякий случай предупреждает Карменер. — Я только сказал о том, что ты очень красивый. — Ты можешь сказать мне гораздо больше, зная, что я всё равно не пойму ни слова, — в голубых глазах искрится хитрющая улыбка. И Мерло знает, что он прав — более того, он нагло пользуется своим преимуществом. Карменер не разбирает ни слова из всего того, что говорит Мерло. Он произносит что-то тихо, на грани шёпота, чередует слова с поцелуями, которые приходятся в шею, скулы и губы, кое-где осторожно прикусывает кожу и пальцами скользит под одеждой. Из череды незнакомых слов удаётся разобрать ласковое «Карми», и он тает от обращения, как в первый раз. Речь кажется бессвязным потоком, а Мерло расплывается от близости не меньше, чем Карменер. И вдруг Карменер разбирает: — Люблю тебя. Я очень люблю тебя. — Ты ведь не это говорил? — речь обрывается тогда, когда губы накрывают уже наливающийся алым след на шее. — Не только это, — не скрывая, улыбается Мерло. — Скажи ещё что-нибудь, — Карменер прижимается ближе, лбом утыкается в плечо и ощущает, как ласковые пальцы вырисовывают узоры на спине. — Хочешь узнать, что я говорил? — вдруг предлагает Мерло и дожидается быстрого кивка. — Я говорил о том, что ты самый красивый из всех, кого я видел, что я люблю смотреть на тебя, особенно тогда, когда ты наслаждаешься моими прикосновениями, люблю слушать твои стоны, люблю то, как ты берёшь инициативу в свои руки, но не меньше люблю и то, как ты забываешь об этом за собственными желаниями и умоляешь меня касаться тебя. Мне нравится, когда ты говоришь со мной, когда ты хвалишь меня, а ещё мне нравится понимать, что сейчас тебе хватает одного моего голоса, чтобы так сильно хотеть меня. Всё это я говорил. Карменер прячет лицо за упавшими волосами и ёрзает на коленях брата, пытаясь устроиться хоть сколько-то удобнее, потому что на кресле им двоим очевидно слишком мало места. Он ощущает, как широкая ладонь выбирается из-под края длинной футболки и ползёт по обнажённому бедру, подаётся навстречу прикосновениям и резко обрывает вдох, когда пальцы перебираются на внутреннюю сторону, туда, где нежная кожа особенно чувствительна. Он сдавленно выдыхает: — Издеваешься надо мной. — Совсем немного, — не спорит. — Злопамятно и совершенно бессовестно мщу за все твои издевательства. — Не боишься? — А ты захочешь сейчас меня остановить? — и знает, что нет. — Иногда я и правда хочу тебя ненавидеть, — признаётся Карменер, а Мерло с усмешкой напоминает: — Разве не этого ты добивался? — он губами касается мочки уха, шумно выдыхает и шепчет: — И не говори, что тебе не нравится, я всё равно не поверю. А мне нравишься ты. — Я знаю, — тут же отзывается Карменер. — Понял? — без капли удивления. — Догадался. Мерло легко поднимается — Карменер не успевает уследить за его движениями, как ощущает под собой поверхность стола и двигается назад. Он раскрывает губы для поцелуя, языком проникает внутрь чужого рта, убирает назад светлые волосы и, зарывшись в них пальцами, пытается удержаться за реальность. Она расплывается, исчезает, тонет в непрекращающихся ощущениях, а Мерло с каждой секундой делает только лучше и одновременно с тем хуже, когда прикусывает кожу, языком ведёт по шее, пальцами крепко сжимает бёдра и продолжает что-то неразборчиво шептать. — Мерло, — вдруг слышит он очень тихий, томный, но вместе с тем уверенный голос, — будь умницей, не мучай меня. — Тогда скажи, чего ты хочешь? — предлагает Мерло, зная, что в следующую же секунду проиграет, но добровольно передаёт власть брату. Карменер делает вдох, всё ещё плавясь под чередой прикосновений, но именно в тот момент, когда что-то готовится сорваться с губ, он ощущает слишком неожиданное и слишком чувственное прикосновение сквозь бельё, и вместо всех заготовленных речей воздух вспарывает растянутое: — Сука, — и тут же лихорадочно и торопливо звучит: — Блять, Мерло, пожалуйста, сделай уже хоть что-то. Он почти не бывает таким — податливым, отзывчивым, передающим всё в руки брата, умоляющим его продолжать, и поэтому Мерло не может не растягивать каждый такой раз. Он откровенно улыбается, нисколько не скрывая того, как наслаждается моментом, а Карменер тянется ближе, сам трётся, скулит и просит, и это лучше всего, что только может быть. Это потрясающе. — Какой же ты красивый, — и следом уже понятнее: — Сделаю всё, что ты захочешь. — Хочу тебя. Мерло забирается под ткань белья и двигается чуть быстрее обычного — больше не мучает, сразу выбирает тот темп, который нужен, чтобы за несколько минут довести брата до оргазма. Карменер хватается за край стола, всхлипывает, толкается навстречу и кончает в кулак с протяжным стоном. Он несколько долгих секунд приходит в себя, а затем соскальзывает со стола, толчком в грудь заставляет Мерло опуститься обратно в кресло, падает на колени и, смотря снизу вверх, зло обещает: — Ты прямо сейчас пожалеешь обо всём это, вообще о том, что знаешь меня. К заданиям они возвращаются далеко не сразу и только потому что Мерло искренне переживает за предстоящие экзамены — Карменер ставит своей целью добиться того, чтобы брат сдал всё на высокие баллы, достаточные для поступления в любой университет. До самого позднего вечера они не вылезают из-за стола, и даже Пино, которая навязчиво крутится на тетрадях, совсем не умаляет их энтузиазма, а потому сдаётся и перебирается на кровать. Мерло провожает её завистливым взглядом, но Карменер, вцепившись в него, как настырный клещ, не отпускает его от себя до того, как они заканчивают с половиной заданий. — Это хуже любых пыток, — вздыхает Мерло, откинувшись на спинку кресла, когда Карменер объявляет отдых. — Кто вообще придумал, что мне нужна математика? — Можешь вообще бросить на учёбу и быть моей содержанкой, разве я против? — усмехается Карменер. — Мы оба — содержанки отца, так что... — Мерло возводит глаза к потолку и задумывается, а потом нехотя признаётся: — учиться всё же надо. Они оба отвыкают от спокойствия и теперь привыкают к нему заново — к тихим вечерам, к тому, чтобы быть наедине, и к отсутствию навязчивых мыслей и бесконечных страхов. Наконец всё действительно хорошо, и нет ни одной проблемы, которая могла бы хоть сколько-то испортить их настроение. На фоне последних недель это даже странно, но они абсолютно не против. — Сегодня больше не надо, — услужливо напоминает Карменер, но таким тоном, что сразу становится ясен подтекст, который он и озвучивает: — А вот завтра... — Завтра я действительно бросаю учёбу и становлюсь твоей содержанкой, — решает Мерло, переплетает их пальцы и с усмешкой роняет: — Буду ждать тебя дома... в любом виде и с любым настроем, как захочешь. — Не понял, а почему учёба мешает тебе это делать? — наигранно возмущается Карменер, поднимается с места и зовёт: — Ладно, пойдём поужинаем, поздно уже.

***

И следующее утро встречает их всё ещё привычными серыми буднями, которые под натиском светлой юности окрашиваются яркими красками — каждый человек самыми короткими улыбками и самыми незаметными искорками в глазах оставляет свой мазок на небе, где поднимается солнце. Почти два месяца стены школы хранили тишину, но теперь её поглощают тысячи подростковых голосов, где каждый стремится поделиться с друзьями тем, как прошли долгие каникулы. Никто ещё не отходит от отдыха, и потому все одинаково расслабленны и ленивы. Асти и Мерло падают за стол, который всё ещё принадлежит им — он теперь даже подписан, потому что ещё до каникул Асти прикрепила на внутренней стороне стикер с их именами. Мерло вспоминает о первом дне в новой школе, когда всё вокруг казалось чужим и пугающим, а Карменер ужасно далёким, непостижимым и вместе с тем настолько же манящим. Теперь он во всех смыслах рядом — опускается на соседний стул и в лучших своих традициях с первых же секунд принимается жаловаться на жизнь. — Будешь много ворчать — быстро состаришься, — угрожает Шардоне, который слушает всё это с самого первого урока. — Не тебя же состарю, — справедливо замечает Карменер. — Вот Мерло меня и таким будет любить. — Я тоже, я же с тобой дружу из-за денег, забыл? — Шардоне улыбается, поворачивается к Асти и целует её в щёку. — А они бросают нас на выходных! Асти, впервые об этом услышавшая, оборачивается к Мерло с такой претензией в глазах, что тот чувствует себя в несколько раз меньше, пытаясь спрятаться. И за него объясняет Карменер: — Отец и Алиго позвали нас куда-то за город на отдых, так что да, вы без нас, — он видит, как не меняется возмущённое выражение лица девушки, и предлагает: — Зато у вас ещё трое детей, скучно не будет. Вы же можете придумать массу способов поиздеваться над ними. — Трое детей так заняты друг другом, что даже не пришли, — фыркает Шардоне, а в следующую секунду ощущает, как сзади кто-то шутливо дёргает его за волосы. — Пришли, вообще-то, а тебе лишь бы от нас отделаться, — слишком знакомо возмущение в голосе, и даже на секунду не удаётся засомневаться в том, что это Рислинг. — Нас немного задержали фанатки, знаешь, эта утомительная популярность... Он придвигает стул и садится рядом с Карменером. Тот осторожно тычет его пальцем в плечо, делает вид, что ничего не произошло, улыбается, когда друг удивлённо хлопает глазами, и запоздало уточняет: — Что за фанатки? — Арнеис и Моника. Минут десять без конца извинялись, чуть ли не ревели вдвоём и распинались перед Рислингом, — вставляет своё Шираз. — Зато у него теперь целая куча еды. Допускаю вероятность того, что она отравлена. — Зато мы умрём счастливыми, — не смущается Карменер и заглядывает в чужую сумку. — Давай прямо сейчас на мне всё и проверим, я жил хорошую жизнь, мне не о чем жалеть. Долгий перерыв проходит в шутливых препирательствах и несерьёзных спорах, а затем все разбредаются для того, чтобы встретиться в конце занятий. Местом сбора становится зал для репетиций, от которого все успели порядком отвыкнуть, как и от темпа их занятий — за каникулы толком не было ни времени, ни сил на то, чтобы тренироваться, но сейчас репетиции становится не прихотью, а необходимостью, и уже никто не может отказаться. Карменер, зная, что все слишком расслабились, жалеет их и почти не напрягает, но всё так же недовольствует, когда кто-то ошибается, только в этот раз мягче относится к ошибкам каждого. Удивительно то, как тело всё помнит, но Мерло кажется, что и через несколько лет он бы вспомнил движения — и в этом самом зале, и в зале их дома они были отточенны до совершенства. С каждым разом выходит всё лучше и лучше, постепенно они разогреваются и справляются почти идеально, а ещё им всем без исключения нравится. Теперь атмосфера вокруг не ощущается так, словно кто-то находится здесь насильно, только из-за каких-то причин, а не потому что для них всех это важно. Музыка становится по-настоящему важна — как то, что помогает им делиться самым сокровенным, как то, что сближает их всех между собой. Она проникает в душу и сердце, заполняет собой не только всё помещение, но и то, что находится внутри, и подливает ярких цветов в окружающий мир, напитывая его самыми разными оттенками. И пока Мерло не осознаёт своей роли в происходящем, все остальные понимают, что это случилось только благодаря ему — если бы он появился, сейчас всё было бы совершенно иначе и точно не лучше. И в то же время музыка перестаёт быть единственным, что их объединяет. Репетиции заканчиваются тем, что они дурачатся и много веселятся, потому что теперь у них есть слишком много общего, личного, но поделенного между друзьями, которые стали друг для друга настоящей семьёй. Поэтому никто из них не хочет уходить даже тогда, когда во всех классах уже давно не горит свет, а в коридорах ничто не нарушает тишины. Шенен, лениво растянувшись на полу с твёрдым намерением не вставать, предлагает: — Давайте останемся здесь, всё равно завтра приезжать. — Оставайся, пожалуйста, — серьёзно кивает Шардоне, хотя и сам не хочет никуда уезжать. — А мне надо отвезти мою женщину домой, я за неё отвечаю. — Шенен тоже за нас отвечает, мы без него не попадём домой, — напоминает Рислинг, а Шираз успокаивает его коротким: — Ничего, ко мне поедем. — Так и скажите, что вам лишь бы меня бросить, — дуется Шенен, и к нему с двух сторон с успокоениями бросаются Рислинг и Шираз. — Дети, — мягко улыбается Асти. — Уйду из школы, а вы без меня пропадёте. Карменер часто кивает в знак согласия, не сомневаясь, что так и будет. Он оборачивается к брату, засматривает на блеск в голубых глазах, а потом, не сдержавшись, — причин просто нет — тянется к тонким губам и коротко, почти невинно целует Мерло. Он отстраняется и шепчет: — И я без тебя пропаду. — А я никуда от тебя не уйду, не мечтай, — шепчет в ответ Мерло, и Карменер ему верит. Небрежные мазки красок, которыми каждый из них вносил свой вклад в эту историю, наконец складываются в единую картину, а на полотне неба друзья видят самих себя такими, как мечтали. Они кропотливым трудом перекрывают все возможные ошибки, оставляют на холсте лишь то, что им нравится, и сами не замечают, в какой момент под очередным слоем красок скрывается холодное одиночество, но чувствуют, как постепенно то, что они видят, становится лучше. Теперь всё ощущается правильно. Теперь то, что они вместе, это закономерный исход их истории. Но их конец — только начало чего-то нового. Они обязательно вернутся сюда ещё много раз, покажут миру огромное количество песен, а друг другу — то, что по отдельности они уже не смогут. И они все уверены, что каждый следующий день будет лучше предыдущего. Ведь до сих пор в самые тёмные ночи их спасала только вера в то, что скоро наступит яркий рассвет.