Камимоза

***

      Камила выгоняет Андрея на кухню и пытается работать над контрольной, но её мысли уже заняты другим. Она всё вспоминает рождественскую вечеринку, затеянную Оливье для своих учеников, на которую Андрей не пошёл, потому что слёг с сильной простудой. Накануне он был весел и свеж, сыпал шуточками, помогая Камиле нарезать гору варёных овощей для салата (недавно они, хихикая, пообещали всем устроить праздник по-русски и угостить Оливье салатом «Оливье») — а в тот день проснулся со страшным кашлем, температурой 39 и заложенным носом. — Давай я останусь с тобой, — предлагает Камила. — Буду тебя лечить. Тем более, вдруг я заразная. — Бещё чево, — в нос отвечает Андрей, сморкаясь, и машет рукой. — Заразиться ты не успела. Сходи повеселись. Не порти себе праздник. — Ну а ты как? — Я-то? Нормально, поваляюсь, подумаю о жизни и отосплюсь.       Камила не хочет уходить, но Андрей сердится: ещё не хватало, чтобы из-за его простуды пострадали они оба. Пусть Камила идёт и пообщается с ребятами, а ему принесёт кусок пирога. — Форошо, что хоть сейчас болею, — радуется он вполне искренне, — фпраздники. Из графика не вылетим.       И Камила идёт веселиться, хоть и без особой охоты. Андрей, накрытый одеялом, которое, конечно, сбросит, как только за ней закроется дверь, внимательно наблюдает за сборами. Он хвалит её платье, туфли и причёску, находит её невероятно красивой. Ему даже немного жаль становится её отпускать, но он старательно давит свои собственнические чувства. Не хватало ещё стать домашним тираном. Даже «не задерживайся допоздна, родная» не решается сказать. В конце концов, он не ребёнок, справится и сам, даже если она и задержится. — Повеселись за нас двоих, — искренне просит он.       Она немного опаздывает. Оливье и ребята, уже пропустившие по стаканчику, встречают её радостными возгласами, но слегка недоумевают, не видя Андрея. Камила быстро и сбивчиво объясняет причины его отсутствия и тоже поднимает бокал с вином. Она смеётся, шутит, угощает всех русским новогодним салатом — но почему-то ей как будто чего-то не хватает.       Флориан, который, видимо, особенно внимательно следит за ней, подходит к ней, чтобы спросить: — Что случилось с Андрэ? Вы поссорились? — Что ты, Флориан, — вежливо улыбается Камила. — Андрэ заболел, бедняга. Помоги, пожалуйста, стащить кусок пирога, отнесу ему. И Флориан приносит не только большой кусок пирога, но и не открытую бутылку вина. Разумеется, не из заботы об Андрэ.       Она чувствует это, но старается не придавать всему этому значения, даже когда Флориан собирается проводить её, собравшуюся уходить домой раньше всех. Другие ребята оживлённо беседуют и явно не спешат расходиться. Камиле немного грустно и обидно оттого, что они, кажется, нисколько не переживают из-за того, что её парень не пришёл. Возможно, они просто не такие эмоциональные, как мы?       Флориан же переполнен эмоциями. На самом деле он хочет сказать, что он всё понимает, что Камилу и Андрэ связывает не только половое влечение и дружеская привязанность, но и целый пласт общих воспоминаний. А также одни и те же сказки, которые они слушали в детстве, одни и те же шутки, над которыми смеялись на переменках в школе, общие представления о том, какие салаты нужно готовить в сезон праздников. Он всё принимает и на каком-то бессознательном уровне испытывает мистический трепет перед их любовью — любовью волшебных перелётных птичек, вместе попавших в далёкую землю, где они не могут чирикать ни с кем, кроме друг друга. Но всё равно он не может избавиться от мысли, что если бы Камила дала ему хоть небольшой шанс за собой поухаживать, он любил бы её сильнее, ярче, искреннее, пламеннее, чем может любить этот странный замкнутый русский с ледяными серыми глазами. Уж он бы постарался вложить в любовь всю свою душу. Флориан пытается объяснить эту сложную мысль девушке, но от волнения не может найти нужных слов, да и Камила недостаточно хорошо понимает французский, чтобы беседовать на такие философские темы, поэтому он просто решается поцеловать её — и действительно касается губами её губ. Камила, ничего подобного не ожидавшая, замирает на месте, потом гневно отталкивает его, на её глазах блестят злые слёзы: — Не смей! Никогда больше так не делай! — кричит она, вырывая у него пакет с пирогом для Андрея, и убегает, а он, уничтоженный, даже не может последовать за ней, чтобы извиниться и проводить домой — район не самый безопасный.       Камила бежит, прижимая к себе пакет, стараясь аккуратно стирать слёзы платочком, не размазывать их вместе с тушью. Перед какой-то витриной она останавливается и, с огромным трудом найдя в сумочке тушь, трясущимися руками подправляет макияж. Не хватало ещё прийти домой зарёванной и с чёрными потёками под глазами: Андрей увидит и понесётся — как есть больной и в домашней одежде — бить морду всем, кто был на вечеринке. Она должна прийти домой красивая и спокойная и рассказать, что было весело, она отлично провела время, а потом накормить Андрея пирогом и выпить с ним по бокалу вина. Конечно, как только она увидит его, всё сразу придёт в норму, всё станет, как и должно было быть.       Она не может отвечать за то, что чувствуют другие люди. Даже допросив саму себя с пристрастием, она не может сказать, что хотя бы раз дала Флориану повод думать, что он для неё не просто товарищ по группе, что она не против с ним замутить. Нет, совсем нет. Её совесть чиста.       И всё равно она чувствует себя грязной, мерзкой, будто изменила Андрею у него за спиной. Она приводит себя в порядок, насколько может, и спешит домой, к нему.       Как только я увижу его, всё встанет на свои места, думает Камила. Он мой камертон, он меня успокоит, все переживания рассеются.

***

      Когда она, взволнованная, вбегает в квартиру и хлопает дверью, то её сначала поражает царящая внутри тишина, будто никого дома и нет. Камила пугается, а потом вспоминает, что оставила Андрея с температурой, дремлющим, слабым, и ей становится совестно, что она так шумела и, наверное, побеспокоила его. Он ведь спал, наверное.       Она тихонько ставит пакет с пирогом на подзеркальный столик и падает на пуфик, пытаясь стянуть с себя сапоги. Проклятая молния заедает, и Камила в отчаянии дёргает собачку туда-сюда, закусив губу и чуть не плача. — Уже вернулась? — сонный Андрей, зеленовато-бледный от болезни и немного помятый и растрепанный ото сна на одном боку, выползает из спальни с кружкой чего-то жаропонижающего в руках. Оставляет кружку на столике, опускается на колени, хотя Камила и просит его этого не делать, и помогает ей снимать сапожки. — Как всё прошло? — Не очень, — честно говорит она, наморщив носик, — тебя сильно не хватало. Сбежала при первой возможности.       Он сидит у неё ног, согревает горячими ладонями застывшие бёдрышки в тонких прозрачных чулочках, и смотрит на неё очень внимательно.       Это одна из неочевидных вещей в их отношениях, которую без слов понимают оба. Андрей не может сопровождать её везде и следить за тем, как она воспринимает других парней, вызывают ли они у неё женский интерес. Физически не может, да и не считает себя имеющим моральное право так поступать. Но на самом деле он очень ревнив, и всякий раз, когда она уходит от него и проводит время в обществе привлекательных мужчин, по возвращении он аккуратно «сканирует» её, невольно обращая внимание на жесты, смех, выражение лица, тень раскаяния или чувства вины в глазах, которая непременно появится, если Камила невольно мысленно сравнит его с кем-то. Что сравнит только невольно и обязательно будет себя за это корить, Андрей не сомневается: на самом деле он доверяет Камиле и не боится измен.       Вот и в этот раз он автоматически проводит сканирование и ощущает всё, что с ней происходит: Камила сконфужена, ошарашена, она злится, хочет ему пожаловаться и не может, потому что стесняется, боится, что он всё поймёт неправильно, ей стыдно, хотя она ничего плохого не делала.       Наверное, дело в Флориане, догадывается Андрей. Романтические чувства одногруппника к Камиле для него давно уже не секрет, и он даже не ревнует, только жалеет бедолагу: безнадежная любовь — страшное дело. Видимо, в этот раз, пользуясь его отсутствием, Флориан попробовал открыться Камиле и этим напугал девчонку так, что она хочет попросить у Андрея защиты и одновременно стыдится ему признаться, как будто есть её вина в том, что она внушила кому-то любовь.       Андрей уже интуитивно знает, как себя с ней вести. — Ох уж эти вечеринки, — мягко ворчит он, осторожно обнимая её за плечи и легко целуя в щёку, — наобещают веселье и классное общение, а что в итоге? Одна суета в поисках выпивки и пьяные разговоры. — Лучше бы и не ходила, — с облегчением, но сердитым тоном отвечает Камила и продолжает сидеть, обиженно оттопырив нижнюю губу. — Да брось, — расслабленно говорит Андрей, успокаивающе проводя рукой по её волосам. — Если кто-то что-то ляпнул в пьяном виде, не обращай внимания. Это всё ерунда, они потом вспомнят, что наговорили — самим же стыдно станет.       Камиле сразу становится легче и она с огромным удовольствием обнимает Андрея — дорогого, любимого, горячего и немного потного. — Не заразись, — на всякий случай предупреждает он, хотя это в общем-то бессмысленно. — Я завтра же начну лечиться, — успокаивает она, — буду пить те же лекарства, что и ты. — Через три дня выздоровлю, — обещает Андрей и, широко улыбаясь, с нетерпеливой и капризной детской интонацией спрашивает: — Ты принесла мне вкусняшку?       Камила вспоминает про пакет: — Там пирог, бутылка вина, и «Оливье» захотели есть не все, ещё много осталось. Можем пировать.       Но он спрашивает не об этом, и она понимает, когда он снова начинает гладить её ножки, плотно обхватывая рукой, и эти горячие руки поднимаются всё выше и замирают на её бёдрах, заставляя её немного вздрогнуть в сладком ожидании: — Так ты принесла мне вкусняшку? — переспрашивает он.       Это ещё одна не проговариваемая, но осознаваемая обоими особенность их отношений: если Андрей ревнует Камилу, он сразу предъявляет права на её тело. Даже если ему хреново и нет сил, как сегодня. Силы почему-то сразу находятся.       Нельзя сказать, что её это не устраивает. Ведь если она ревнует Андрея, то поступает точно так же.

***

      Он гладит её ноги, постепенно снимая чулки, потом кладёт ладони на её бёдра и медленно задирает юбку, под которой надеты только черные ажурные трусики, которые ничего не скрывают. Любуется её изящным женским пахом, чисто депилированным, тщательно ухоженным: Камила следит за этим, зная, что в соревновательных костюмах с этими их жуткими трусами будет заметен каждый волосок в ненужном месте.       Она оставляет только узкую полоску темных волосков по краям половых губ, и Андрей всерьёз тащится от этой дорожки. Вот и сейчас он с удовольствием проводит по ней пальцем, как бы невзначай залезая туда, в укромную ложбинку, где прячется небольшой и почти незаметный, но невероятно чувствительный клитор. Стимулирует, раз за разом сильно нажимая на него пальцем и отпуская, добиваясь от Камилы сладкого стона. Скручивает трусики вниз — она помогает, разводя ноги и приподнимая таз. Теперь юбка задрана, чулки и трусики валяются на полу, а её нежный низ полностью открыт для Андрея, который с удовольствием занимается им: осторожно вводит палец во влагалище, дразнит язычком клитор и тщательно облизывает, отрываясь только чтобы с ухмылкой сказать: — Вкусняшка! — и снова продолжить обсасывать клитор, как сладкую карамельку.       Камила постанывает и начинает плыть, особенно когда он добавляет к языку ещё и пальцы, которыми трогает изнутри стенки её влагалища, проверяя, готова ли она к дальнейшим играм. А она уже готова, влагалище пульсирует, поддаётся на его ласки, и она как всегда балдеет, ощущая, как его красивая рука проникает внутрь её тела.       Пальцы горячие, язык тоже горячий и немного сухой: у Андрея всё ещё жар, он весь пылает. Камила трогает его мокрый лоб, убирает прилипшие волоски и испуганным шёпотом интересуется: — Андрюша, да ты же совсем больной? Неужели у тебя есть силы на это?       Тогда он грозно шмыгает носом, подхватывает её в сложной поддержке (у них завелась такая привычка — повторять некоторые спортивные элементы в повседневном взаимодействии, чтобы сделать их привычными, естественными, как танец или секс) и с неожиданным напором тащит в спальню. — Ложись сюда, я нагрел местечко, — завлекающим шёпотом предлагает Андрей, укладывая Камилу и помогая ей стащить платье через голову. Быстро скидывает домашние штаны вместе с трусами, прыгает к ней в постель и кладёт её руку на свой заметно твердеющий член. Направляет её ладошку, показывает, как нужно его трогать, чтобы заставить отвердеть быстрее: — Видишь, сколько у меня сил, — многообещающе шепчет Андрей и, поспешно отвернувшись, громко чихает.       Камила откровенно тащится от него такого — он и забавляет её, и возбуждает одновременно, — и балдеет и сейчас, когда вспоминает тот вечер.

***

      В данный момент современный Андрей на кухне что-то мурлыкает себе под нос, наверняка снова сидит на подоконнике и наслаждается видом вечернего города. Мурлыкает весьма музыкально, немного сипло и очень душевно: скорее всего, втихомолку налил себе бокал красного вина, чтобы снять стресс. Может, и не один.       Камила даже не может осуждать его за это. Стресса ему в последнее время хватает — и в спорте, и в личной жизни. Через три недели Олимпиада, а у них не клеится, она регулярно срывает и валит то одно, то другое, потом дома закатывает истерики и хочет, чтобы он её утешал, либо молча лежит на диване, жалея себя.       Камила понимает, что сейчас превратилась в настоящую мегеру. От жизни с такой и запьёшь, и запоёшь.       Терпит ведь, выносит. Золото, а не парень. — Андрюша, — томным голосом зовёт она, отбрасывая распущенные волосы назад, откидываясь на спину и начиная расстегивать пуговки на кофточке. Только верхние две, как намёк: остальные он с удовольствием расстегнёт сам. — Иди сюда!       Мурлыканье стихает, слышен короткий удивленный присвист, затем приглушенный звук — Андрей по-кошачьи мягко спрыгивает на пол. — Только окно закрой, — предупреждающе кричит она, и он всё понимает. Обычно они закрывают окна, когда не хотят смущать милых соседей стонами и вздохами.       Камила, прикрыв глаза, прислушивается к тому, что происходит за стеной. Слышен шум воды, тонкий звон хрусталя (точно, выпивал, да ещё и из хрустального бокала, эстет), стук деревянной рамы и снова мягкое шлёпанье босых ног.       Однако шаги почему-то замирают, и Андрей не спешит, что-то шепчет себе под нос. В чём дело? — А у тебя разве не те самые дни? — деликатно интересуется он из кухни. Вот почему молчал, считал, значит. За несколько лет совместной жизни он научился ориентироваться в её календаре.       Камила чувствует, как вспыхивают щёки, и радуется, что он в кухне и не может её видеть.       Хорошо, что в прошлом месяце в это самое время они были на чемпионате Европы, жили в разных номерах, не спали вместе, и ему было не до того, чтобы заметить.       Надеюсь, что он не заметил. — Нет, — каким-то сдавленным и писклявым лживым голоском отвечает она, -– всё нормально.       И когда Андрей, плотно задернув шторы и быстро стянув с себя футболку, ложится рядом и обнимает её всё ещё немного влажными после мытья посуды руками, Камила уже вполне владеет собой, чтобы искренне ответить поцелуями на поцелуи и ласками — на ласки. Она внезапно страстно хочет его, такое бывает в её состоянии. И она любит его до глубины души, это неизменно.

***

      Расстёгивание пуговок на кофте — часть их привычной любовной игры, замедленной, красивой и возбуждающей прелюдии, но сегодня Андрей не играет, а торопится, дёргает их резко, едва не отрывая, сдёргивает с неё кофту, сразу облизывает и силой сжимает в пальцах её набухшие соски. Лицо он спрятал у неё на груди, зацеловывая нежную кожу, а руки возятся внизу — слышен треск расстёгиваемой металлической «молнии».       Приподнимается, приспускает джинсы до колен и смотрит вниз, оценивая обстановку, потом снова на Камилу. Улыбается ей очаровательно, неловко и развратно: «Эх, сегодня я не марафонец, а спринтер, максимум стометровку пробегу». В подтверждение своих слов дёргает и её брюки вниз, так, что показываются её трусики, и уютно и возбуждающе, по-кошачьи тепло и мягко трётся об неё, низом живота об её низ. Там у него действительно всё набухло и отяжелело, он уже готов к подвигам. Обычно Андрей заводится медленно, ему нужно разглядеть её обнажённую, везде погладить, потрогать, нашептать на ушко всякие любовные нежности или сладкие пошлости. Возбуждается и любит её он всегда основательно, неторопливо. Но сегодня он завёлся по щелчку, как подросток.       Оголодал, дико соскучился по ней. Сколько мы уже не были близки? Наверное, с того самого раза.       Ей тоже хочется оседлать его, залезть на его член и прыгать на нём до изнеможения, вытрясти из головы все, все мысли, кроме одной-единственной — какой он классный и как ей с ним повезло. Ничто, ничто больше не имеет значения, не должно иметь значения.       Андрей тянет вниз обеими руками, рывком стягивает с себя джинсы и бельё, избавляясь от всего лишнего, и пока возится, трётся об её пах, толчками соприкасается с ней своей напряжённой плотью, как будто не может дождаться, пока они совсем разденутся, и похоже, получает дикое удовольствие даже от этого смешного трения гениталиями сквозь трусики, как у тинэйджеров, от полудетской имитации секса. Уже совсем голый, невероятно соблазнительный, по-хозяйски кладёт руку ей на лобок и быстро нащупывает клитор даже сквозь плотный шёлк нижнего белья — и от этих прикосновений ей уже хочется кричать в голос и двигать бёдрами ему навстречу. Он хорошо выучил, как её можно завести с пол-оборота, где и как нужно трогать. Смотрит нежно и бесстыже, мол, ну что ты, милая, я уже завёлся, и ты не отставай.       Такой он уютный, домашний и милый, и в то же время красивый и желанный. И дико оголодавший и настойчивый. — Не надо так быстро, — недовольно кричит Камила, тут же вздрагивая всем телом и инстинктивно приподнимая таз оттого, что его пальцы в очередной раз очень ловко надавили на чувствительный клитор, — пожалуйста, не гони, я хочу подольше, — умоляет она, уже тяжело дыша, вцепившись ногтями в его голое и горячее плечо. — Давай ты будешь задавать ритм? — покладисто шепчет Андрей ей на ушко, обдавая жарким дыханием, и отстраняется, ложится на бок. — Я подстроюсь. Сделаем всё так, как тебе нравится.       Он перекатывается, ложится на спину, помогает и ей перевернуться, удобно лечь на него сверху, а в процессе избавляет от ненужной одежды. Дрожащими от нетерпения руками скручивает в жгут и резко тянет вниз её белые трусики, помогая ей их снять. Бросает на пол, где уже валяются его боксеры, рядом с вывернутыми наизнанку джинсами. Андрей, хоть и обещал смириться и терпеть, уже не может ждать: он ласково и шутливо, но бесстыдно и откровенно проталкивает свой напряжённый пенис ей между ног, легко проводит головкой по её половым губам, намекая, что не может дождаться, когда его наконец-то допустят к телу. — Как ты сегодня хочешь, милая? — спрашивает он с самой светлой улыбкой. На вид — сама невинность. Абсолютно обнажённая, ласкающая себя внизу и натягивающая на член презерватив невинность.       Искуситель и есть. Попробуй откажи такому! Она и сама всегда его хотела, почти никогда не отказывала, вот и результат — доигрались оба…       Обычно, если Камила хочет быть сверху, она садится на Андрея и раскачивается. Им обоим нравятся ощущения от этой позы, и они любят потом, отдыхая в обнимку, отпускать шуточки о том, как она оседлала его, как жеребца, и объездила, какой у них в этот раз случился конкур. Но сегодня у неё особое настроение: ей хочется прижиматься к любимому, видеть его лицо, заглядывать в глаза, целовать в нос, в губы, куда придётся. Поэтому она почти ложится на него, неторопливо раскачивается сверху, опираясь на колени и на локти, и медленно впускает его в себя. Андрей бережно придерживает её за талию, ласково гладит по голой спине, двигается в том же размеренном и плавном ритме, входит в неё неглубоко, старается выполнить её просьбу и не спешить, хотя по тому, как напряжены его бёдра, как он крупно вздрагивает, она понимает, что он может «выстрелить» в любой момент. Но он уже не так сильно «горит»: загрустил, заразился её меланхолическим настроением. — Всё окей? — тревожно уточняет она. — Тебе так нравится? Тебе со мной хорошо? — Всё прекрасно, — нежно и легко целует её в губы, но смотрит в глаза внимательно и грустно и чуть слышно спрашивает: — Что с тобой происходит, девочка?             Она делает вид, что не услышала, и продолжает размеренно раскачиваться на нём. Он понимает, что что-то по-прежнему идёт не так, как надо, но не хочет допытываться. Ждёт, когда сама расскажет.       Потерпи меня такую ещё чуть-чуть, пожалуйста. Всё это скоро пройдёт. Я со всем разберусь.       Времени у меня не так уж много.

***

      Говорят, что женщина может не заметить, когда и как это случилось. А Камила точно знает день, время суток, приблизительный час и даже запомнила момент. Она может сказать, что всё случилось в тот самый вечер, когда она вернулась расстроенная, а он полез утешать её, невзирая на свою простуду, жар и лихорадку. Помнит тот забавный секс с простуженным Андреем, который не столько стонал, сколько шмыгал носом, но всё это делало его ещё более милым и желанным и не мешало им получать наслаждение друг от друга. И помнит тот момент, когда Андрей, вопреки обыкновению, ненедолго замер, а не поспешил поскорее вытащить. Ей пришлось тормошить его: — Андрюш, Андрюш! — А? — вскидывается он, ничего не соображая — и она понимает, что его просто вырубило от высокой температуры. Он вяло сползает с постели и послушно топает в ванную, а Камила остаётся лежать, поражённая открывшейся ей новостью, пугающей и восхищающей её одновременно.       Ничего не случилось, никаких предпосылок к этому нет, даже презерватив не сполз и не порвался, и она по-прежнему регулярно пьёт таблетки. Но она уже знает, уже каким-то седьмым чувством понимает, что забеременела, и теперь у неё в животе активно развивается ребёнок — её и Андрея. Она даже может вспомнить момент, когда именно он заделал ей ребенка, сам не понимая, что происходит, сосредоточенно и ласково заглядывая в глаза, как всегда, с какой-то затаённой печалью. Вот так же, как заглядывает сейчас, даже не понимая, что в их играх уже участвуют трое.       Она упорно гонит от себя мысль о залёте, даже когда месячные не начинаются в положенный срок: задержки у спортсменок не редкость. Она отказывается от этого знания, скрывает его от себя самой, старается забыть и про внимательный взгляд серых глаз Андрея, делающего её беременной, и про него же, задремавшего у неё на плече, когда он всё ещё был в ней. Но когда месячные не приходят во второй раз, ей не остаётся ничего другого, как принять очевидный факт и купить тест. Привет, вторая полоска.       Врач, к которому она сходила, определяет срок беременности, который точно совпадает с её расчётами, и предлагает варианты, как с этим быть. Времени на раздумья почти нет, но она пока не знает, на что решиться. Ей хочется оставить ребёнка, и Андрей, если узнает, тоже будет уговаривать её рожать, она в этом не сомневается. Но всё тогда полетит к чертям, буквально всё, все планы, и они подведут команду — из-за беременности она катается всё хуже и хуже. Может, тайком сделать аборт, пока никто ничего не знает, кроме неё? Не рассказывать ему ничего, скрыть всё? Пусть даже не узнает, что у них случился залёт? Не узнает — не расстроится. Как же быть?       Мысли путаются, Камила тяжело и неровно дышит от возбуждения, громко вскрикивает, извиваясь кошкой, прогибаясь в пояснице, и Андрей, который давно уже еле сдерживается, чтобы не «выстрелить», воспринимает это как сигнал ускориться. Он быстро и аккуратно переворачивает её на бок, подминает под себя и спешит кончить в привычной и комфортной для них позе. Она громко постанывает, принимает его, высоко приподняв бёдра и колени, вцепившись ногтями в его плечи. Самый лучший, самый нежный, единственный дорогой и любимый мужчина на свете. Разве я могу причинить ему боль?       Андрей громко и сладко стонет, замирая в ней и быстро вытаскивая, ненадолго проваливается в истому, переставая дышать; затем благодарно расцеловывает её в щёки, в губы, в нос, куда придётся, тяжело дрожит, устраиваясь мокрой растрёпанной головой у неё на плече, мурлычет хрипло, сжимая в объятьях так, что в спине опять что-то подозрительно хрустит: — Девочка моя, сладкая моя…       Я не могу его предать, не могу втихаря убить его ребёнка. Но как, как ему признаться? Его олимпийские надежды тогда в очередной раз разобьются вдребезги, это его сломает. — У меня такое ощущение, будто я тобой сейчас онанировал, как резиновой женщиной или собственным кулаком. — грустно и откровенно признаётся Андрей спустя пару минут напряжённой посткоитальной тишины. В постели они давно уже перестали стесняться друг друга, здесь они могут признаваться во всём. — Ты ведь даже не дошла до оргазма, я не почувствовал, что ты кончаешь. Тебе хоть было хорошо со мной? Ты хоть чуть-чуть развеселилась? Разогнала тоску? — Мне с тобой всегда хорошо, — обнимает его за шею, судорожно прижимает к себе — и он доверчиво и тесно приникает к ней всем телом как ребёнок, как котёнок, трётся об неё — теперь уже совсем по-ребячьи невинно. Нежный, тактильный большой мальчик, которому нужна ласка и объятья. — Просто настроение такое. А так было очень здорово, спасибо тебе.       Андрей вздыхает и смотрит на неё так же пристально и серьёзно, как и до этого спонтанного сексуального контакта. Нет, нежнее, мягче — эйфория от оргазма ещё не до конца прошла. — Я ведь не отстану, — честно признаётся он, — когда-нибудь ты мне расскажешь, что тебя гнетёт. Как только будешь готова. Сколько нужно, столько и буду ждать. Когда-нибудь расскажу, с горечью думает Камила и целует его в губы.       Андрей вздыхает, отстраняется и поворачивается на бок. Ей кажется, что он собирается спрыгнуть с дивана и пойти в ванную, но она ошибается — и когда она видит, как Андрей быстро ползёт вниз, осторожно сжимая её по бокам обеими руками, покрывая поцелуями её грудь, вздрагивающий животик, подающийся ему навстречу лобок, внутри всё замирает и холодеет от предвкушения. — Я не могу тебя так оставить, — взлохмаченный, растрепанный, обращается он к ней снизу с таким серьёзным видом, как будто речь не о легкомысленных оральных ласках, как будто он не лежит там, внизу, голый, у неё между ног, широко раздвинув руками её бёдра в разные стороны, как будто его язык не касается её клитора. — Нечестно, что я всё получил, а ты — ничего. Буду исправляться.       Камила замирает от восторга, поскуливает и стонет, вся дрожа. Он подтягивает её к себе, обволакивает, возбуждает, доводит до сладкой истомы, покоряет, вовлекает её в свой мир, наполняет восторгом и почти детским обожанием. Он такой добрый, заботливый, такой классный и такой умный. Но он пока не знает. А что скажет, когда узнает? Он ведь всегда так боялся, что она залетит. Что им теперь с этим делать?       Вот бы всё вернулось и стало как раньше. Но как раньше уже не будет, в любом случае не будет.

***

      Среди ночи у неё случается приступ тошноты, затем отчаянная рвота, и она запирается в ванной, прижимаясь к унитазу, между приступами рвоты истерически плача и зажимая рот рукой. Лишь бы он не услышал и не проснулся. — Камила, открой! Открой, или я сломаю дверь! Услышал, проснулся.       Она дергает шпингалет, открывает дверь и снова плюхается на унитаз.       Стук зубов о стекло стакана, расплескиваемая вода, в которой отражается лунный свет, падающий из кухонного окна. Добрые, сонные и очень встревоженные глаза напротив. — Что с тобой? Тебе плохо? — мычание. — Что происходит? — снова невнятное мычание.       Не проснувшийся до конца Андрей сидит на корточках, внимательно смотрит на неё и напрягает уснувший мозг, пытаясь догадаться. — Я тут вспомнил — в прошлом месяце у тебя ведь тоже была задержка. Дело в этом? У тебя какой-то сбой в физиологии, может, что-то серьёзное? Что у тебя со здоровьем? Опять голодала? Может, прямо сейчас в больницу поедем?       Камила сморкается в заботливо подсунутый бумажный носовой платок и снова обретает дар речи. — В прошлом месяце ничего не началось — и в этом уже точно ничего не начнется. — сердито сообщает она. — И у врача я была. Это не болезнь. — Тогда что ты… подожди, ты забеременела? — она коротко кивает. Андрей в изумлении хлопает себя ладонями по голым коленкам. — О, блин! Вот из-за чего это всё! Так что ж ты сразу не сказала? Я чего себе уже только не придумал… — Не хотела расстраивать. — Расстраивать?! — У меня же из-за этого спад формы, полный. Мы же так хотели выиграть эту Олимпиаду, а я нас подвела, — скулит она, совсем убитая, и позорно хлюпает носом, глотая слёзы.       Андрей, ошарашенный свалившимися на него новостями, молчит. — Понимаешь, — она смотрит на свой кулачок, — я ведь купила таблетки… Одну таблетку, потом с утра ещё одну, и всё, ты больше не… — КАМИЛА! — ужасным голосом кричит он. — Ты же ничего с собой не сделала? — Мне казалось, что главное — быстро вернуться в форму, — она снова хлюпает носом. Он силой заставляет её разжать кулачок и вытаскивает бластер с двумя нетронутыми таблетками. Переводит дыхание и шумно выдыхает. — Я не знаю! Не знаю, что делать! — А меня спросить? Хотя бы посоветоваться? — рычит он, пока выцарапывает ногтями обе таблетки и смывает в раковину. Выбрасывает бластер. Брезгливо моет руки. После этого крепко обнимает её, всё ещё беспомощно сидящую на унитазе. — Давай всё по-человечески сделаем, пожалуйста! Выносишь и родишь, а я буду тебе во всём помогать. — Но ведь… — Доверься мне, прошу, доверься, а! — умоляет он, всё крепче прижимая её к себе. — Мне тоже страшно, я тоже ещё не знаю, что нам предстоит. Но мы вытянем, мы со всем справимся. Будем семьёй, настоящей, с малышом в кроватке. Только не делай того, о чём потом пожалеешь, пожалуйста! — Так Олимпиада же! — И что — Олимпиада? — всплескивает руками Андрей. — В первый раз, что ли, Олимпиаду просираем? — Допустим, во второй, — невольно улыбается Камила. — Но мы ведь столько горбатились ради результата! Ты чуть спину не угробил. — Ну и ничего, как-нибудь переживём! Посидим в декрете, выйдем и снова всех размажем. А там и третья Олимпиада не за горами. — Так не бывает, — вздыхает Камила. Андрей берёт её за подбородок и внимательно смотрит в глаза: — Послушай меня, пожалуйста. Я ведь люблю тебя. Не призрачные планы на медаль и славу, не партнершу, которая поможет мне их реализовать — я люблю именно тебя, понимаешь? Слабую, нездоровую, неготовую — любую. И это не изменится от того, победим мы или провалимся.       Наконец-то и у него получилось признаться, сказать то, что она смогла сказать два года назад. Но он всегда тормозил, это нормально. — Поэтому план такой: мы поедем на эту долбанную Олимпиаду и откатаем настолько хорошо, насколько позволит здоровье. Если получится не так, как мы надеялись, то убиваться не станем. Твоя жизнь и жизнь нашего первенца гораздо важнее. Правда ведь?       И она вздыхает и с огромным облегчением обнимает его за шею. Какой же он нереально хороший, а ведь я бы могла принести в жертву и его ребёнка, и его самого. — Прости меня, пожалуйста, прости. Я чуть было не наделала глупостей. — Ничего. Ты просто запуталась, испугалась, не знала, как быть. Не надо было скрывать, ждать, пока сам догадаюсь. Мы бы уже давно со всем разобрались.       Андрей осторожно отводит её в спальню и укладывает в постель, а сам скрывается в ванной. Наверное, хочет в одиночестве подумать обо всём произошедшем.

***

— Как включить VPN на моём телефоне? — чуть погодя кричит Андрей из-за закрытой двери. — А зачем тебе? — Да на Госуслуги без него не зайдёшь. — Сдались они тебе посреди ночи! — А как ещё заявление в загс подать? Если хочешь красивую дату, нужно поторопиться. Кстати, забыл спросить, ты в какой день предпочитаешь замуж выходить? И в каком городе?       Камила откидывает голову на подушку и негромко хохочет. — Андрюха, — смеясь, укоряет она, — ты мне даже предложение ещё не сделал, а уже в загс тащишь! Не пропускай важные этапы процесса! — Ну подожди, сейчас, отсюда с толчка как-то неудобно, — отвечает он из ванной, и Камила смеётся до слёз в глазах. — Дорогая моя Камила, — начинает Андрей, появляясь перед ней и красиво падая на одно колено. Как всегда, немного ёрничает от волнения, но глаза светятся неподдельной радостью, а лицо светлое, как у ангела. — Понимаю, что поставил тебя в безвыходное положение: обрюхатил и погнал пузом вперёд в загс. Но ты невероятно сильная женщина, ты даже в таком положении способна дать мне пенделя и отказать. Поэтому вопрос совершенно не формальный, подумай хорошо, прежде чем ответить. Я очень хочу быть твоим мужем, а ты согласна выйти за меня? Мы с тобой вместе уже довольно давно, ты знаешь всех моих тараканов в лицо и по имени. Сделай правильный выбор!       Камила улыбается, протягивает руку и любовно ерошит ему волосы, свисающие на лоб: — Конечно, согласна. Всегда была согласна. — Золото ты моё олимпийское, — Андрей забирается в постель, подминает её под себя, стискивает в объятьях, и, кажется, даже слегка всхлипывает от наплыва чувств. У Камилы давно уже обильно текут слёзы из глаз. — Какой же ты классный, — шепчет она, — как мне повезло. — Это мне с тобой повезло, — шепчет он в ответ. — А ты возьмёшь мою фамилию? — Неа. Может, двойную. — Ну и ладно, тоже хорошо. — Но ребёнка на твою запишем. — Даже не обсуждается, — Андрей, зажмурившись, целует её пальчики, каждый поочерёдно. — Как думаешь, кто у нас будет? Мальчик или девочка? А вдруг близнецы? Долго ждать узи, на каком месяце его делают? А про имя ты ещё не думала? — Андрей, Олимпиада! — Не, мне такое не нравится, оно странное. Подумай ещё. — Соревнования, дурак! — громко смеется Камила, но испуганно прикрывает рот ладонью: три часа ночи, все соседи спят. — Соревнования через три недели, — громким шёпотом напоминает она. — Твоя правда! Ну вот выиграем, тогда и подумаем. Камила смеется и сразу же тихонько плачет от счастья, прижимаясь к его груди.       Если за всё, что мне пришлось пройти, судьба дала мне Андрея, то это абсолютно честный обмен. Даже не так: я выиграла куда больше, чем потеряла.

***

— Андрюш, я передумала. — А? Чего? — он всё-таки уже почти спит. — Насчёт фамилии. Возьму твою. — Ты не пугай так! Точно, уверена? Я ведь не настаиваю. Это ни на что не влияет. — Влияет! Мы ведь больше не парень и девушка, мы же будем муж и жена, родители малыша. Мы семья, у нас троих должна быть общая фамилия.       Сонный и тёплый Андрей притягивает её к себе, спросонья не соизмеряя сил, слишком тесно сжимает в плотных медвежьих объятьях и с непередаваемой ласкающей интонацией детской колыбельной мурлычет: — Жё-онушка моя…       И тут же, спохватываясь, открывает мутные сонные глаза, почти чёрные, и очень трезво и разумно замечает: -– Стоп, нельзя же так, твоё имя — твой бренд, его весь мир знает. Не стоит от него отказываться. — Ну и что! Кому надо, и новое моё имя выучит. И вообще, у того бренда, как ты помнишь, была запятнанная репутация. — Уверена? — Угу. Начну всё с чистого листа. Теперь наш общий бренд — Камимоза, ну, я и буду Ками-Мозой. — Ками-Мозка моя… Невеста, мамочка… Ой, напомни мне с утра, что всё это мне не приснилось! — Спи уже, муженёк… — отчаянно зевает, прижимаясь порозовевшей щекой к его плечу. — До тренировки всего пара часов.