Раскрасить небо акварелью

С улицы доносятся переплетения ароматов — в саду огромное количество цветов, которые распускаются ночью, и открытые окна вовсю способствуют тому, чтобы люди в особняке могли наслаждаться сладкими нотами. Рислинг вдыхает полной грудью, прикрывает глаза и прислушивается к тишине, но не улавливает ни звука. Он отсчитывает минуту, потом две, а затем дверь с тихим стуком закрывается, и это становится единственным знаком того, что он больше не один. — Спишь? — громким шёпотом спрашивает Карменер. — Не могу уснуть, когда такая красотка ещё не в моей кровати, — усмехается Рислинг, а Карменер, убедившись, что не нужно быть тише, приближается к постели и взбирается на неё. — Во-первых, кровать моя. Во-вторых, сегодня я буду только твоей красоткой, — обещает он, закуривает и только потом со слабым разочарованием продолжает: — Потратил столько времени, а всё впустую. — Не жалуйся, сам всех отшил, — не упускает шанса напомнить Рислинг. Он садится, складывает ноги в позе бабочки и потягивается, стараясь одним движением сбросить с тела усталость, но та никуда не исчезает — после нескольких часов в клубе и почти десятка коктейлей, которые расслабляют, двигаться совсем не хочется. Карменер, кажется, полностью разделяет его чувства. Он стряхивает пепел, протягивает половину сигареты Рислингу, а тот принимает её, хотя и не ощущает потребности в никотине, а действует только по привычке. — Отстань, вредина, — не находит ни одного другого ответа Карменер. — Это не я отшил, это меня обломали. Где твоё сочувствие? — Сочувствую, что сегодня ты проведёшь ночь со мной, а не в сомнительной компании незнакомого парня из клуба, — со всей искренностью кивает Рислинг. — Что, я тебе настолько не нравлюсь? — Ты нравишься мне больше любого из них, — поясняет Карменер, — поэтому я предпочитаю не разменивать дружбу с тобой на один секс. — Будто одно другому мешает. Рислинг тушит сигарету, убирает пепельницу с кровати, чтобы ненароком не рассыпать пепел по простыни, и ложится обратно на подушки. Он ощущает, как Карменер перебирается ближе, и не видит — для этого пришлось бы повернуть голову — но угадывает, что тот точно так же смотрит в потолок, лёжа на спине. Рислинг отчего-то думает, что Карменер не ответит, но тот вдруг серьёзно произносит: — Вообще-то очень часто мешает. — Как будто у нас есть хоть один шанс, — глухо усмехается Рислинг, и Карменер не может поспорить с тем, что звучит дальше: — Для тебя это был бы просто очередной раз, а для меня возможность хотя бы сколько-то не думать о нём. Карменер приподнимается и, опираясь на локоть, непроницаемо рассматривает друга, нисколько не смущаясь того, как откровенно исследует чужое лицо. Рислинг поворачивает голову, смотрит в ответ, чуть прищуриваясь, и сам не знает, чего ждёт. Они слишком доверяют друг другу и настолько же не доверяют себе. Наконец неуверенно звучит: — Плохо? — С тобой лучше, — правильно понимает Рислинг. — Не переживай об этом. Просто временами лезет всякое в голову. — Правда хочешь отвлечься? — А ты правда думаешь, что после этого всё будет так, как раньше? — он спрашивает, прекрасно зная ответ. — Для меня тоже дружба с тобой важнее одной ночи, но, если ты уверен... Рислинг не заканчивает. Он просто замолкает и ждёт, беспечно и вместе с тем тускло улыбаясь из-за всей этой ситуации. Они не сводят друг с друга внимательных взглядов, размышляя каждый о своём и вместе с тем об одном и том же. Рислинг не сделает ничего сам, и Карменер решается первым — он наклоняется ближе, на мгновение зависает так, что губы оказываются в опасной близости от чужих губ, а затем всё же касается их первым неуверенным поцелуем. Рислинг вместо того, чтобы оттолкнуть его или передумать, двигается навстречу. Он, боясь потерять крохи тепла, отчаянно тянется к нему, вплетает пальцы в спутанные красные волосы и сдавленно выдыхает в поцелуй. Они оба слишком отчаянно нуждаются в ласке, которую не подарят им случайные связи — для этого нужно понимать себя и друг друга, и хотя бы со вторым у них проблем нет. С Рислингом грубо нельзя, он и без того слишком изломан. С Карменером грубо не получается — в каждом его движении читается то, как ему нужно ощутить человеческую нежность. Рислинг пальцами обхватывает чужое запястье, свободной ладонью давит на затылок, вынуждает наклониться ещё ближе и углубиться поцелуй, растянуть его до того момента, как из головы выветрятся все мысли до последней. Они окончательно теряют счёт времени, пока один за другим множество поцелуев передают друг другу их щемящую нежность. Карменер отстраняется первым. Рислинг не скрывает того, как отчаянно боится потерять эту частичку тепла, цепляется за рукав свободной футболки, делает всё, чтобы не остаться одному, но Карменер и не думает его оставлять. Он садится, осторожным движением заставляет Рислинга сесть и снова утягивает его в очередной поцелуй. Так, когда свободны обе руки, гораздо легче — можно вплести пальцы в волосы, чуть потянуть назад, вынудив откинуть голову, и губами коснуться шеи. Карменер явно чувствует то, как Рислинг вздрагивает от первого такого поцелуя. Слишком яркими оказываются ощущения. Карменер умело совмещает поцелуи с касаниями рук, кончиками пальцев ведёт по бёдрам, перебирается на живот, а оттуда поднимается на плечи, затем опускает ладони обратно и очередным поцелуем касается губ. — Блять, — срывается с губ вместо с выдохом, и это всё, на что хватает Рислинга. — Если захочешь прекратить, скажи, ладно? — просит Карменер. — Я не стану ничего делать, если ты не захочешь. — Я знаю, — заторможенно кивает Рислинг. — Я тебе верю. — Ты раньше... — Карменер не заканчивает, потому что Рислинг отрицательно качает головой. — Ты точно хочешь? — Точно. Не оставляй меня сейчас, пожалуйста, — просит Рислинг так, что ему невозможно отказать. В голове шумит то ли от алкоголя, то ли от желания забыться, которое постепенно начинает сбываться. Рислинг отвечает на поцелуй, вздрагивает от того, как горячие пальцы, забравшись под футболку, скользят по прохладной коже, и сдавленно, почти неслышно стонет в приоткрытые губы. Карменер хватается за край одежды, тянет ткань наверх, не снимает футболку вовсе, но задирает до середины груди и костяшками пальцев свободно скользит по впалому животу, стараясь не задеть ни одной из ран или синяков. Он ощущает кое-где старые шрамы и оглаживает их особенно бережно, боясь неосторожным прикосновением сделать больно. — Ты слишком осторожничаешь, — бормочет Рислинг в губы, взглядом уткнувшись куда-то в щёку, и объясняет: — Я этого не заслуживаю. — Закрой рот, — откликается Карменер и, уверенный в том, что Рислинг не выполнит требования, затыкает его очередным поцелуем. Лёгкий толчок в грудь становится сигналом, и Рислинг, полностью растворившись в ощущениях, послушно откидывается обратно на подушки. Карменер перебирается ближе, ладонью упирается в кровать рядом с головой и, считая это своей маленькой местью, в поцелуе слабо прикусывает нижнюю губу, а Рислинг в знак недовольства шумно фыркает, стоит тому отстраниться. — Я только сказал правду, — шепчет Рислинг, а в ответ слышит: — Ещё одно слово, и разбираться дальше ты будешь своими силами, — угрожающе бросает Карменер. — Завали. Сложно думать, с каждой секундой всё важнее становятся не мысли, а ощущения. Карменер действует слишком уверенно, слишком умело, так, словно давно выучил, что именно нравится Рислингу, так, словно знает его гораздо лучше, чем он сам. Это ощущается лучше всех мыслей, которые только могли бы быть. Поток тёплого дыхания щекотит низ живота, Рислинг весь подбирается от того, как ярко чувствует каждое прикосновение, и разрывается между желаниями сбежать и быть ещё ближе. У них много времени, но он всё равно не успевает решить, и потому Карменер решает сам — он незаметно избавляется от лишней одежды и губами касается чувствительной плоти. Сверху тут же раздаётся рваный вдох, оборвавшийся где-то на середине. — Ты слишком... — громко шепчет Рислинг. — Блять. Нужно держаться хотя бы за что-то, чтобы не потерять связь с реальностью, и Рислинг пальцами хватается за одеяло. Он изо всех сил старается не смотреть вниз, потому что иначе осознание происходящего захлестнёт его с головой, но, пока этого не произошло, он может полностью раствориться в чувствах. Он откидывает голову назад, прогибается и подаётся ближе, сосредотачивается только на том, что происходит внизу, и его одновременно захлёстывают прикосновения и звуки. Рислинг с удивлением слышит собственные скованные полустоны, больно прикусывает губу, чтобы заглушить их, но те всё равно срываются и растворяются в полумраке. Это всё слишком, чтобы растянуть процесс и оттянуть оргазм — волна удовольствия растекается по телу и заполняет собой каждую клеточку, но всё равно ярче всего ощущается внизу. Рислинг лихорадочно облизывает пересохшие губы, расфокусированным взглядом утыкается в светлый потолок и тяжело дышит, с трудом отходя от недавних ощущений. Он чувствует, как прогибается рядом кровать, на ощупь находит ворот футболки и тянет Карменера к себе, и тот не пытается сопротивляться — их губы сливаются в очередном поцелуе. Рислинг ощущает, как сильнее, чем его, сбивается чужое дыхание, но не успевает отреагировать, как Карменер замирает, спрятав лицо в шее, и не сразу тяжело вздыхает. — Что, не доверяешь моим неопытным ручкам? — беззлобно усмехается Рислинг, нисколько не обижаясь всерьёз, и Карменер не сразу собирается для того, чтобы едко ответить: — Ты слишком хорошего мнения обо мне, если думаешь, что я могу так просто терпеть.

***

Мерло не особенно любит компании людей, и если так случается, что их кружок по интересам, как любит выражаться Карменер, оказывается единственным исключением, потому что им всем друг с другом комфортно, то расширять его уже не хочется. Мерло, возможно, даже немного ревностно относится к тому, чтобы кто-то бесцеремонно вторгался в их пространство, и главная причина в том, что тогда их комфорт тут же рассыпется, как карточный домик на ветру — им с Карменером придётся отделиться друг от друга настолько же, насколько Рислингу, Ширазу и Шенену. С недавних пор к их компании цепляется кто-то из старых знакомых — старых настолько, что Мерло их совершенно не знает. Трое девчонок, кидающих многозначительные взгляды на Шираза, — наверняка в прошлом у каждой из них с ним что-то было — не упускают возможности появиться на репетиции, и тогда им всем приходится возводить между собой границы. Это не злит, но расстраивает. И когда Карменер на одном из уроков отправляет брату сообщение с вопросом, придёт ли он на репетицию, тот вместо ответа уточняет, кто ещё будет. «От этого зависит твоё решение?» — точно так же вопросом на вопрос интересуется Карменер. Мерло не отвечает — он не знает, как объяснить. Он, упустив нить повествования учителя, даже не пытается за неё ухватиться, смотрит в экран телефона и пытается что-то сообразить. Карменер ждёт две минуты, а потом возле иконки онлайна вновь появляется значок того, что он печатает. «Подойдёшь на следующем перерыве? Никого не будет» И ведь Карменер спрашивает так, будто Мерло может отказаться. А он не отказывается. Он дожидается перерыва и первым сбегает из класса. Мерло спускается вниз, даже не достаёт ключи, просто жмёт на ручку двери, уверенный в том, что Карменер пришёл первым, и не ошибается. Тот, будто поджидал под дверью, хватается за рукав рубашки, тянет брата к себе и, захлопнув за ним дверь, поворачивает замок изнутри. До Карменера Мерло никогда и ни с кем не целовался, но он всё равно знает, что лучше не будет. В поцелуях с ним слишком много деталей, каждая из которых так важна — их разница в росте, когда Карменеру приходится чуть тянуться вверх, его привычка обнимать Мерло за шею, так, чтобы не было возможности отдалиться, вишнёвый аромат масляных духов, который не выходит не ощущать, когда они так близко, и мягкие губы, которые касаются то нежно и бережно, а то грубо и жадно. Сейчас Карменер вплетает пальцы в светлые волосы и прижимается ещё ближе, чем возможно, словно, отстранись он хоть на мгновение, их тут же разлучат. Мерло почти неощутимо прикусывает нижнюю губу, языком скользит глубже и ощущает, как хватка в волосах усиливается, но больно не становится. Карменер с явным нежеланием разрывает поцелуй. Они долго смотрят друг на друга, не отстраняясь, всё ещё сохраняя эти объятия, и кажется, что оба понимают всё без слов. И всё же первым заговаривает Карменер: — Если чьё-то присутствие помешает тебе быть со мной, значит, никого не будет. Я всегда буду выбирать тебя. — Я не хочу ставить тебя перед выбором, — будто оскорбляется Мерло. — Я просто не хочу постоянно одёргивать себя и следить за каждым словом. — Я понял, — серьёзно кивает Карменер. — Никого не будет, только наш кружок по интересам. Придёшь? И снова спрашивает так, будто Мерло может ему отказать. А Мерло не может и не хочет. Он касается губ ещё одним долгим поцелуем и полностью растворяется в нём. Череда мягких прикосновений заставлять забыть о времени, и они оба вспоминают об уроках лишь тогда, когда раздаётся звонок, оповещающий о конце перерыва. Раньше, чем Мерло успевает сделать хоть что-то, Карменер предлагает: — Останемся? — Ты подаёшь мне дурной пример, — смиренно вздыхает Мерло. — Останемся. Они, заранее переодевшись для репетиции, устраиваются на полу — Мерло опирается о стену, а Карменер головой ложится на его бёдра и почти урчит от того, как ласковые пальцы перебирают и запутывают его волосы. Он несколько минут молчит, наслаждаясь прикосновениями, а потом вдруг зовёт: — Мерло. — Да? — откликается тот. — Говори сразу, если тебе что-то не нравится, ладно? Мерло открывает рот для того, чтобы поспорить, но натыкается на строгий взгляд Карменера, и в конце концов его голос звучит уже не так уверенно, как планировалось: — Я не хочу, чтобы из-за моего комфорта ты жертвовал своим. Карменер приподнимается, оставляет беглый поцелуй на кончике носа и, не отдаляясь, терпеливо поясняет: — Если я буду знать, что тебе комфортно, мне уже будет гораздо спокойнее. Поэтому говори, хорошо? Я не всегда могу понять что-то. И само собой, что Мерло снова соглашается — он совершенно не в силах отказывать Карменеру. Какое-то время они болтают, обсуждая школьные дела, а к середине урока Карменер, растворившись в успокаивающем голосе, засыпает на груди брата, и тот до конца урока мягко, почти невесомо, чтобы прикосновениями не нарушить его сон, гладит его по красным волосам. И пускай звонок, оповещающий о перерыве, будит Карменера, этот короткий сон в любимых руках он бы не променял на часы покоя в одиночестве. Да и невозможно теперь представить покой там, где нет Мерло.

***

Шираз откидывается в кресле, тихонько вздыхает и наклоняет микрофон чуть ближе к себе. На экране продолжается сражение с боссом, которое должно стать концом в сюжетной арке игры — эффекты боя вспышками закрывают обзор на происходящее на поле боя, и остаётся только догадываться о том, чем всё закончится. Шираз бросает короткий взгляд на чат, но цепляется за одно из сообщений и негромко смеётся. Он делает звук чуть тише и отвечает зрителям, когда слышит, как открывается дверь позади. Шираз оборачивается на звук, а Шенен прикладывает палец к губам и получает в ответ кивок — благо, сегодня включать камеру не хочется, Шираз играет без неё, а значит, что появление Шенена остаётся незамеченным остальными. Он кладёт сумку на пол, приближается к креслу и, локтями оперевшись о спинку, заглядывает в экран компьютера. Шираз продолжает отвечать на вопрос из комментариев, когда ощущает, как тёплые пальцы касаются шеи и скользят до плеча, забираются под край футболки и опускаются ниже. Прикосновение одновременно приятное и щекотное. Дверь снова открывается. Не нужно гадать, кто пришёл, потому что остаётся лишь один вариант. Рислинг тут же оказывается по другое плечо, даже не бросает взгляда на экран, губами касается щеки Шенена, а потом наклоняется и оставляет такой же короткий поцелуй на лице Шираза. — Чё делаете? — одними губами, чтобы не выдать своего присутствия, интересуется он. Шенен пожимает плечами, Шираз вместо ответа несколько раз водит мышкой, и камера в игре беспокойно дёргается. Бой наконец заканчивается, начинается диалог, а Шираз ощущает, как с каждой секундой всё меньше вслушивается в текст, потому что Рислинг ведёт короткими ногтями по другой стороне шеи, и если одного из них ещё можно выдержать, то сразу двух вряд ли. Они, словно соревнуясь друг с другом, с разных сторон ласкают и прикосновениями расслабляют напряжённое тело. Герои на экране продолжают что-то говорить, а Шираз вскидывает голову и, наткнувшись на насмешливый взгляд, шепчет: — Я вас ненавижу. — Переживём, — улыбается ему Шенен. Рислинг, кажется, вообще не собирается разговаривать. Он обходит кресло, бесшумно сдвигает предметы на столе и опускается на его поверхность в опасной близости ко включённому микрофону. Рислинг наклоняется вперёд, притягивает к себе кресло и, ни капли не сомневаясь, утягивает Шираза в долгий поцелуй. Мягкий губы сталкиваются друг с другом, Рислинг тут же углубляет поцелуй, и влажные звуки почти срываются в микрофон. Шираз на ощупь тянется, чтобы отключить звук, но чувствует, как Шенен позади мягко, но уверенно перехватывает его руку. — Не смей, — с усмешкой шепчет ему Шенен, дыханием обжигая ухо, и два слова отзываются тысячей мурашек. Каждое слово может стать тем, что разоблачит происходящее, поэтому приходится до боли вцепиться пальцами в кресло и замолчать. Пока Рислинг вновь целует его, шумно выдыхает в губы и едва ли не роняет в воздух причмокивающий звук влажного поцелуя, Шенен оставляет несколько таких же на шее, блуждает пальцами под тканью футболки и опускается всё ниже. Шираз даже не разбирает, где чьи руки, и плавится в каждом прикосновении. Рислинг отстраняется, лихорадочно блестя потемневшими глазами, и, когда Шираз собирается что-то сказать, приставляет ко влажным от слюны губам указательный палец, прерывая весь поток речи. — Тихо, — беззвучно произносит он, а Шираз угадывает сказанное по движению губ, от которых невозможно оторвать взгляда. С Шененом можно спорить, сопротивляться и делать по-своему, с Рислингом же этого не выходит — и тогда остаётся только просить: — Пожалуйста. — Потерпи немного. Терпеть невозможно, потому что от каждого прикосновения становится жарко и невыносимо приятно. Хочется оказаться ближе, хочется почувствовать себя сразу между двух тел, когда между ними не будет даже одежды, хочется не думать о том, что стоит заговорить чуть громче, и все услышат и поймут, что происходит. Рислинг ногой упирается в кресло меж разведённых ног, кладёт пальцы на шею и тянет Шираза к себе для очередного поцелуя, а свободной рукой переплетает их пальцы — Шираз, зная о том, какие чувствительные у него ладони, оглаживает тыльную сторону. Он, потерявшись в ощущениях, не замечает, как Шенен пропадает, а через несколько секунд вновь появляется. Рислинг отодвигается и тянется дальше — Шираз по звукам угадывает то, как они с Шененом долго, глубоко и пошло целуются. Шираз тяжело сглатывает, лбом упирается в плечо и старается думать обо всём, но только не о том, что происходит, лишь бы удержаться на грани ещё немного. Мысли же возвращаются к двум парням, каждый из которых по-разному сводит его с ума. Неожиданно Шираз ощущает прикосновение сквозь мягкую ткань брюк, не успевает собраться, коротко, но громко стонет и бросает испуганный взгляд в сторону чёрного экрана монитора. — Вы... — заговаривает он, но не находит слов для продолжения. — Там тысячи девчонок сходят с ума от одного твоего голоса, — усмехается сзади Шенен. — Ты правда думаешь, что мы позволили бы им слушать тебя такого? — Я уже говорил, что ненавижу вас? — обречённо выдыхает Шираз. — Каждый день, — кивает Рислинг. — Но мы знаем, что тебе нравится. А нам нравится видеть тебя таким. Поэтому не стесняйся и не сдерживайся. Рислинг одним плавным движением разворачивает кресло. Шенен пальцами обхватывает подбородок, языком раздвигает губы, действует торопливо и жадно, не позволяя Ширазу перестроиться. Тот поспешно цепляется за рукав рубашки, стремясь сохранить хотя бы слабую связь с реальностью, но все его намерения разбиваются о то, какие ощущения разливаются по телу. Рислинга и Шенена много даже по одному, вдвоём же они не оставляют шанса рассудку и не позволяют трезво мыслить. В голове давно и навязчиво крутится одна и та же мысль, но Шираз не решается на то, чтобы её высказать, и уж тем более на то, чтобы воплотить. Сейчас эта мысль вновь заполняет собой сознание, а желание ощущается дрожью на кончиках пальцев. Взгляд на мгновение становится сосредоточенным и серьёзным. Оба замечают эти перемены в Ширазе, но Шенен местами — бессовестная и бестактная сволочь, а поэтому Рислинг даже не даёт ему права голоса. Он опускается на колени Шираза, действуя плавно и мягко, напоминая то ли морскую волну, то ли ленивого кота, ещё раз целует его и осторожно, но почти томно спрашивает: — Ну, что такое? Шираз совсем не уверен, что сможет озвучить это. Он прячет лицо где-то в чужой шее и почти бесшумно шепчет то, что так истерично бьётся внутри, но Рислинг разбирает, и это скорее плохо, чем хорошо. Он усмехается, оборачивается к Шенену, который до сих пор остаётся в святом неведении, и произносит сразу обоим: — Идём. Без ощущения чужого тела на коленях становится пусто и неуютно. Шираз поднимается с места, делает шаг в сторону кровати и ощущает, как его нетерпеливо тянет к себе Рислинг. Он толчком в грудь вынуждает Шенена опуститься на кровать, садится рядом и жгучим поцелуем впивается в губы, а тот, даже не заметив, в какой момент меняются роли, давится слабым возмущением, пока язык внутри его рта двигается жадно и быстро. Шенен ощущает цепкие и сильные пальцы на бёдрах и узнаёт хватку Шираза. — Так нечестно, какого вы оба... — Шенен набирает в грудь воздуха для того, чтобы разразиться негодованием, как Рислинг улыбается ему и пленяет одной только этой улыбкой и размеренным: — Ладно тебе, — он ведёт по щеке тыльной стороной ладони. — Не вредничай. Позволь себе сегодня расслабиться. — То есть, стать жертвой твоих экспериментов? — скептически уточняет Шенен, пока внутри всё подбирается от того, как руки задевают самые чувствительные точки по всему телу. — Одно другому не мешает, — усмехается Рислинг, и даже Шираз не сдерживает улыбки. Шенен сдаётся — он всегда, каждый блядский раз не может сопротивляться им. Он утопает в подушках, прикрывает глаза, шумно вздыхает и пытается предугадать, что будет дальше, но вместе с тем не хочет думать о том, что будет. Руки цепляют и стаскивают одежду, губы касаются обнажённой кожи, и всё же Шенен совершенно не ждёт первого неуверенного прикосновения языка к затвердевшей и чувствительной плоти. Он вздрагивает и распахивает губы, но Рислинг в тот же миг затыкает его очередным поцелуем. Шираз действует только по ощущениям, ориентируясь на собственный опыт. Он прячет лихорадочный блеск в глазах и покрасневшие щёки за кудрявыми волосами, так удачно упавшими на лицо. Язык и губы скользят по головке члена. Шенен сверху выдаёт что-то неразборчивое, смазанное и короткое, сорвавшееся вместе с выдохом. Он хочет сбежать от ощущений и хочет раствориться в них. Голос Рислинга, раздавшийся так неожиданно, сводит с ума сразу их обоих: — Не торопись, — заботливо советует он, улыбаясь так ласково, что под этим взглядом хочется умереть, лишь бы он был последним, что доведётся увидеть. — С ним нужно чуть медленнее и нежнее. — Ненавижу, когда ты открываешь рот, — отзывается Шенен, зачарованный красотой чужого лица, пока Рислинг в нескольких сантиметрах от его губ ждёт реакции. — Мы все знаем, что это не так. Рислинг вдруг исчезает. Он подбирается к краю кровати, где меж бесстыдно разведённых ног устраивается Шираз, пальцами зачёсывает назад его волосы, открывает себе вид на залитое румянцем лицо и размеренно произносит: — Убери зубы и попробуй взять чуть глубже, только следи за тем, что чувствуешь, — и Шираз тут же послушно делает то, что сказано. — Хорошо. Видишь? — Рислинг кивает назад, и Шираз поднимает взгляд выше. — Ему тоже нравится, хотя, блять, я даже не представляю, что он чувствует, потому что меня один твой вид сводит с ума. Они наверняка думают об одном и том же. Рислинг тянет Шенена к себе, заставляет его сесть, обхватывает ладонями лицо и долго и влажно целует. Стоит ему оторваться от губ, Рислинг пальцами зарывается в волосы, губами почти касается уха и торопливо шепчет: — Смотри, какой он красивый, пока старается для тебя. Нельзя даже предположить, что это растянется надолго, потому что им не хватает выдержки, когда дело касается их троих, и любые игры с правилами или нет заканчиваются одинаково. Они, выдохшиеся и выбившиеся из сил, лежат на огромной кровати одним сплошным клубком из спутанных конечностей. Сил нет даже на разговоры, и им остаётся только слушать сбитое дыхание друг друга. Постепенно они ускользают в душ, а, вернувшись обратно, вновь слипаются в одно целое в кровати. Они каждый раз засыпают как придётся — то кому-то становится жарко и душно, когда горячие тела прижимаются сразу с двух сторон, то кто-то не может уснуть, пока рядом крутится, ёрзает и бормочет Шенен, то кому-то в конкретный момент жизненно необходимы те самые удушающие объятия. Этим утром Шираз просыпается меж двух тел, лбом уткнувшись в плечо Шенена. Он, лениво щурясь, пытается нащупать позади знак присутствия ещё одного тела и чувствует, как его пальцы переплетаются с пальцами Рислинга, а тот слабо сжимает его ладонь, словно подаёт знак, что уже не спит. Шираз даже не особо старается, чтобы осторожно повернуться — если в первое время было боязно разбудить Шенена, то очень скоро стало понятно, что его не разбудит и ядерная война, начавшаяся прямо за окном. — Давно не спишь? — всё ещё сонным, хрипловатым после недавнего пробуждения голосом спрашивает Шираз. — Да нет, — качает головой Рислинг. — Минут пять, может. Он приподнимается на локте, тянется за коротким утренним поцелуем и прячет лицо в шее. Шираз оставляет второй такой же лёгкий поцелуй где-то на волосах и только хочет предложить остаться дома, как слышит: — Надо вставать и собираться, иначе опоздаем. — Ты временами отвратительно правильный, — вздыхает Шираз. Каждое их утро проходит абсолютно одинаково — и сейчас по обыкновению Рислинг уходит, чтобы приготовить завтрак, а Шираз возвращает внимание к Шенену, кончиками пальцев ведёт по щеке и несколько раз зовёт его, чтобы в конце концов откликом ему стало слабое мычание. Он, не сдаваясь, не теряя надежды, продолжает: — Просыпайся, — упрямо зовёт Шираз, а на губах против воли появляется улыбка, когда он понимает, что постепенно его труды приносят успех. — Ещё пять минуточек, — просит Шенен, и Шираз знает, что отказать ему нереально. Шираз вновь утыкается лбом в плечо, крепко обнимает Шенена, и это тоже уже стало частичкой их ежедневной рутины. Рислинг прекрасно знает, что они не встанут, и потому через десять минут обязательно придёт к ним сам, чтобы ещё недолго поваляться в объятиях.

***

Время от времени у Рислинга случаются плохие дни. Тогда наваливается всё — воспоминания об отце и его смерти, о матери и её безразличии, о Ширазе и Шенене и их годовом разрыве дружбы. И в таких дни единственным, на кого всё ещё распространяется безоговорочное доверие Рислинга, остаётся Карменер, поэтому обычно он оказывается рядом и осторожно вытягивает Рислинга со дна. Сегодня Шираз и Шенен возвращаются с учёбы раньше Рислинга, который остаётся на дополнительные занятия. Они, вымотавшись после тяжёлого дня, находят в себе силы только на то, чтобы переодеться, и валятся на постель. Полтора часа они лежат, разглядывая потолок и обсуждая всё, что только идёт в голову, а потом слышат на лестнице знакомые шаги и как по команде садятся в кровати. Несколько секунд в коридоре не слышно ни звука, а потом дверь приоткрывается и внутрь блеклой тенью проникает Рислинг. Он не роняет ни слова, будто совершенно не замечает того, что теперь не один, оставляет сумку на кресле и сменяет школьную форму на домашние вещи. Каждый раз, когда такое происходит, Рислинг, хочет того или нет, запирается в себе и вместе с тем прячет каждую эмоцию, только бы не сдаться подступающим страхам и старым сомнениям. Если это произойдёт, оно обязательно закончится его слезами, высказанными накопившимися чувствами, которые давно остались в прошлом, и побегом. Рислинг так не хочет, он знает, что никому не станет лучше — и ему тоже. Поэтому он, переодевшись, не сказав никому ни слова, опускается на край кровати и откидывается назад — вытягивается поперёк и затихает. Конечно, они оба понимают, что случилось. Так происходит каждый раз, но сейчас всё иначе. Сейчас — наверное, впервые — Рислинг сам намеренно ищет их. Он не сокращает последнее расстояние, опасаясь то ли их, то ли себя, но тогда Шираз тихонько зовёт: — Рислинг, — и тот поворачивает голову на голос. — Иди сюда. И Рислинг — в это даже сначала не верится — правда идёт навстречу. Он переворачивается и подползает ближе, валится на них так, чтобы устроиться сразу на двух телах, утыкается лбом в плечо Шенена и шумно вздыхает. Спустя мгновение Рислинг ощущает, как тёплая ладонь Шираза касается его плеча и аккуратно ползёт по спине, а ещё через секунду вторая ладонь, которая оказывается чуть меньше и холоднее, принадлежащая Шенену, зарывается в светлые волосы и мягко перебирает пряди. А Рислинг делает глубокий вдох и чувствует сразу два аромата, которые переплелись в одно целое, и их смесь мгновенно его успокаивает. Они лежат так, не двигаясь и не разговаривая, ещё около часа — Рислинг наслаждается близостью и тем теплом, которое получает, а Шираз и Шенен боятся его спугнуть и поэтому даже дышат через раз. В какой-то момент Шираз осторожным движением высвобождает вторую руку и почти невесомо водит кончиками пальцев по щеке Шенена, а тот ощущает, как постепенно от ласки его начинает клонить в сон. Когда ему кажется, что сейчас он и правда уснёт, с другого конца комнаты раздаётся телефонный звонок. Рислинг не успевает сдвинуться с места, как Шенен скатывается с кровати и приносит ему сумку, в который надрывается телефон. — Привет, красотка, — стоит ответить, как раздаётся приглушённый голос Карменера. — Как у тебя дела? Рислинг, перевернувшись на спину, устраивается на груди Шираза и подставляется под череду нежных прикосновений. Он тянет Шенена к себе, и тот, не упуская ни секунды, обнимает хрупкую фигуру и лицом утыкается в шею. Вместе с тем, как происходят их передвижения, Рислинг отзывается: — Ничего, нормально. Лучше, чем было. — Если захочешь, я приеду, — предлагает, не настаивая, Карменер, а в ответ с лёгкой улыбкой звучит: — Не нужно, я же не один, — напоминает Рислинг. — Ты лучше отдыхай. Я ещё позвоню, — ответ слышен только ему, но Рислинг улыбается: — Да, и я тебя люблю. Он сбрасывает звонок и откидывает телефон куда-то на кровать — звука падения не следует, а значит, что тот не долетел до пола. Молчание длится всего секунду или две, а потом Рислинг устало вздыхает и совершенно нормальным, даже слегка вредным тоном произносит: — И вас я люблю, поэтому перестань так злобно дышать, — он слабо дёргает Шенена за тёмные пряди волос, а тот поднимает голову, и в его взгляде одновременно плещутся вина и какое-то шуточное подозрение. — И мы тебя любим, — с готовностью откликается Шенен. — Тебе правда лучше? — Правда, — согласно кивает Рислинг. — Пойдёмте поужинаем, может быть? — Хочешь? Пойдём, — отзывается Шираз. — А потом отдохнёшь ещё немного? — Как будто у меня есть другой вариант, пока вы двое здесь, — смирившись со своей участью, соглашается Рислинг и нехотя поднимается — хочется ещё хотя бы ненадолго продлить эти тёплые объятия и нужные прикосновения. Хотя Рислинг и в самом деле ни на секунду не сомневается, что сегодня ему удастся заняться хоть чем-то, кроме растянувшихся на весь вечер объятий втроём, которые лечат его израненное сердце лучше любого другого лекарства.