Не убоюсь греха. Том 2

      Август не мог уснуть. Тони, судя по тому, как ворочался на краю кровати, — тоже. И хотелось бы верить, что гарцует он как вошь на сковородке от стыда, но что-то подсказывало Августу, что тот просто не мог уснуть без привычной ласки. При других обстоятельствах он бы с радостью помог ему — обнял, поцеловал в плечико, прижал к груди, — но сейчас он ловил себя на мысли, что лежал с совершенно чужим человеком.       Августу было страшно. Сначала он испугался за Тони, когда увидел его днём в бесовской одежде, потом испугался за себя, когда ночью тот занялся малакией, лёжа с ним в одной кровати. Август не знал, что делать, ни тогда, ни сейчас. Ему не верилось, что всё это происходило наяву. Тони, его пара, славный и нежный мальчик, менялся не по дням, а по часам. В голове невольно проскальзывали неприятные мысли о том, что Григорий был прав, когда говорил, что Август совсем его не знает.       Лёжа в постели и глядя в потолок, он с досадой и стыдом думал о том, что для счастливой семейной жизни мало одной любви. Нужен опыт, схожие взгляды на волнующие проблемы и, пожалуй, самое главное — одобрение этого союза Господом.       Август, как дурак, решил ограничиться первым и влюбился в него, позволил страстям обуять душу и ослеп. Не видел того, что лежало на поверхности: Тони никогда не раскаивался в том, что совершал раньше. Во время причастия он танцевал и раздевался, делал это так, словно каждый день оголял своё тело перед кем-то, и вот — Август стал свидетелем его работы, где Тони демонстрировал себя во всей красе. А ещё тот не был девственником и возлежал с таким количеством людей, что не мог сосчитать их. Разврат был для него привычен, он вдыхал его, как воздух, и хотел заставить Августа наслаждаться тем же.       Управлял ли Тони суккуб или же он совершал поступки по собственной воле — больше не имело значения. Единственное, чего желал Август, — избавиться от страха. Он хотел любить Тони, а тот из раза в раз предавал его любовь. Август стремился отдать всего себя, но Тони требовал ещё. Словно он не понимал цены тех поступков, на которые Август шёл ради него каждый день.       Что вообще для него имело цену в этой жизни? Деньгами он разбрасывался направо и налево, Август боялся, что вскоре холодильник и кухонные шкафчики опустеют и купить еду будет не на что. Тело для Тони было не храмом, а способом привлечения людей в танцевальную студию. До приезда в общину он и вовсе продавал себя за деньги, позволяя пользоваться собой. А душа… в душу Тони не верил. И этим всё было сказано.       Лёжа с ним в одной кровати и прислушиваясь к его дыханию, Август думал: за что он его полюбил и решил оставить общину? Что-то ведь было в нём светлое, от Всевышнего, а не от дьявола. Разве мог бы Август полюбить человека безвозвратно падшего? А если этот человек был хорошим лжецом или умел перевоплощаться и примерять чужую личину, как актёры, которые играли в кино?       Август повернулся к нему лицом и тихо позвал:       — Тони, ты не спишь?       Тот сразу же ответил:       — Не могу.       — Почему?       — Не знаю, просто не могу, — пробурчал тот, сильнее кутаясь в одеяло.       Может, его мучила совесть? У падших она молчала.       — Переживаешь из-за случившегося?       Тони вздохнул:       — Да.       «Это хорошо», — подумал Август, втайне радуясь за него. Слышать его виноватый голос было тяжело. Сразу же захотелось притянуть Тони к себе, успокоить, сказать, что всё в порядке и никакой обиды Август на него не держит. Но идти на поводу у любящего сердца было нельзя. Тони следовало осознать, что за каждым поступком идут последствия. Он обманул Августа дважды, не ровен час — обманет ещё. Никогда ранее не сопротивлявшийся влечению плоти, он не умел держать себя в руках. На какие ещё уловки он пойдёт, чтобы ввести Августа во грех как можно скорее? Август и так решился возлечь с мужчиной, сбежать из общины, отказавшись от брака с женщиной, и единственное, о чём просил, — не торопиться.       Грешить было страшно. В отличие от Тони, он знал последствия этого выбора. Всё его тело было сплошным последствием. Каждый след от плети служил напоминанием, что после смерти будет ещё хуже, если он не замолит грехи при жизни. А теперь Август понятия не имел, правильно ли молился, правильно ли поступал, следуя указаниям отца Антония, и вообще было ли в его жизни хоть что-то правильное?       Одно он знал наверняка: во время близости с Тони с ними двумя что-то происходило. Август терял контроль, суккубы или же другие гады завладевали их головами, тянули жизненные силы, чтобы скорее заполучить грешные души. Если бы ничего из этого не происходило, он бы, может, уже взял Тони, как женщину. Собрался бы с силами и взял. Тот ведь хотел этого. К тому же соитие могло оказаться приятным. Да и массаж закончился хорошо. Ни Августу, ни Тони не было плохо после, однако это не значило, что с сексом будет так же.       К такому стоило относиться ответственно.       — Я не против, — начал Август, и услышал, как Тони затаил дыхание. — Я не против секса с тобой. Даже после того, что случилось. Я выбрал тебя, и буду нести за этот выбор ответственность. Просто, дай мне время.       — Ты так говоришь, будто я — это что-то плохое, — обиженно пробурчал Тони.       — Ты не плохой, — заверил его Август. — Просто делаешь ошибки, как любой другой человек. Не бывает хороших и плохих. Бывают люди.       Тони ничего не ответил, и Август решил, что больше им говорить сегодня не стоит. Утро вечера мудрёнее, как учила мама.       

***

      Если бы Август и по сей день жил в общине, то за череду проспанных утренних служб уже бы схлопотал себе епитимию. Он оделся, умылся, приготовил завтрак. На этот раз сварил кашу на молоке с сахаром, как просил Тони. К его пробуждению она уже остыла, и пришлось есть холодную. Трапезничал Тони с таким же кислым видом, как и вчера.       — Не вкусно? — спросил Август, указав ложкой на тарелку.       — Вкусно, — печально улыбнулся Тони. — Просто я не выспался.       Август понятливо кивнул. Он тоже не выспался. Если бы мог, то непременно предложил Тони вернуться в постель, утянул бы под одеяло и провалялся с ним в обнимку ещё пару часов. Лениво целовал бы в щёки, в нос, в губы, гладил по спине. Но идти на поводу у своих желаний Август не собирался. В отличие от Тони, он знал, что такое воздержание, а Тони по-прежнему был наказан за враньё. Не стоило лишний раз его ластить.       — Я сегодня снова до Крис поеду. Нужно ещё одно видео записать, для фимейл хорео. Обещаю, что буду сниматься в приличных вещах. У меня будут штаны и топ. И это другой стиль танца, с моей хореографией.       — Зачем ты мне говоришь о танце и нарядах? — уточнил Август. Если Тони не собирался брать его с собой сегодня, то мог вообще ни о чём не рассказывать. Какой толк, если он всё равно всегда поступает так, как хочет и на слова Августа не обращает внимания?       — Чтобы ты знал и не переживал, — пояснил Тони. — Я тебе потом видео и фото покажу.       — И что это поменяет? Вчерашнее видео ты ведь не будешь перезаписывать? Его все увидят. Ты ясно дал мне это понять.       Тони смолк. Видимо, не нашёл, как оправдаться.       «Хорошо, хоть снова врать не начал», — подумал Август.       Встав из-за стола, он вымыл за собой посуду, вытер тарелку полотенцем и поставил в шкаф. Тони же продолжил размазывать остатки каши по тарелке.       После завтрака он быстро собрался, сложил в рюкзак какую-то одежду — очевидно, ту, которая пригодится для записи видео, — и направился к двери. Уже обуваясь, он сообщил:       — Я поехал.       Август, наблюдавший за его сборами с края разложенного дивана, поднялся проводить.       — Едь.       Тони насторожился, перестав завязывать шнурок, задрал голову.       — Не будешь скучать?       — Я найду, чем себя занять, — спокойно заверил Август, совершенно не зная, что он будет делать весь день, пока Тони не будет.       — Если возникнут вопросы — звони мне. Я на связи. Постараюсь вернуться как можно скорее, — Тони подхватил с пола рюкзак и выскользнул за дверь.       С его уходом квартира погрузилась в тишину. Не шумел холодильник, не стучал ветер в окно, ничего. Словно их маленькую квартиру вырвали из мира и погрузили в пузырь. Тони не было рядом, его голос не заполнял больше пусто́ты пространства, и они начали выдавливать весь сторонний шум.       Август поспешил на лоджию, раздвинул створки окна, желая услышать что-то, кроме мгновенной тоски по Тони. Высунувшись из окна, замер. Стали слышнее звуки дневного города: некто большой, многоногий и бесконечно длинный, как уж или ящерица, двигался мимо, закрывая от прохладного ветра нос, насвистывая сложную музыку, покашливая и чертыхаясь, сигналя, задавая себе вопросы, чиркая зажигалкой, теряя перчатки, вываливая мусор из кармана, сжимая в руках телефон, сигарету, сумочку, пробегая глазами по номерам подъездов и домов. Этот многоногий и многоликий шёл и шёл, не ведая усталости и покоя, и всё не мог пройти. На фоне его движения, на фоне его беспрестанного шума шагания, качения, торможения Август чувствовал, что проблема не так велика. Он бы простоял так весь день на лоджии, рассматривая сверху людей, если бы не замёрз.       Пришлось затворить окно, вернуться в комнату и обратиться к телевизору. Когда Григорий его смотрел, казалось, что дом был полон жизни. Август хорошо знал на пульте только кнопку включения, к прочим не прикасался из страха, что что-то обязательно сломает. Включив телевизор, он глянул на мелькающие картинки, нахмурился, слушая натужный голос светленькой женщины. Кажется, он наткнулся на те же новости, которые когда-то смотрел Григорий. Смотрит ли он их сейчас?       Август решительно прошагал за телефоном, нашёл нужное имя в контактах и поднёс телефон к уху. Во рту всё пересохло. Он ведь сам выставил Григория из дому, согласившись с Тони, что то, что он делал, перешло все допустимые рамки. Вместо помощи Август просто выставил его. Как он был виноват! Если бы можно было всё вернуть назад, Август бы не позволил Тони его прогнать. В сущности ведь пьянство — не тот грех, от которого нельзя избавиться. Григорий же держался в общине. Его держали окружающие люди и Бог, а теперь у него не было в жизни ни того, ни другого. В ободранной комнате одинокий и заброшенный, как церковь в разрушенной общине. «Аппарат вызываемого абонента занят или находится вне зоны доступа, пожалуйста, перезвоните позже».       — Прости, — в потухшую трубку выдохнул Август, отложил телефон и сел на диван. Надо было раньше всё понять. Попробовать сесть с Григорием на диван. Не водить его за мороженным, а сесть и посмотреть с ним телевизор. Спросить его о прошлом и настоящем. Узнать, что его беспокоит, а не терять время на выстраивание догадок.       Как Август мог так запутаться? Почему в городе всё стало таким невыносимо сложным? Или именно это называлось жизнью, а те двадцать девять лет он только и делал, что занимался бегством от неё. Всё время ждать, когда на тебя снизойдёт кара, и ничего не испытывать, кроме страха перед вечностью. Он, как жук в янтаре, застыл в своих убеждениях в Боге. Если настоящая жизнь была сосредоточена в городе, то она была равносильна понятию движения. Жизнь в городе не жила ритмами природы, мира. Люди подчинили себе электричество, и ночью стало светло, как днём. Они не боялись неурожая, болезней и бед. У них были все условия для того, чтоб идти в ад или в рай. Неважно куда. Главное — движение.       Он больше не имел права стоять на месте и смотреть, как жизнь идёт от восхода до заката и всё время мимо. Наверно, именно это пытался донести до него Тони. Он, как и люди на улице, не знал каково это — жить без движения. Дышать застоявшимся воздухом, без ветра перемен в волосах.       — Прости меня.       Когда-то же и Август жил в городе. Он тоже имел стремления? Он тоже бежал? Вспомнились выцветшие огни и много снега. Сказка. Сумерки, сугробы цвета голубого пепла или крыла голубя, за которым он гонялся по двору. Мама надевает ему вязанные варежки на резинке, он смотрит ей в глаза и ощущает мечтательную пустоту в сердце, в самом солнечном сплетении. Он был тогда таким маленьким, но уже понимал, что когда-нибудь вырастет. Мама доверительно говорила ему: «Это пройдёт». Детство пройдёт, как прошла осень, как обязательно пройдёт зима и заберёт с собой пушистые сугробы, разбрызгивая серые комья грязи и роняя на чужие машины сосульки. Будет в его жизни галстук, часы, портфель. Он станет учеником, рабочим в банке или священнослужителем. Но непременно будет галстук, часы и портфель со всем, что он накопил за жизнь. А может, будет и любимый человек, лежащий на насыпи у реки, — простой, с простыми ресницами, в чистых одеждах. Игры с ним в воде. Чудные кудри, которые в ночи можно ощутить только прикоснувшись. Если бы в ту ночь с ним был телефон, он бы запечатлел того Тони из общины, которого купал в речке, лечил и защищал. В тот момент, когда они оба смотрели на жизнь с позиции наблюдателей.       Но и это прошло.       Если всё в жизни тленно, то непроходящим останется только Бог. Август верил в Него, в отличие от Тони. Но получалось, что для Тони не оставалось ничего, кроме пустоты. Единственное, что Август мог ему дать в вечность, — это любовь.       Их конфликт, который он воспринял слишком однобоко, как тяни-толкай, имел более глубокие корни, нежели одержимость и праведность: Август изначально считал себя абсолютно правым и в этом была его ошибка. Разве мог он — простой человек, не святой — мнить себя лучше другого? Демонстрировать с фарисейским упорством, как себя надо вести, когда сам совершал те же грехи. Видно, ничему он не научился за все годы пути в Царствие Небесное.       В груди было неспокойно и горячо. Надо было дождаться Тони, чтоб объясниться. Как только дверь откроется, Август ему сразу искренне скажет: «Милый Тони, помнишь ли ты нас на реке, счастливых, сбегающих от проблем и наказаний? Помнишь ли ты тот маленький рай, в который мы сбежали, чтоб забыть, что мы существа одного пола и греха? Ты стал для меня самым красивым, потому что оказался для меня первым и единственным. Твои мокрые от воды щёки, невидимая в ночи тишина. Ты останешься для меня тем мальчиком на илистом берегу реки. Все остальные с того дня мне чужие, потому что они не ты. Ты — самое дорогое, самое злое и вечное. Шелест травы под босыми ногами, серебряный прах росы, ночь обретающая лицо. Если бы я мог остаться в той ночи с тобой навсегда, то я бы так и сделал. Но это никогда не случится. Будь со мной. В постели, в жизни, во снах. Будь со мной, и я буду верить, что когда-нибудь этот берег повторится. И эта ночь тоже».       

***

      Весь день Август повторял в голове этот монолог, готовя и убираясь. На улице стало темнеть. Окна засветились жёлтыми огнями, приготовленный ужин остыл, а телевизор в пятый раз показал одну и ту же программу новостей. Тони по-прежнему не было дома, звонить Август боялся — вдруг отвлечёт от важного дела? Он уже всё реже проговаривал в голове примирительный монолог, всё больше путался в тех словах, что хотел бы ему сказать, и к полуночи задремал в гостиной на диване.       Проснулся резко, как от толчка. Думал, что вернулся Тони. Но, оглядевшись по сторонам и проверив часы на телефоне, почувствовал неладное. Время близилось к четырём утра, а Тони по-прежнему не было дома. Август обошёл квартиру, заглянул во все комнаты, даже выглянул на лестничную площадку, но не смог его найти.       Тони пропал. Он не отвечал на телефон, сколько бы Август ему ни звонил. Крис не отвечала тоже. Наверное, спала.       Неужели сбежал?       Нет, Тони не мог. Дома остались все его вещи. Без них бы не ушёл.       А деньги?       Август побежал в гардеробную, залез на самую верхнюю полку, где хранился пакет с деньгами. Достал перетянутые резинкой купюры, пересчитал. Четыреста сотен и двадцать три тысячи. На жизнь пока хватало, но пора было становиться экономнее. Меньше месяца прошло, а половина суммы уже истратилась. А что будет дальше? Копейка рубль бережёт, как говорил отец Антоний. В этой истине Август и не думал сомневаться.       Но если Тони просто забрал оставшуюся часть своих денег и сбежал? Мог бы он так поступить? Уйти и бросить своего парня, как он выражался, совсем одного, в чужом городе, среди чужих людей? Август уже ничего не понимал. Жить в общине было намного проще, несмотря на отсутствие душа и туалета. Каждый поступок, каждый помысел делился на плохой и хороший. Все знали, для чего они замаливают грехи и ведут благочестивый образ жизни. Рай служил для каждого единственно верной целью существования, а теперь… Теперь не было ни плохого, ни хорошего. Казалось, краски смешались в грязно-серый, и сам Август стал грязным и серым.       А вдруг Тони не мог вернуться, потому что попал в беду? Август заметался по квартире. Надо было бежать ему на помощь. Но куда? Город такой большой! Даже если Август обойдёт все-все-все дворы и улицы, надеяться на то, что он чудом найдёт Тони, было глупо. Он выглянул в окно, всмотрелся в дом напротив: сколько в нём было окон? А сколько таких домов с такими же окнами стояло в городе? В каком из окон был теперь Тони и был ли? Вдруг он заблудился и теперь не мог найти дорогу домой?       Август снова позвонил ему. Тони не ответил. В колючем беспокойстве прошёл остаток ночи. Он всё звонил и звонил ему, но слышал безразличное: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Август не знал, что это значит. Решил найти в Интернете: оказалось, Тони мог зайти в подвал, где не ловила связь, или выключить телефон, или тот сам разрядился и выключился. Но зачем Тони стал бы его выключать?       Встречая рассвет на холодном балконе, Август всё корил себя за грубость прошлой ночи. Вдруг Тони теперь из-за его поведения боялся возвращаться домой? Может он и вправду ничего такого не сделал, а Август зазря пристыдил его? Ну ублажал себя, да, но ведь не делал это с помощью руки Августа. Тони боролся с соблазном, как умел. Август был к нему слишком строг. А ведь, помнится, это он первый возжелал его и возбудился от поцелуев, зато теперь винил во всём Тони.       «Только бы с ним было всё в порядке, — думал он, вдыхая полной грудью осенний воздух, слепо обращаясь к небу. Не верить он не мог, для себя просить чего-то не смел, но для Тони мог и попросить, и потребовать у Бога, — только бы вернулся целый и невредимый».       Он готов был вымаливать у Тони прощение на коленях, только бы тот больше не сбегал из дома. А если Тони попросит о сексе, то Август найдёт в себе силы и сделает это. С собой договорится, возьмёт и сделает.       Продрогнув до костей, он вернулся в зал и сел на диван. Раньше, когда было непонятно, что делать, он молился. Это всегда помогало. А теперь? Разве имел он право молиться и просить о грехе? Ссутулившись, уронив голову в ладони, он судорожно вздохнул, стремясь успокоиться.       Вдруг в двери завозился ключ. Август подскочил, бросился в прихожую, натыкаясь неуклюжим и большим телом на двери и углы. Тони тихо проскользнул спиной в квартиру, прикрыл дверь, щёлкнул замком, повернулся лицом, встретился взглядом с Августом и криво усмехнулся.       — Ты где был? — Август метнулся к нему, забирая из рук рюкзак.       Тони легко его отдал и сморщился.       — Не кипишуй, — сказал он вполголоса. — Нормально всё, сходил развеялся.       Сбросив кроссовки и оставив их валяться на коврике, неспешно прошёл мимо, и Август ощутил явственный запах алкоголя, который уже не раз чувствовал от Григория. Поставив Тонину обувь на полку, он прошёл следом за ним и замер в дверях гостиной с рюкзаком наперевес.       — Оставь его где-нибудь, — попросил Тони. Он уже сидел на разложенном и заправленном диване и тщетно пытался расстегнуть джинсы. Толстовка с футболкой валялись на полу, как тряпьё. — Я потом сам разберу. Там надо грязные вещи с тренировки в стирку закинуть, чистые развешать.       — Почему тебя всю ночь не было? — Август пропустил мимо ушей его болтовню о содержимом рюкзака. Так с ним в руке и подошёл к дивану.       — Я же сказал, — недовольно заныл Тони, — развеялся. А теперь хочу спать. И брось ты его уже, — он сам выдернул из рук Августа рюкзак и кинул в сторону толстовки.       — Нельзя так с вещами, — отчитал его Август и пошёл поднимать одежду, относить её в стирку. Рюкзак оставил у дивана, чтобы Тони про него точно не забыл и разобрал, когда проснётся.       Расправившись с джинсами, тот кинул их Августу, пробурчав что-то невнятное, похожее на «тоже в стирку».       — Ты где был? — повторил Август строже, не двигаясь с места.       Тони зарычал, заваливаясь на кровать и заворачиваясь в одеяло:       — В клубе с Крис.       — А я тебя ждал, — не скрывая обиды, сказал Август.       — Ложился бы спать, — Тони широко зевнул, — я бы пришёл и лёг тихо. Не помешал бы тебе.       — Я тебе звонил, — голос Августа стал грубее.       — А, у меня телефон разрядился, — Тони перевернулся на другой бок — спиной к нему.       — Ты пил?       — Август, чё ты привязался? — вдруг воскликнул Тони. — Я хочу спать. Не мешай!       — Я за тебя волновался! — Август всплеснул джинсами, зажатыми в кулаке. — Ты не вернулся домой, телефон не отвечал, Крис тоже не отвечала. Мне что было думать?       — Да хватит, блять! Отвали ты от меня! — заверещал Тони и накрыл голову подушкой.       — Отвали… — прошептал Август, не веря тому, что Тони мог быть с ним так груб. Конечно, это было справедливо, учитывая, как Август повёл себя прошлой ночью, но всё же Тони давно не орал на него. В последний раз это было, кажется, в общине. — Хорошо. Хорошо, отвалю, — Август отнёс джинсы в стирку, умыл лицо ледяной водой, чтобы охладить пыл. Уставился на себя в зеркало. Привычно худое, измождённое лицо стало выглядеть моложе за время пребывания в городе. На щеках проступил румянец. Или то была краска гнева? Август провёл ладонью по подбородку, проверяя гладкость. Ещё на один день сгодится.       Он услышал крик из комнаты, и увидел, как лицо вмиг покраснело сильнее:       — Август! Задёрни шторы! Светит!       Тони имел право злиться и причинять ему боль. Августу следовало быть мудрее и терпеливее. Не нужно было ссориться и доставать Тони расспросами, по крайней мере сейчас. Кроме яда и ора, он от него ничего не добьётся, пока тот не отдохнёт. Может, и вёл он себя так, потому что устал? Пусть проспится, а после они обязательно поговорят.       Август молча задёрнул шторы и ушёл на кухню. Он не знал, чем себя занять. Завтрак? Кусок в горло не лез. Уборка? Тони спит, а если проснётся, будет ругаться. Как неприкаянный, Август принялся расхаживать от холодильника до окна. Туда и обратно, деля кухню тремя шагами надвое.       «Главное, что Тони вернулся живым и здоровым, — мысленно пытался успокоить себя Август. — Он устал, ему нужен отдых. Не надо его беспокоить».       Но на деле ему хотелось ворваться в комнату, сдёрнуть с Тони одеяло и закричать так же требовательно, как тот орал на него. Хотелось «прижать его к стенке» вопросами, заставить отвечать на них, донести до него, что нельзя пропадать на всю ночь и не отвечать на звонки.       Каким чудом Август сдержался, он и сам не понял. Подойдя к окну и распахнув его, он долго вдыхал пробирающий до костей морозный воздух, дрожал от холода, смотрел на шумный двор, слышал, как с другой стороны дома непрерывно движутся нити автомобилей, и думал, что ужасно устал от всех этих ссор. Ему казалось, что за всю свою жизнь он столько не скандалил, как сейчас.       Август не думал, что город сможет наполнить его сердце тоской и злобой. Он начинал раздражаться на те поступки, которые раньше, как ему думалось, учили смирению. В центре вихря новых эмоций стоял Тони и с удовольствием подставлял загорелое лицо урагану страстей, поднимающемуся в Августе. Наученный винить во всем грешном себя и каяться, Август ещё сопротивлялся желанию обвинить Тони во всех бедах, но начинал соглашаться с новыми эмоциями.       Закрыв окно, он неторопливо вернулся в гостиную, подошёл к дивану, нависнул над Тони. Тот уже крепко спал. Из приоткрытого рта на подушку стекала слюна.       «Видимо, очень сильно устал», — подумал Август и подоткнул ему одеяло. Лёг рядом, вытащил телефон из кармана, положил на тумбочку. Удобнее устроился на спине, сцепил руки на животе, уставился в потолок и сам не заметил, как уснул.       Спал, на удивление, хорошо. Не просыпался, не видел снов. Словно провалился в никуда и вылетел обратно спустя пару мгновений. Тони рядом не оказалось. В ванной шумела вода. Август потянулся к телефону, чтобы посмотреть время, и, увидев «14:22», удивлённо вскинул брови. Он и не думал, что сможет не только уснуть, но и проспать до обеда после стольких переживаний.       Двигался он тяжело. Конечности ощущались деревянными, голова тяжёлой, как металлический шар. Мысли лениво перекатывались от одного виска до другого. Кружка горячего чая с сахаром ситуацию не улучшила. Август, сидя за столом, смотрел в окно и медленно потягивал его, горьковатый, перезаваренный. Небо за время сна затянулось тучами, поднялся сильный ветер, безжалостно кренящий кроны деревьев в сторону.       Когда Тони вышел из ванной в одном полотенце на бёдрах, Августа словно молнией ударило. Он зачем-то поднялся из-за стола, силой заставил себя сесть обратно и успокоиться, вцепившись в кружку до побелевших костяшек. Тони, морщась и держась за голову, подошёл к нему, хотел было сесть рядом, но передумал и подошёл к чайнику. Заварил себе кофе, повернулся к Августу, облокотился спиной о столешницу. Ближе подойти не решился. Глянув в окно, недовольно цокнул.       — Погода дрянь.       — А? — потерянно переспросил Август.       — Погода дрянь, говорю. Ненавижу слякоть.       — Уныло, — согласился Август.       — А ты чё унылый? — беззаботно спросил Тони, словно не знал причины его плохого настроения.       — Я переживал, — напомнил Август. — Тебя всю ночь не было.       — Ну, не было и не было, — Тони пожал плечами. — Я же сейчас дома.       — Ты на мои звонки не отвечал, так ведь нельзя, — оскорблённый его равнодушием, пробормотал Август и отвернулся.       Тони подошёл к нему, прижался к плечу, приобнимая. Август задрал голову, выражая взглядом и недоумение, и недовольство, и обиду одновременно.       — Ну, прости, — наконец извинился Тони, — я виноват, что не отвечал. Просто не слышал вызовы. Если ты Крис звонил, то она тоже их не слышала. Мы были там, где очень громко играет музыка.       — Всю ночь?!       — Именно ночью она там и играет, — Тони запустил пальцы в косички, добрался до кожи головы и стал её легонько почёсывать, отвлекая от разговора. Август перехватил его руку, отстранил. — Ну, Август. Я уже извинился.       — Ты правда не понимаешь? — спросил тот.       — Меня не было дома всю ночь, я не предупредил об этом, я не отвечал на звонки, я виноват, — перечислил Тони таким тоном, что в искренности его извинений Август засомневался. — Просто мне было так хорошо. Я отдохнул. Натанцевался. И мне стало теперь легче. И сейчас у меня очень хорошее настроение, — он склонился к нему, поцеловал в щеку и, движимый наглостью, уселся на колени. Август растерянно растопырил руки, не зная, придержать ли его за обнажённую спину или Тони сам удержится?       — Ты что делаешь? — закономерно спросил Август.       — Я соскучился, — заскулил Тони, обняв его за плечи. — Я тебя всю ночь не видел, а последнее время мы только и делаем, что говорим о том, что нам не нравится. Хочешь скажу, что нравится мне? Мне нравишься ты. И всю ночь я думал о тебе. Вместе нам было бы веселее.       Август вцепился пальцами в край стола. Он уже набрал было воздуха в грудь, чтобы напомнить Тони о его ночных проделках в постели, и намекнуть, что никакие «нравишься» его не задобрят, но вовремя прикусил язык. Тони сидел у него на коленях, тянулся к нему, требовал тепла и говорил, что думал о нём всю ночь. Предлагал больше не спорить, не ссориться. Разве нужен им был ещё один скандал, если оба желали мира? Взяв себя в руки и поглубже затолкав в глотку неуместное возмущение, Август положил ладонь на его талию, притянул ближе, и, устало вздохнув, согласился:       — Ты мне тоже нравишься… когда не бедокуришь и отвечаешь на звонки.       — Я люблю бедокурить, ты сам меня такого выбрал, — Тони, довольный, что его не оттолкнули, поцеловал Августа в шею и спрятал лицо в её основании, обнимая за плечи. Август поймал себя на мысли, что в такие моменты Тони походил на маленького ребёнка: чтобы сделать его счастливым, достаточно было положить руки ему на спину, прижать к себе сильнее, сказать что-нибудь нежное и доброе и поцеловать в макушку.       Но вот, Тони заелозил кончиком носа по шее, поцеловал её, провёл губами от основания до уха, и загривок покрылся мурашками. Август опомнился: так дети себя не вели. Несмотря на то, что ему было очень приятно, расслабиться он не мог: знал, к чему это могло привести. Страх близости начал накатывать привычными волнами, захлёстывать с головой, и, может, Август в очередной раз не смог бы с ним справиться, если бы не услышал приглушённое и невнятное:       — Я, кажется, тебя люблю.       Август подумал, что ослышался, однако сердце уже успело совершить кульбит.       — Повтори, пожалуйста, — шёпотом попросил он и затаил дыхание.       И Тони, сильнее прижавшись к нему, сказал чётче:       — Я тебя люблю.       Ещё ни разу Тони не признавался ему в любви. Говорил о том, что Август ему нужен, что Август ему нравится, но о любви — ни разу. Август тоже об этом молчал. Лишь единожды, стоя на балконе в квартире Крис, упрекнул его в том, что должен был любить женщин, а не его, но и это нельзя было назвать достойным признанием.       Замерший и ожидающий ответа Тони… всхлипнул. Август отстранил его от себя, принялся успокаивать:       — Хороший мой, маленький мой, ты чего? Я тоже тебя люблю, всегда любил и любить буду, — признание родилось легко, словно Август произносил эти слова каждый день.       Губы сами по себе растянулись в радостной улыбке, в груди стало просторно. Почему он раньше не говорил о своих чувствах открыто? Боялся, что не услышит ответное признание? Какой глупый страх! Тони тоже его любил, иначе бы не умолял бежать в город вместе с ним, не заботился бы о нём, не целовал, не обнимал, не стремился бы доставить удовольствие. Мужчины и женщины вступали в брак для зачатия детей. А что делать им — двум мужчинам, не способным выносить и родить ребёнка, но любящим друг друга? Предаваться греху, как Тони предавался ему всю свою жизнь.       А разве могло быть иначе, если Тони страстно желал его, мучился без секса и не думал даже о том, чтобы прожить всю жизнь в воздержании? Август не мог принимать решения за него и указывать, как поступать правильно. Он выбрал Тони, значит, должен был взять на себя ответственность за их общий грех. Побег от близости не делал никого из них счастливым, только сеял раздор.       Тони судорожно втянул воздух через рот, зажмурился, и по щекам покатились слёзы. Август стёр их пальцами, губами и ласково спросил:       — Почему ты плачешь, мой хороший?       — От счастья, — всхлипнул Тони и утёр глаза.       Август, не прекращая клевать его губами в щёки, нос, лоб и виски, принялся гладить по спине, успокаивая. Тони льнул к нему, цеплялся за руки, плечи, будто Август намеревался вот-вот столкнуть его с колен.       — Пообещай, что не оставишь меня. Что бы ни случилось, — прошептал Тони ему в губы.       — Обещаю, — выдохнул Август и первым подался вперёд.       Он целовал Тони долго. Дышал им и не мог надышаться. Хотелось прижать его к себе так сильно, чтобы слиться, стать одним целым и больше никогда не разлучаться. Только бы ощущать биение его сердца, тепло тела и слышать доверительные вздохи, всхлипы.       Август не сразу заметил, что полотенце Тони развязалось. Ощутил он это лишь в тот момент, когда захотел погладить его по бедру, но вместо махровой ткани наткнулся на горячую кожу, покрытую шрамами. Разорвав поцелуй, он устремил взгляд вниз: полотенце еле прикрывало срамные места. Нужно было скорее поправить его, чтобы…       — Настолько страшно? — вдруг серьёзно спросил Тони, и Август поднял на него глаза.       — Н-нет, но оно же сейчас упадёт, — попытался оправдать Август свою робость.       Тони отстранился. Придерживая полотенце одной рукой у паха, что совершенно не помогало скрыть бёдра, он поднялся, отошёл на пару шагов к раковине и, не сводя с Августа напряжённого взгляда, медленно отодвинул руку. Тот громко сглотнул, не смея посмотреть вниз.       — Я настолько страшен и противен тебе? — спросил Тони, и полотенце тихо опустилось к стопам.       Август облизал припухшие губы. Он чувствовал, как желание разгоралось в его теле. Стыдливо перекинув ногу на ногу, он слегка подался вперёд, чтобы скрыть это, и ответил:       — Ты не противен. И не страшен.       — Тогда почему ты не хочешь на меня смотреть? — глаза Тони снова наполнились слезами. Голос задрожал: — Я ведь твой. Я хочу быть только твоим и ничьим больше.       Не желая его обижать и тем более заставлять плакать попусту, Август встал из-за стола, подошёл ближе, обнял ладонями лицо, погладил щёки большими пальцами и мягко поцеловал в губы. Тони упёрся ладонью ему в грудь, заставляя отстраниться, и серьёзно сказал:       — Ты на меня не смотришь. Не пытайся меня отвлечь вот этим вот, — он ухватил Августа за подбородок и провёл большим пальцем по губам.       Тот мягко отвёл его руку от лица и отошёл назад, медленно скользя взглядом по телу.       Ключицы. Острые, выступающие. Грудь с тёмными ореолами напряжённых сосков. Жилистые, утончённые руки. Талия — узкая, как у женщины, но живот не мягкий, а подтянутый. Не впалый, как у Августа. Натренированный. И член: приставший, небольшой, под стать самому Тони, и не окружённый кучерявой порослью темных волос. Тони был гладким, как мальчишка, и Август соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравилось. Чем дольше он глядел на Тони, тем яснее становилась мысль о том, что для человека он был слишком красив. Он был ангелом во плоти, если бы не наличие половых органов, ведь ангелы были созданиями бесполыми. Бесёнок? Нет. Разве бесята умеют любить?       — Ты прекрасен, — вздохнул Август со смущённой улыбкой и заметил, как член Тони дёрнулся. Август удивлённо моргнул, и Тони рассмеялся. Потянул к нему руки, облокотившись поясницей о столешницу, и тот, как зачарованный, подошёл ближе. Осторожно притянул его к себе, и Тони бесстыдно вжался в него всем телом, потянулся за поцелуем. Август сдался.       — Ты можешь трогать меня везде, вообще везде — прошептал Тони и, взяв его за руки, положил ладони себе на ягодицы. Август зарделся, но рук не одёрнул. Тони подсказал: — Сожми, мне понравится. Я пойму, если ты откажешь…       Стараясь не думать о том, насколько смущающим и странным было это действие, Август послушался. Слегка сжал упругие и горячие ягодицы, и почувствовал, как возбуждение Тони усилилось, а вместе с тем грудь Августа снова сковал страх. Замерев, он посмотрел в затуманенные похотью глаза и напомнил себе единственное, что могло удержать от позорного побега: Тони любил его, а Август любил в ответ.       Грешить с этим осознанием было немного легче. И суккубы были не так страшны, и ад уже не вселял должного ужаса. Август был готов опуститься до низменного — благодарить Бога за возможность испытать то великое чувство, о котором рассказывали женатые братья и сестры. Пусть он полюбил мужчину, а не женщину, как полагается, пусть он являлся грешником, слабым и безвольным, но, несмотря на всё это, — был счастлив.       Тони, обняв его лицо ладонями, попросил:       — Поцелуй меня, пожалуйста.       И Август не смог ему отказать: как можно, когда тот молил столь проникновенно и честно? Сплетаясь с ним языками, ощущая под руками горячее нагое тело, он чувствовал необыкновенное единение. Казалось, во всём мире остался лишь Тони и только он — его тихие стоны, учащённое дыхание, упирающийся в бедро член, — только это было важно. Август выглаживал его спину, изредка сжимал ягодицы, как просил Тони, и получал в награду восхитительные вздохи.       — Я стоять не могу, — задыхаясь, признался Тони и повис у него на шее.       Август, недолго думая, поднял его на руки, как в тот день, когда хотел унести в лес от разъярённой толпы братьев и сестёр. Тони взвизгнул, вцепился в его плечи, весь подобрался, чтоб казаться легче. Август принёс его в гостиную, уложил на незаправленную постель, и Тони сразу же увлёк его за собой. Косички распались вокруг их лиц, скрывая поцелуи и глуша нежный шёпот. Тони развёл ноги, обнял ими Августа за талию, не позволяя отстраниться.       Стало жарко. Захотелось снять с себя всю одежду. Тони потянул с него футболку, но Август испуганно ухватился за её край. Тони настаивать не стал:       — Хорошо. Когда ты одет, а я раздет, в этом тоже что-то есть, — он откровенно потёрся стоящим членом о его живот, и Август почувствовал, как капля предэякулята просочилась сквозь ткань. Тони закусил губу, снова повторил движение бёдрами и сказал: — Я сегодня не готов.       Август прохрипел понятливое «А-а», подумав, что Тони не хочет продолжать, и поспешил отстраниться, чтобы его не смущать. Однако Тони рассмеялся и, ухватив его за руку, потянул на себя.       — Ты не понял, — он улыбнулся, чмокнул Августа в нос, — я не чистился внутри. И смазки у нас нет. Потому вставить в меня твой член не получится. Точнее получится, но за последствия я не отвечаю.       — А-а, — снова протянул Август, на этот раз испуганно выпучив глаза. И зачем только Бог одарил его развитым воображением?       Тони рассмеялся.       — Видел бы ты сейчас своё лицо.       Август смял его губы в поцелуе, заставляя смолкнуть. Удивительно, но это помогло! Тони застонал ему в рот, вмиг растеряв всё веселье. Август просунул руку ему под затылок, ухватил короткие волоски и немного потянул за них, прижимаясь губами к шее. Он помнил, что Тони это нравилось, и в награду за чуткость был награждён громким стоном.       Несмотря на всё, что сейчас происходило, Август впервые чувствовал себя уверенно. Тело его слушалось, не обмякало. Он с удовольствием ласкал Тони, следил за тем, что ему нравилось, а что нет. Разум был необыкновенно ясен, несмотря на ленивое возбуждение. Суккубы словно совсем про них забыли и перестали склонять к греху. Впрочем, они могли посчитать, что Август и сам неплохо справляется с тем, чтобы скатиться в ад…       — Перестань отвлекаться, — недовольно простонал Тони, — Думай только обо мне.       Он сильно сжал ногами его талию и резко опрокинул на спину. Август вообще не понял, как у маленького Тони хватило сил справиться с его неповоротливым и длинным телом.       Тони соблазнительно улыбнулся, приподнялся на коленях, заводя руки за голову, вытягиваясь, изгибаясь — красуясь. Август забыл, как дышать. Он мог только смотреть, как вздымается грудь Тони, и представлять, каково это — быть воздухом, которому можно беспрепятственно и безболезненно гулять в его лёгких, гладить изнутри, заполнять его собой, принося жизнь.       — Прикоснись ко мне, — Тони взял его за руку и положил на свою талию. — Делай всё, что захочется.       Август погладил его по боку, положил вторую ладонь на бедро, покрытое шрамами от плетей. Если к своим шрамам он давно привык и не мог представить себя без них, то на теле Тони они выглядели чуждо. Их не должно было здесь находиться — ни на стройных ногах, ни на поджаром животе. Август подался вперёд, придерживая Тони за поясницу, и перевернулся вместе с ним обратно, уложив его на спину. Август желал разом поцеловать всего Тони, так велика была сила его любви. Он принялся покрывать мягкими поцелуями ключицы, грудь, спускаясь ниже, к животу, бёдрам, обделяя вниманием прижавшийся к лобку член. Проследив губами каждый след от плети, он посмотрел на Тони и увидел, как тот закрыв предплечьем глаза, часто и тихо дышал. Август приблизился к его лицу, поцеловал в уголок губ, ткнулся носом в руку, предлагая отвести её в сторону. Но Тони лишь сильнее прижал её к глазам.       — Всё в порядке? — взволнованно спросил Август.       Тони закивал и тихо произнёс:       — Да. Продолжай.       — Посмотри на меня, — Август не собирался отступать. Он чувствовал: что-то было не так. И ведь не ошибся.       Когда Тони убрал руку от лица, Август заметил покрасневшие белки глаз и влажные ресницы. Тони плакал, но точно не от боли. Август не делал ничего, что могло бы её повлечь. Лишь целовал и гладил его. Если бы поцелуи могли залечивать раны, он бы делал это с утра и до ночи.       — Почему ты снова плакал? — Август мягко улыбнулся. — Я сделал что-то не так?       — Всё так, — хныкнул Тони. Он открыл рот, силясь подобрать слова для объяснения. Но, так и не найдя их, притянул лицо Августа к себе и, прежде чем поцеловать, съязвил: — Ты слишком много болтаешь.       Не прерывая долгий и мокрый поцелуй, он взял Августа за руку, направил её вниз и положил на свой член. Август резко подался назад, но ладонь не одёрнул. Выразительно уставился на неё, лежащую на самом грязном и постыдном месте человеческого тела, медленно провёл кончиками пальцев по стволу от основания до головки. Она была странной. Поначалу Август не понял, что с ней было не так. Розовая, влажная, не скрытая кожей.       — А что у тебя…       — Я обрезан, — Тони предвидел его вопрос.       Август, представив совершенно кровавую картину, жалобно уточнил:       — Зачем?       — Мне так больше нравится. Так красивее.       — А мой… ну… тебе… — от стыда Август не смог сформулировать вопрос до конца, но почему-то именно в такие неловкие моменты Тони понимал его лучше всего.       — Твой член мне нравится. Не вздумай забивать себе голову. Только мой его получше.       Август понятливо закивал и вернулся к изучению чужого достоинства. Невесомо потрогал головку, размазал капельку предэякулята по ней, отчего Тони весь извёлся, силясь потереться о руку. Август погладил сморщенные яички, нежную и безволосую кожу вокруг них.       — Не мучай меня, — взмолился Тони, запрокидывая голову, сжимая одеяло в кулаках. Август заметил, как из уретры вытекла крупная капля мутноватой жидкости. Не дав себе времени на раздумья, он быстро стёр её кончиком пальца, размазал по стволу и обхватил его рукой. Двинул вверх-вниз, и Тони заскулил, поджимая пальцы на ногах. Повторил действие чуть сильнее сжав руку. Это больше походило на работу толкушкой, которой в кадке масло замешивали в общине. Вверх-вниз, только держать надо не так крепко. Да, надо ещё чуть руку ослабить, чтоб Тони больно не было.       — Сильнее, — запротестовал тот. Пришлось вернуться к ощущению толкушки.       Глядя на то, как головка члена в его ладони то скрывается, то появляется из неё, Август почему-то подумал про огородного земляного червя, который также высовывался из земли при рыхлении грядок, и он его бережно закапывал обратно.       Секс ему в голову никак не шёл, и даже спустя какое-то время, когда Тони содрогнулся всем телом и излился, капли спермы напомнили ему капли воды с ранетки после дождя. Тони, взмокший, тяжело дышащий, остановил его руку.       — Хорошо, — выдохнул сыто он, утирая ладонью капли спермы и поворачиваясь на бок, чтоб встать с дивана. — Надо руки помыть, пойдём? А потом я тебе кое-что покажу.       Когда он повернулся к Августу спиной и направился в ванную, тот заметил у него на шее что-то красное. Поднявшись следом и не отрывая взгляда от пятнышка, Август зашёл в ванную, встал позади, дожидаясь, пока Тони вымоет руки.       Это был засос. Он выглядел так же, как те, которым учил его Тони в общине. Август не помнил, чтобы целовал его здесь.       — Это что? — тихо спросил Август и пальцем накрыл красное пятнышко.       Тони посмотрел на себя в зеркало, пожал плечами и, мило улыбнувшись, ответил:       — Воротником толстовки натёр.