Жизнь без сожалений

             Вэй Усянь рассчитывает провести недели, может быть, месяцы в неудачных попытках, пока не достигнет правильного дизайна печати. Его телу нет смысла ждать — его нужно подвергнуть испытаниям, чтобы подготовить к массивному притоку энергии из Курганов.       Каждый день он отправляется в лес мёртвых деревьев и мёртвых тел и собирает в себе столько энергии обиды, сколько могут вместить его меридианы и золотое ядро. Это происходит легко и настолько безболезненно, насколько это возможно, и в течение всего оставшегося дня, когда он проверяет свои печати и дополняет свои заметки, он делает это посредством постоянного вонзания ледяных игл в свой даньтянь. Он всегда впитывает достаточно, чтобы хватило на один день, чтобы он мог крепко заснуть, и это скоро начинает окупаться. Он способен впитывать больше с каждым днём, и боль таится под его кожей, как зуд. Иногда её невозможно игнорировать, но большую часть времени, если он думает о чём-то другом, он едва её чувствует. Он искренне не знает, то ли это потому, что Могильные курганы работают с ним и он их хозяин, или это тело помнит терпимость к боли из предыдущей жизни.       Он быстро крепнет – но всё ещё слишком медленно. Его ядро сейчас пугающе эффективно, но этого недостаточно. То, что от него требуется, почти нечеловеческое.       Он с ужасом осознает, что с течением дней ему придётся заняться регламентированной, беспощадной работой, в которой преуспевают только Лани. Преданность, дисциплина и радость лишений должны воспитываться в этих поколениях аккуратных маленьких учеников. И самый аккуратный из них — их драгоценная маленькая вторая капустка. Каким он был в детстве? Торжественным, пухлощёким, недружелюбным и сводящим всех с ума своей ледяной миловидностью, которая, без сомнения, не одобряла впалые щёки и вздёрнутый нос.       Вэй Усянь, в конце концов, много думает о Лань Чжане в тот год. Когда он просыпается на рассвете и ложится спать в раннем лунном свете над провальным черновиком печати номер сорок два, о чём ещё ему думать? Красота леса ранним утром привлекает его взгляд художника, но вид становится бесконечно более приятным, когда он вставляет туда изображение Лань Чжаня. Когда он медитирует, Лань Чжань сопровождает его в позе лотоса с пальцами, нежно согнутыми на коленях, его дыхание ровное и бесшумное.       Иногда Вэй Усянь разговаривает с ним, обрушивая на его безмятежные брови жалобные возгласы о раннем утреннем часе, о погоде, о снах, о варёных яйцах и вяленом мясе, приготовленном на скорую руку на завтрак. О том, что у него чешется шея от воротника его новой летней мантии. О том, что в его новой бутылке масла чили, купленной на территории Цзиней, не хватает остроты. Неважно, на что ворчит Вэй Усянь, Лань Чжань не реагирует, и это нормально. Он бы забеспокоился, если бы этот воображаемый Лань Чжань начал ему отвечать. Он совершенно уверен, что это один из признаков безумия.       Что ещё важнее, он на самом деле понятия не имеет, что, чёрт возьми, настоящий Лань Чжань может ему сказать. Не то чтобы они когда-либо долго беседовали по ночам за кувшинами вина и чашками чая. Он не знает, каково это — разговаривать с Лань Чжанем, без войны или его совершенствования между ними. Он даже не знает, почему Лань Чжань любил его или говорил, что любит, когда он всё время требовал, чтобы он исчез.       Фактически, это было практически предсмертное признание — вырванное из Лань Чжаня, когда у Вэй Усяня не осталось абсолютно никаких шансов оценить дар, который ему предлагали. Почему Лань Чжань не сказал ему раньше, когда это имело бы значение? Когда это могло бы спасти его душу от падения со скалы? А считаются ли предсмертные признания вообще? Вэй Усянь всегда считал, что они предназначены только для того, чтобы проводить умирающего человека мирно. Просто набор доброй лжи. Возможно, сказанные в отчаянии человеком, который просто пытался сохранить жизнь другому человеку перед лицом нулевых шансов. Люди могут сказать или сделать что угодно в такой ситуации. Сам Вэй Усянь был буквально олицетворением такого сомнительного поведения.       Так что Лань Ванцзи, возможно, никогда и не лжёт, но и особого смысла в его словах нет.       И поэтому воображаемый Лань Чжань хранит загадочное молчание, когда не говорит Вэй Усяню, что тот смешон и бесстыден, раз жалуется на то, что ему приходится изобретать совершенно новый способ совершенствования во второй раз за столько же жизней.       Проблемы Вэй Усяня настолько сложны, что ему очень жаль себя.       Это первый год, который он провёл полностью рядом с Илином за долгое время. Цзян Фэнмянь рад, что он находится в пределах досягаемости. Из-за огромной разницы в их статусе и настойчивости Цзян Фэнмяня в сохранении семейных отношений, он не может отклонить все приглашения главы Ордена присоединиться к нему и его детям за трапезой. Или присоединиться к его ученикам для стрельбы по воздушным змеям. Или присоединиться к той или иной ночной охоте, потому что «это обязанность дяди следить за тем, чтобы сын Чанцзэ получил достаточно (контролируемого) опыта».       Что, откровенно говоря, является целой бочкой вонючего тофу, потому что они оба знают, что Вэй Усянь может превзойти в стрельбе, драке и маневрировании любого ученика Юньмэн Цзян. Дяде Цзяну просто нравится престиж того, что его младших учеников сопровождает известный молодой бродячий заклинатель, который раздаёт всевозможные полезные советы и талисманы. Вэй Усянь думает, что ему просто нравится его компания, и что это не его вина. Он старался, он ничего не может с собой поделать.       Он считает, что Цзян Фэнмянь искупил вину перед своей женой, предоставив ей неограниченную свободу в том, как она решила вести себя с ним. За те два года с Вэнями он часто качал А-Юаня на коленях, обучал его числам и формам, чертя палкой по земле. А-Юань, крошечный, доверчивый и хороший, чувствовал себя как тёплый кролик, довольный, прижимающийся к его коленям. Он протягивал свою собственную палку, чтобы копировать штрихи, которые рисовал Вэй Усянь, его глаза светились и жаждали учиться. Он мог бы стать хорошим учеником какого-нибудь Ордена. Когда-нибудь. Достойным заклинателем, добрым и мужественным. Вэй Усянь позаботился бы об этом — он бы воспитал А-Юаня со всей любовью, которую он чувствовал.       В такие утра, когда он смаргивал горячие слёзы надежды на то, что когда-нибудь этот кошмар закончится. Что когда-нибудь у них будет хороший урожай и полные животы. Что когда-нибудь А-Юань станет таким же высоким, как он, и привяжет Суйбяня к своему поясу, обещая своему старому отцу, что он будет в безопасности во время его первой одиночной ночной охоты. В такие утра, сразу после этого, он задавался вопросом, как дядя Цзян мог не защитить его.       Он даже не может представить, что А-Юань получает порку Цзыдянем. А Цзян Чэн щёлкает кнутом с тем же выражением отвращения, которое его мать всегда направляла на Вэй Усяня. Он не может — он не хочет думать о том, что его маленькому мальчику причинят такую боль. Он помнит, как Цзян Чэн посмотрел на малыша, когда А-Юань совершил ошибку, схватив его за ногу. Он помнит, как рот Цзян Чэна искривился от отвращения, когда он посмотрел вниз и сказал: «Это».       Тогда было очень легко игнорировать возможность того, что его брат причинит боль А-Юаню. Цзян Чэн не сделал ничего действительно неподобающего, и его лай всегда был хуже, чем его укус. Это было то, что Вэй Усянь знал о своём брате – или думал, что знает.       Теперь… Теперь он не знает. Он смутно помнит, что его брат руководил осадой. Даже после того, как его память заполнилась, он не помнит больше ничего из того дня. От того, как он засунул А-Юаня в то дупло, до решения покончить с собой. Часть его никогда, никогда не хочет знать, кто же, в конце концов, пронзил своим мечом А-Юаня.       Он находит мрачно-смешным, что именно он разочаровывает ожидания Цзян Фэнмяня в этой жизни. Как бы глава Цзян ни старался, почти невозможно поместить Вэй Усяня и его сына в одну комнату.       Но он глава Цзян и должен подавать хороший пример своим ученикам, а также соответствовать своим прославленным предкам. Поэтому, как полный шут, он продолжает пытаться сделать невозможное на глазах у всего своего Ордена, особенно у своей жены.       Весь этот опыт ощущается как вырывание зубов. Или как он предполагает, что вырывание зубов может так ощущаться. Ему никогда не приходилось ходить в зубодробилку, ни в одной из жизней. Спасибо, чёрт возьми, за чудеса совершенствования. Вэй Усянь больше никогда не будет воспринимать своё золотое ядро как должное.       Цзян Фэнмянь встречает рассказы о ночных охотах Вэй Усяня восторженными похвалами и выглядит всё более гордым каждый раз, когда видит, насколько могущественнее стала Чэньцин. Какая-то версия его трюка с Вэнь Жоханем возвращается в Пристань Лотоса. И пока глава Цзян радуется успеху ребёнка своего погибшего друга, госпожа его Ордена наблюдает за своим мужем, и то, как она смотрит на Вэй Усяня, заставляет мурашки бежать по его коже.       Это чувство... обычно оно предшествует порке.       Но проходят дни, и госпожа Юй свирепо смотрит на него из тёмных уголков своего дома, но она больше не поднимает на него руку. По сути, она больше никогда не разговаривает с ним напрямую.       Медленно — он не перестаёт готовиться к удару, не перестаёт ожидать, что молния пронзит его мышцы, пока он не потеряет контроль над своим мочевым пузырем и не обмочится, — но он действительно начинает вспоминать вне контекста.       Единственное, что волнует госпожу Юй больше, чем её дети, — это её лицо.       Но, конечно, она не имеет права прикасаться к нему. Прекрасно разбираясь в социальных тонкостях, госпожа Юй знает, что она не является ни учителем Вэй Усяня, ни его родственницей. Должность госпожи Ордена не удостаивает её власти прикасаться к бродячим заклинателям, тем более к тем, кто живёт на её территории лишь номинально.       Вэй Усянь начинает осознавать, наряду с другими душераздирающими открытиями о Курганах, насколько он был защищён, не зная об этом. В своём облегчении от того, что Цзян Фэнмянь не просто заставил его вступить в Орден из-за какой-то кучи благонамеренной ерунды о сыновнем долге и прочем, он никогда не останавливался, чтобы задаться вопросом, почему этот человек так легко сдался.       Почему за целый год он ни разу не спросил Вэй Усяня, где он живёт. Как будто вопрос о месте жительства Вэй Усяня не имеет значения. Как будто ему просто никогда не приходило в голову задуматься о том, как ребёнку может быть достаточно безопасно жить и процветать в пределах полуразрушенного, потрёпанного Илина.       Ему и всему миру совершенствования, на самом деле. Вэй Усянь вынужден сесть на целую палочку благовоний, когда до него доходит мысль о том, насколько хорошо он был защищён и чем.       Теперь, когда он знает, что вокруг него сплетена странная магия, легко заметить знаки, в которых он никогда не думал сомневаться. Потому что был слишком рад, что люди не расспрашивают его более пристально о том, где он живет и что ест. Почему он не носит с собой меч своего отца или матери, если не может позволить себе свой собственный. Где он хранит свой небольшой запас золота, серебра и полезных ценных подарков. Почему никто из бандитов Илина не преследует его за пределами города, считая лёгкой добычей.       Конечно, как только он узнаёт, он не может удержаться и не потыкать в него. Защита полезна лишь настолько, насколько она ограничена, поэтому он намеренно проверяет их, нащупывая края. Поднимает тему дома как со знакомыми, так и с незнакомцами, только чтобы в итоге получить приглашение к себе домой. Пытается раскрыть маленькие, несущественные секреты о своей хижине, но даже в этом случае терпит неудачу. Это просто не нужно. Если он попытается, внимание другой стороны скользнёт прямо мимо его головы, как будто он одна из тех бусин из промасленного нефрита, которые используют для массажа камнями на севере около Цинхэ. Конечно, он на самом деле не хочет, чтобы кто-либо из этих людей знал о нём что-то, что может быть слабостью, или об энергии обиды от Курганов, подпитывающей его меридианы каждый день. Он не может скрыть то, что чувствует от горы. Он, вероятно, никогда не мог этого сделать, и он не удосуживается слишком внимательно исследовать истоки этого взаимного осознания.       Это могло произойти в его прошлой жизни, когда его бросили. Или это могло произойти в течение двух лет, когда он обрабатывал и очищал часть земли. Или это могло произойти сейчас. Или — он считает это столь же вероятным, как и другие возможности — Могильные курганы зацепили его, когда он впервые стал сиротой в Илине.       Его шаги несколько раз были остановлены энергией обиды, прежде чем он поддался использованию её в практических целях, в своей первой жизни. Был меч в пещере Черепахи-Губительницы, который взывал только к нему и не мог быть вырван, пока он не отпустил его сам. Были у него идеи использования энергии обиды ещё до того, как он пошёл учиться в Гусу? Были. И он, конечно, не получил их из библиотеки Пристани Лотоса. Была смерть, в самый первый раз, когда его тело ударилось о деревья, и каждая кость разбилась, пока осколки не пронзили его органы — пока каждый фрагмент не вернулся на своё место под действием силы ярости, которая была единственным, что от него осталось. В основном. А затем он пополз. А затем он пошёл.       У него никогда не было времени задаться вопросом, что его родители делали в Илине. В присутствии Курганов ни один другой хищник не осмеливается показаться здесь, поскольку Курганы опасны даже для других монстров.       Всех, кроме одного, по имени Вэй Усянь.       В этой жизни, с длинными пустыми днями ничегонеделания в дороге, у него было время поразмыслить над тайной вокруг их смерти. Отсутствие тел и каких-либо личных вещей. Исчезновение их мечей. Ничего не осталось после того, как они ушли. Энергия обиды, которая, кажется, всегда влекла его к себе. Она приходила ему на помощь в самые худшие моменты его жизни. Некоторое время назад он пришёл к выводу, что его родители, вероятно, погибли, пытаясь охотиться на что-то внутри Могильных курганов.       В свете недавних откровений он задаётся вопросом, насколько хреново было бы притворяться, что именно память о его родителях, поглощённых Курганами, теперь спасает его. Это определённо не самая хреновая вещь, которую он придумал или сделал. Заставить ту женщину Ван засунуть себе в глотку сломанную ножку стула было где-то в тройке лучших. Заставить Вэнь Чао съесть собственные пальцы — его личный второй фаворит. Превратить Вэнь Нина в разумного зомби… он немного сомневается. Радость Вэнь Цин от того, что она не потеряла своего последнего близкого родственника окончательно, сияла ярче солнца. Хотя поедание мертвецов, чтобы выжить в Курганах, определённо возглавляет список. Это ему не понравилось. По крайней мере, через некоторое время он научился разводить огонь без кремня. Приготовленная человечина на вкус была гораздо менее гнилой.       Иногда он действительно задаётся вопросом, что, во имя Ада, с ним не так, что он всё ещё может есть мясо. Он даже жаждет его - сочного вкуса тушёного поросёнка, насыщенного аромата жареной рыбы, удовлетворения от пережёвывания отборного куска говядины. Но потом он голодал так часто и так долго, что чувствует себя вечно голодным зверем. Бездонная яма в его животе, всасывающая всё хорошее, с чем он сталкивается.       Он тщательно обдумывает и помещает название Курганов «Мама» где-то на шестое место. Плюс-минус.       Правильно это или нет, но уверенность, которую ему даёт его притворство, — это нечто особенное.       А когда Вэй Усянь становится самоуверенным, он попадает в беду.              * * *       Вэй Усянь осознаёт, что у него поджимают сроки. Ему нужно будет снова отправиться в Безночный город меньше чем через год. Безопаснее быть отвергнутым у двери, чем игнорировать вызов главного заклинателя. Он не хочет, чтобы кто-то слишком близко подбирался к Илину, так скоро. Кровопролитие с Вэнями неизбежно, но на этот раз оно должно произойти на его условиях.       Усовершенствование печати занимает львиную долю его времени в первые месяцы. Он с нетерпением ждал таяния снега в этом году, мечтал о создании серии картин местной флоры и фауны на продажу. Все эти планы испаряются, как роса, с этой новой, насущной головоломкой, которую нужно решить. Он остаётся практически приклеенным к своим записям всю весну, поднимая глаза только для того, чтобы зайти вглубь Курганов, чтобы проверить, поэкспериментировать и собрать энергию обиды.       Ему это нравится.       Он забывает, что весна вообще есть. Хуамей прилетает, чтобы пристыдить его за кражу своего имени, и его песня не находит отклика, вместо того чтобы быть охотно скопированной. Трава вырастает хрустящими пучками и тут же приминается нетерпеливыми ногами. Цветы буйствуют. Это весна, а Вэй Усянь никак этого не замечает.       Работа поглощает каждую каплю его грозных запасов сосредоточенной изобретательности. Он должен относиться к этому как к созданию головоломки, которая открывается только тогда, когда её части складываются в уникальный узор, способный удерживать духовную энергию одного человека — его самого. Он забывает есть и спать, а измождённость его кожи застаёт его врасплох, когда он однажды купается в ручье. Но чистое удовольствие, которое он получает от этого, заставляет его нисколько не беспокоиться. У него будет достаточно времени, чтобы позаботиться о себе позже. Сейчас самое время творить магию.       Много магии.       Как он обнаруживает несколько недель спустя, ему нужны печати внутри печатей. Одиночная печать не может вместить всю сложность взаимосвязанных ударов, необходимых для сбора и фильтрации двух различных видов энергии.       Нет – ему нужна одна печать, чтобы собирать энергию обиды с Курганов, и вторая, чтобы собирать естественную духовную энергию окружающей среды с цветущей растительности вокруг.       Третья — печать, сотканная из нот «Очищения», вплетённых в радикалы, для очищения духовной энергии, опутанной энергией обиды.       Четвёртая, написанная его кровью, смешанной с пеплом из Курганов и чистой водой из ручья, чтобы связать печать с его духовными путями и позволить всей этой энергии течь, подобно великим рекам Юньмэна.       Пятая, крошечная и замысловатая, в самом центре лабиринта, обретающего форму под его кистью, - чтобы поддерживать постоянный поток энергии, когда она цепляется за края его золотого ядра и вращается. Вращается, как водяная мельница, выстилающая берега, пока сотканный водой шёлк не станет тонким и ярким с атласным блеском.       И затем, когда он думает, что он привёл весь беспорядок в порядок, это дестабилизирует и почти отправляет его в отклонение ци. И только уверенность в том, что он когда-то был нежитью, как и любой другой, кто выполз из Могильных курганов, и поэтому может сделать это снова, удерживает его в здравом уме достаточно долго, чтобы погасить печати и остановить поток энергии. Он проводит два дня в постели, дрожа и умоляя шицзе, которая не придёт, никогда, в этой жизни, а затем он спит ещё два дня. Когда он просыпается, то это его другая сестра, которую он вспоминает и тоскует по ней. И выражает ей мысленную благодарность, пока он достаёт свой запас лекарств и игл и продолжает приводить свои меридианы в порядок.       Поэтому добавляется шестая печать для стабильности. А затем седьмая, когда ему приходит в голову, что он может захотеть отключить соединение, когда он в Цишане, или на ночной охоте, или делает что-то ещё, что требует использования его золотого ядра. Это неудачный побочный эффект развития своего золотого ядра с той скоростью, которую он выбрал. Он просто не может делать с ним ничего другого, кроме как активно его развивать. В итоге он возвращается к талисманам для большинства своих магических нужд, но в остальном находит странную ностальгию в том, чтобы жить так, как будто он снова без золотого ядра.       На самом деле его привлекает уровень боли; он чувствует, что его лёгкие не могут набрать достаточно воздуха, а перед глазами всё расплывается по краям. Он просыпается среди ночи с иголками, вонзающимися под подошвы его ног или в другие столь же нежелательные места. Еда кажется немного невкусной, а голоса, раздающиеся в его голове, причиняют такую сильную, постоянную боль, что он рад, что живёт один, после того, как в третий раз содержимое его стола выпрыгивает из его рта и ударяется о стены, а его чашка разбивается вдребезги. Он даже начинает скучать по Тигриной Печати Преисподней, совсем немного. Это действительно было более чем полезно, чтобы заставить голоса замолчать, пока он не закончит уравновешивать метафизические уравнения и не будет уверен, что не взорвёт себя.       Семь печатей — это плохое число. Ужасно несчастливое. Поэтому последнюю печать, которую он добавляет, хотя она и не является необходимой, учитывая уже имеющиеся слои защиты, обеспечиваемые Курганами, предназначена для сокрытия и укрепления всей структуры взаимосвязанных путей, образуя потрясающую спираль, которая замыкается сама на себя и, подобно ткацкому кругу в сказках, создаёт богатства из отходов.       Когда оттенок зелени на деревьях становится глубже, а ветви тяжелеют от плодов, он готов. Восемь рядов, ровный ряд за ровным. Они выложены концентрическими кольцами, ромбами и звёздами — произведение искусства, равно как и чудо магии. Как только структура становится идеальной на бумаге, он проводит недели, кропотливо нанося его на кожу в виде татуировки прямо над своим золотым ядром. Татуировка такая маленькая и сложная, что он не может сделать её на глаз; в итоге ему приходится ждать две недели, пока он разрабатывает увеличительный талисман, чтобы сделать эту работу возможной.       К середине лета магия достигает своего апогея, и если он не может ходить совершенно безболезненно, то, по крайней мере, может дышать и терпеть.