Жизнь без сожалений

             Поначалу смешно, как усиливающийся всплеск её ярости доводит её до абсолютной грани вежливости. Доходит до того, что дядя Цзян начинает обедать в своём кабинете один, часто приглашая Вэй Усяня присоединиться к нему. Цзян Чэна приглашают присоединиться к ним всё реже и реже, пока госпожа Юй не вмешивается от имени своего сына, как ей всегда приходится. Затем Цзян Чэн садится за стол, жалко протыкая еду палочками для еды и глядя на Вэй Усяня так, будто он предпочёл бы вместо этого проткнуть его.       Поскольку в этой схватке между тремя взрослыми реальный двенадцатилетний мальчик не должен был быть разорван на части, Вэй Усянь прилагает все усилия, чтобы направить внимание дяди Цзяна на его наследника. Ему это удаётся лишь наполовину, потому что к тому времени его приглашают присоединиться к охоте старшие ученики. Глава Ордена участвует в них чаще, оставляя своего сына ещё более изолированным среди младших.       Вэй Усянь понимает, что крышка этого кипящего котла вот-вот сорвётся с места, когда гнев госпожи Юй начинает принимать облик поражения, когда её плечи начинают слегка опускаться, когда она встречается с ним взглядом. Она начинает отчаиваться — скоро, как он надеется, он закончит свою последнюю картину, и она позаботится о том, чтобы его больше никогда не приглашали.       Дядя Цзян подчинится её желаниям, как он всегда это делал. Как и должно быть, поскольку он женился на ней и имел от неё детей.       Вэй Усянь никогда не думал о том, чтобы влюбиться в кого-то тогда, потому что он знал, что не сможет предложить ему ту преданность, которую он заслуживает. Но теперь… теперь он свободен.       Однако он не может представить, что влюбится в кого-то, кроме Лань Чжаня. Но это неразрешимая проблема, и в данный момент она не входит в его список дел.       Что важно, так это помешать этому адскому зверю-таоте* сожрать Цзяна, мать его, Чэна одним махом, потому что этот маленький идиот улизнул на ночную охоту, и ему не следует находиться поблизости.       П.п: *Таоте (кит. трад. 饕餮, дословный перевод — «обжора») — пятый сын дракона, мифологическое чудовище, свирепое и прожорливое.       Чёрт возьми, этот негодяй снова умрёт на его посту, и что он потом будет делать?       В защиту маленького дурачка, даже главный ученик не знал, что они будут иметь дело с таоте, из всех невероятных вещей, которые могут появиться в Юньмэне. Откуда, чёрт возьми, он вообще взялся? Никто не видел ни одного десятилетиями! Он почти уверен, что этого не случалось в его прошлой жизни. Он бы знал, если бы дядя Цзян взял старших, чтобы исследовать яо и вернулся, сразив таоте, потому что буквально все бы знали. Вы не можете пережить драку с таоте и не стать знаменитым. Как только эти твари начинают есть, они уже не останавливаются.       И они едят всё.       Он с ужасом наблюдает, как огромная клыкастая голова зверя щёлкает по Янь Шихуну, отрывая ему ногу по бедро. Кровь фонтаном хлещет из раны, разбрызгивая её по всем челюстям и языку таоте, пока он хрустит костями и жадно набрасывается на обрубок. Янь-сюн слабо пытается спихнуть её с себя, но он умирает быстро и в то же время недостаточно быстро. Какого чёрта никто не отвлечёт зверя?       Он направляет огненный талисман под лапы таоте, чтобы сделать это сам, когда рядом с ним — впереди него — мелькает что-то маленькое, фиолетовое и золотое — этот чёртов маленький дурак. Что он делает? Что, чёрт возьми, он делает? Вэй Усянь прыгает вперёд быстрее, чем он двигался в обеих жизнях, чтобы вырвать Цзян Чэна из лап зверя, но он чёртовски далеко и будет слишком чертовски поздно… Он бросает талисман в бок таоте, но тот даже не вздрагивает, подкрадываясь, чтобы запереть Цзян Чэна между своими огромными когтистыми лапами. Вспышка света и… Это не может быть криком, уж точно ни один человек не способен издать такой звук… А затем он хватает Цзян Чэна за одну руку, а дядю Цзяна — за другую, и они как один тянут его назад, в то время как Мао Ливэй и ещё четверо старших наносят отчаянные удары в спину существа, оттягивая его от ребёнка и приближая к себе.       - Оставайся с ним! — кричит ему дядя Цзян, весь в пене и неистовстве, прежде чем снова броситься в бой.       Но таоте не так-то просто удержать. Его невозможно убить, его не удаётся одолеть, его даже не удаётся ранить каким-либо значимым образом. И он продолжает идти на Цзян Чэна.       Должно быть, в нём что-то есть… Он всего лишь ребёнок, как телом, так и душой, в отличие от всех остальных здесь. В нём есть что-то, что сводит таоте с ума от голода и отчаяния. Вэй Усянь чувствует энергию зверя и то, как он тянется к мальчику, тоскуя, желая и истекая слюной от невыносимого голода. Он хочет Цзян Чэна. Он хочет чего-то, что у него есть — чего-то сладкого, нежного, свежего и чистого на вкус, как ничто другое, кроме плоти младенцев. Он должен попробовать — просто попробовать, просто укусить, просто лизнуть, всего один раз, и он захочет всего остального. Он не остановится, пока не получит всё остальное.       Но тело Цзян Чэна, насколько Вэй Усянь может судить в темноте и хаосе, нетронуто. Он быстро проводит руками по всем конечностям мальчика, чтобы убедиться, и даже ни один палец не смещен, слава Гуаньинь за её милосердие.       Но милосердие само по себе не спасёт Цзян Чэна. Вэй Усянь быстро проверяет — остальная часть их группы занята зверем, но никто не продвигается ни на дюйм. Он оттаскивает бессознательного наследника Ордена с дороги и устанавливает щиты, которые ни один таоте не прорвёт нахрапом.       Затем он вступает в бой.       Четыре пустых талисмана — это всё, что ему нужно — четыре удерживающих талисмана, которые рассекают воздух и закрепляются вдоль основных направлений с каждой стороны зверя. Светящиеся линии силы соединяют талисманы, когда они фиксируются в нужном положении, вспыхивая духовной энергией, которой он предварительно наполнил талисманы, чтобы сформировать клетку.       Он знает, что это не продлится долго. Таоте слишком силён, с его бесконечным аппетитом. Никто на самом деле не знает, как появляется таоте. Есть истории о драконах, которые съели самих себя, и древних стражах, и так далее, и тому подобное. Невероятно редкий и древний таоте — одна из четырёх опасностей* — в самом деле, откуда, чёрт возьми, выполз этот?       П.п: *четыре опасности - это четыре злобных существа, которые существуют в китайской мифологии. Хундун (渾敦) - «хаотичный поток» - жёлтое крылатое существо хаоса с шестью ногами и без лица. Цюнци (窮奇) - «удручающе странный» - чудовищное существо, которое поедает людей. таову (檮杌) - «каменный пень» - безрассудное, упрямое существо с человеческим лицом, тигриными лапами, свиными клыками и хвост длиной восемнадцать футов. Таоте (饕餮) - «жадный обжора», прожорливый зверь.       Эту загадку предстоит разгадать после их победы.       Он подносит Чэньцин к губам. В энергии обиды, заполняющей таоте, нет песни — это просто пустая, бездонная дыра, которая впитает всё, с чем столкнётся, и никогда не будет чувствовать себя полной. Терзаемая каждое мгновение своего долгого существования, скованная голодом и лишённая всех частей, которые делают существо по-настоящему живым. Крик пустоты внутри него отражается в песне Чэньцин, которая представляет собой не столько музыку, сколько серию глубоких, нестройных ударов и щелчков, которые жутко разносятся среди деревьев.       На глазах у всех, потрясённых, таоте начинает распадаться.       Как бы глубока ни была яма внутри, она не так глубока, как то, что живёт внутри Курганов. Вэй Усянь цепляет её нити и направляет их в пустые талисманы, чтобы заменить всю эту духовную энергию, наполняя их силой таоте.       На это уходят долгие часы, песня для уничтожения и под ней ноты «Очищения», вставленные с интервалами, чтобы сформировать гармонию на заднем плане. Две песни, убить и очистить, которые Вэй Усянь соединяет вместе на лету, как взаимосвязанные части мозаики. Он делал это уже не раз с «Очищением» — так часто, на самом деле, что со всеми его улучшениями и модификациями песни, он действительно не должен больше называть её так.       Талисманы, в конце концов, начинают гореть, низким сине-чёрным пламенем, которое светится, как звёзды под тёмным пологом безлунной ночи. Он лихорадочно шевелит бровью, глядя на Мао-сюна, главного ученика, надеясь, что тот поймёт сообщение, иначе им всем конец.       Он понимает, благослови боги его разумную голову, и подходит близко, чтобы проткнуть левый рукав Вэй Усяня, изо всех сил стараясь не задеть его локоть и не нарушить мелодию. Стопка пустых талисманов находится прямо там, спереди, и Мао-сюн ставит четыре из них на место как раз в тот момент, когда первый комплект полностью сгорает, оставляя после себя небольшие участки обугленной травы.       Однако главный ученик не отходит от него, видимо, предположив, что талисманы придётся постоянно заменять. Вэй Усянь начинает видеть недостатки духовного оружия, для правильного использования которого требуются две руки. Небольшой, облегчённый уголок его разума цепляется за эту новую идею и немедленно начинает разбивать её на составные части. Так работает его мозг — всегда что-то происходит сзади, что-то практичное и необходимое, чтобы помочь ему помнить, что небо - вверху, а земля - внизу, даже если кажется, что весь мир перевернулся с ног на голову.       Вэй Усянь играет до тех пор, пока рассвет не проливается красным на горизонте, под стать крови, капающей из уголка его рта. Татуировка на его даньтяне кажется ледяной и воспалённой одновременно, но сегодня она отлично держится, удерживая внешний поток духовной энергии в подвешенном состоянии, пока охота продолжается.       Но потом всё кончено. Всё кончено.       В конце концов, единственное, что осталось, это разлагающийся остов, и последние четыре талисмана горят с таким жаром, что Мао-сюн приказывает паре старших учеников остаться и очистить территорию после того, как они сгорят. За ним дядя Цзян, спотыкаясь, идёт вперёд и подбирает своего сына.       Вэй Усянь, стоя в двух футах от него, видит тот самый момент, когда мужчина поднимает запястье сына и пытается передать мальчику свою ци.       Пытается.       Неудача.              * * *       Последствия — катастрофа.       Вэй Усянь чувствует себя так, будто движется сквозь ил, полуслепой и глухой ко всему, способный видеть только лицо мальчика, который всегда мечтал о светлом будущем.       Этого не должно было случиться.       У Усяня был план. Всё шло хорошо. Всё было хорошо. Вэнь Чжулю должен был умереть задолго до того, как у него появился шанс уничтожить ядро Цзян Чэна. Вэнь Чжулю был единственным, кто когда-либо мог угрожать этому драгоценному, золотисто-яркому ядру.       Этого не должно было случиться.       Откуда, чёрт возьми, взялся этот таоте? Какого хрена он должен был съесть золотое ядро Цзян Чэна?!       Он снова наклоняется и его яростно рвёт. Он чувствует себя отвратительно, месиво из слёз, соплей и желчной рвоты. В настоящее время его ласкают, хлопают и успокаивают Мао-сюн и Янь-сюн, чьи белые, измождённые лица отмечают катастрофу, поразившую их Орден.       - Он должен уйти! Я хочу, чтобы он ушёл, слышишь меня, Фэнмянь? Я не сверну ему глотку, разве этого не достаточно для тебя, жалкий неудачник-мужчина! Неудачник-отец! Как ты смеешь! - кричит госпожа Юй где-то за дверью, где Цзян Чэн лежит неподвижный и бледный, пока целители лихорадочно работают над ним.       «Да, — думает Вэй Усянь, пытаясь дышать сквозь царапающий ужас и слизь, забивающую горло. — Да, мне здесь не место. Отпусти меня».       В его прошлой жизни не было ни одного таоте. Он никогда не слышал о них в Юньмэне или где-либо ещё в цзянху. Если бы какая-то секта успешно выследила и уничтожила одного, они бы вещали об этом по всему миру совершенствования на развевающихся знаменах. Были бы парады, церемонии очищения и рыночные фестивали.       Когда он тогда восстановил ядро Цзян Чэна, действительно ли он нарушил какой-то закон реальности настолько сильно, что тот требует за это расплаты даже сейчас, когда время отмотано назад?       Или судьба Цзян Чэна всегда была такова, что он терял единственную цель в своей жизни?       Он не знает.       Он чувствует себя маленьким и беспомощным, снова семнадцатилетним ребёнком, который однажды возвращается домой после стрельбы по воздушным змеям на краю света. Он должен встать. Он должен исправить это. Как-то. Так, как он должен исправить всё. Разве не в этом весь смысл этой второй жизни, которая ему дарована?       Даровали ли ему это боги как благословение или это божественное наказание?       И за что именно?       Он не тот, кто действительно страдает здесь. Цзян Чэн ещё младенец, ему почти три года! Он даже не сделал ничего, чтобы вызвать такое несчастье… Пока нет. Не в этой жизни. И Вэй Усянь должен был сделать так, чтобы ему никогда не пришлось этого делать.       Он потерян. Они все потеряны, и мир вообще не имеет смысла.       Где-то за дверью Цзян Фэнмянь тихим, сердитым голосом призывает жену образумиться.       - Он спас нашего сына, Цзыюань, — слышит Вэй Усянь. — А я нет!       Он хочет ворваться туда и наорать на них. Я, блядь, его не спас, он теперь обречён, как и раньше, и, может быть, если бы вы, двое бесполезных подобий родителей, уделяли ему больше внимания, чем себе, он бы не пытался заслужить вашу любовь таким образом!       Он держит рот закрытым, и ноги у него всё равно не работают. Он не имеет права говорить в этом доме сегодня вечером.       - Мой сын, — шипит госпожа Юй с такой сильной злобой, что даже Мао-сюн отшатывается в шоке.       Его руки сжимают Вэй Усяня, который сейчас чрезвычайно благодарен за поддержку. Мао-сюн всегда был добр к нему, утешал его после жесткой порки, присматривал за ним и младшими, как и должен старший брат Ордена. Он чувствует, что снова может безопасно стать ребёнком на некоторое время, пока он защищён между сильными телами старших учеников, загоняющих его в человеческий кокон.       - Моя госпожа…       - Мой сын, Цзян Фэнмянь. Он мой сын, потому что я единственная, кого волнует, что с ним станется. А ты! Иди, выкопай труп этой шлюхи и положи его в постель, если ты так сильно хочешь сына от её чресл!       - Цзыюань!       - Я остригу волосы*, ты жалкий, неверный ублюдок. Я остригу волосы, заберу сына и уйду, слышишь?       П.П: *В Китае коротко острижённые волосы у женщины означает, что либо она не желает повторно выходить замуж, либо посвящает себя памяти ушедшего супруга.       Мир замирает на один ужасный, пронзительно-тихий момент.       Затем зрение, звук и цвет возвращаются к нему с грохотом тарелок, и его снова рвёт через сухое, першащее горло. Он чувствует, как мясистый комок костяшек и мозолей мягко колотит между его плечами — Янь-сюн, вероятно. Он не осмеливается поднять глаза, чтобы увидеть их лица. Он может представить, что должно быть на его лице.       Цзян Фэнмянь, наконец, заговаривает, достаточно холодно, чтобы заморозить озеро.       - Ты можешь отрезать всё, что пожелаешь, моя госпожа, и вернуться в свой Орден, но мой наследник останется со мной.       Госпожа Юй ахает, делая тихий болезненный вдох.       Дверь открывается с мягким скольжением и щелчком полированного дерева в изношенных пазах. Шаги, а затем…       - Вэй Ин. Прости меня.       Он так сильно трясёт головой, что едва не ударяет себя волосами как хлыстом. За что дядя Цзян извиняется перед ним? Он должен ползать у ног госпожи Юй после того, чем она ему угрожала.       Пожалуйста, он должен уже выгнать Вэй Усяня.       - Тебе нужно идти.       Ах, наконец-то мы дошли до этого, как и было задумано.       - Ливэй, отведи его обратно в его комнату. Убедись, что он поест и поспит. У младших целителей должно быть что-то для него.       - Надеюсь, и для нас тоже, — бормочет себе под нос Ян-сюн, пока двое мужчин ведут его по коридорам, практически удерживая его вес. - Бедный ребёнок пережил сильный шок, и неудивительно.       Они заталкивают его в ванну, а затем в постель с расторопностью мужчин, привыкших заботиться об ордах детей, и он так благодарен за это, что позволяет им уговорить себя выпить снотворное и сделать несколько глотков бульона, чтобы успокоить желудок.       Он спит без сновидений.              * * *       Дядя Цзян ждёт его у ворот. Ещё так рано, что он, должно быть, так и не ложился спать. Госпожа Юй всё ещё с целителями.       - Он проснулся? — шепчет Вэй Усянь в сторону сапог мужчины.       Наступает долгое молчание.       - Я провожу тебя, — всё, что говорит Цзян Фэнмянь. - Но сначала пойдём.       Затем он поворачивается и идёт на территорию Ордена, оставляя Вэй Усяня бежать за ним. Он отводит Вэй Усяня в кузницу, где Дэн Цицян выковал несколько поколений мечей для учеников Цзян.       «Нет, — думает Вэй Усянь. — Не так».       Безымянный меч сверкает в серебристом свете рассвета, как далёкая звезда. Он поёт Вэй Усяню песню тоски, - о тебе, о нём, о них и об учителе.       - Я думал, раз ты не пользуешься мечом Чанцзэ, я дам тебе другой. Трудно выжить в этом мире, будучи заклинателем, без достойного меча, — говорит Цзян Фэнмянь.       Вэй Усянь смотрит на него, онемев от отрицания и отчаянной тоски.       - Я этого не заслуживаю, — наконец выдавливает он из себя, впервые встретившись взглядом с главой Ордена.       Цзян Фэнмянь выглядит так, будто за одну ночь постарел на двадцать лет. В его измождённых глазах бесконечная скорбь, но нет вины.       - Ты убил таоте, чтобы спасти моего сына. Мой сын… и меня тоже. Ты заслужил это. Я говорю, что ты заслужил это, как человек, который обязан тебе жизнью своего сына. Возьми это в счёт моего долга, если ты не можешь принять это иначе.       Он ничего не говорит. Что он может сказать теперь, когда в него бросают такие слова?       Долги, обязательства, вечное сведение счётов.       Какого хрена эта семья не может думать ни о чём другом? Почему они должны всё взвешивать и мерить по тому, что причитается и что должно быть взято?       - Меч заклинателя не должен быть безымянным, — подсказывает Цзян Фэнмянь, продолжая прищуриваться.       Назовите это как угодно, говорится в сценарии.       Называйте это как хотите, мне всё равно, хочет он сказать.       Суйбянь.       Но момент неподходящий, время проклято, и подарок теперь — сделка.       Он не может думать. Он хочет выбраться отсюда.       - Я не могу думать! — выпаливает он громко и внезапно. Цзян Фэнмянь вздрогнул и отступил на шаг. - Я имею в виду, я не могу... после всего, что произошло, у меня нет имени. Может быть... может быть, лучше, чтобы у этого меча не было имени.       - Вэй Ин, — говорит мужчина, и его голос звучит так по-отечески, что Вэй Усяню хочется вырвать себе барабанные перепонки.       - У меня ничего нет, — повторяет он. - Вы решайте.       - Ну ладно. Если у тебя ничего нет.       На губах главы Ордена появляется странная усмешка. Он исчезает в кузнице, и Вэй Усянь заглушает тихое бормотание, перекрывающее звук мехов. Он долго смотрит на всё, что находится в поле его зрения. Как только он уйдёт, он больше не вернётся. Ради Цзян Чэна… Ради достоинства госпожи Юй… Ради его собственного рассудка.       Он вдыхает запах деревянных балок, отполированных лимонным маслом, и пикантно-пряные запахи завтрака, долетающие из кухни. Это запах, присущий только Пристани Лотоса. Ни одно другое место, где он был, не использовало лимонное масло для полировки дерева, и не было точного сочетания острых перцев, которое означает, что сегодня на кухне Цзян Яньли.       Она, должно быть, вышла из комнаты больного, чтобы приготовить завтрак для своих родителей. Её семья в глубоком горе, поэтому, конечно, она будет готовить для них и следить за тем, чтобы они не страдали на голодный желудок.       Грохот чего-то металлического возвещает о появлении Цзян Фэнмяня за мгновение до того, как человек появляется изнутри. Что-то блестит вдоль одной стороны полированных чёрных ножен — имя.       Он рефлекторно тянется, чтобы взять его, прежде чем осознаёт, что делают его руки, но к тому времени уже слишком поздно.       Суйбянь.       Нет.       Иероглифы менее сложные, с меньшим количеством штрихов. Значит, не Суйбянь.       Он делает глубокий вдох, чтобы подбодрить себя, а затем смотрит.       У Е*.       П.п: *У Е (無也) – ничего, не иметь ничего.       Вырывающийся смех хриплый и шокирующий, плохо вписывающийся в разбитое настроение этого утра. Но на короткий миг дядя Цзян усмехается в ответ, дружелюбно и ласково, прежде чем горе снова оседает на его лице.       - Мне жаль, — запинаясь, произносит Вэй Усянь, ужасно стыдясь за себя, но глава Ордена отмахивается.       - Нет, смех полезен для тебя. Ты слишком молод, чтобы носить такое лицо, А-Сянь. Позволь нам, старшим, нести твою печаль, ладно?       - Я…       Вэй Усянь отводит взгляд.       - Этот меч… Я думаю, ты понимаешь, что это будет мой последний подарок тебе. Используй его, чтобы почтить память своих родителей.       Наступает ещё одна долгая минута молчания, а затем Цзян Фэнмянь без дальнейших церемоний ведёт его обратно к воротам.       - Живи счастливо, Вэй Ин.       - Я сделаю это, — обещает он и падает на колени, чтобы исполнить полный поклон.       Когда он поднимает голову после последнего поклона, ворота уже закрыты, и он остаётся один.              * * *       Вэй Усянь возвращается домой с Чэньцин на поясе и У Е в руках.       Больше нет причин бегать и тратить своё время, когда он об этом думает. Нет причин бегать до изнеможения, бегая вверх и вниз по цзянху, убивая монстров, когда самые отвратительные вещи происходят внутри цивилизованных стен.       Он просто хочет спасти этих людей и покончить с этим.       Он будет развивать своё золотое ядро, он спасёт всех, а затем он повернёт в противоположном направлении и пойдёт, пока не достигнет края света. И он найдёт ферму или сам её построит, и там он останется.       Если бы он уделил больше времени решению своих проблем совершенствования, а не игре в барда, он, возможно, смог бы действовать быстрее.       Он не знает, кто на этот раз ответственен за разрушение ядра Цзян Чэна. Он думает, что это все они – каждый несёт равную долю греха.       Все они, включая его самого, высокомерные, лживые дураки. Всегда, всегда оказывались неподготовленными.       Если бы он только мог действовать быстрее. Если бы… Если бы, как и всё остальное в его жизни.       В его первой жизни разрушение ядра Цзян Чэна было истинным началом конца, для него лично. Это одно событие, которое было просто очередным травматическим военным опытом для Цзян Чэна, в конечном итоге отняло у Вэй Усяня всё.       Так что он чертовски напуган.       Он не хочет туда возвращаться.       И ему это не нужно, не так ли? Не тогда, когда у него есть настоящая, реальная работа здесь, в Могильных курганах? Когда ему нужно вырастить в своём теле золотое ядро, настолько мощное, чтобы оно позволило ему сравниться с Вэнь Жоханем – и победить его.       В Юньмэне лежит больной мальчик, который отдал бы всё за этот шанс. Этот странный и прекрасный шанс, который Вэй Усянь выработал для себя сам – и, как и всё остальное драгоценное в его жизни, не оценил по достоинству, пока не стало слишком поздно.       Для Цзян Чэна уже слишком поздно. Цзян Чэн, который снова потерял невозвратимое, только чтобы произвести впечатление на своих глупых, самовлюбленных родителей.       В конце концов, это всё, к чему всё сводится. Он и его брат никогда не были такими разными, кажется. Они оба сироты, хотя у одного из них ещё есть живая семья.       Он больше ничего не потеряет, клянётся Вэй Усянь. Даже если ему суждено прожить всего шестьдесят лет, он проживёт их все.       Но чтобы это произошло, Вэй Усянь должен немедленно вернуться к работе.              * * *       На следующее утро он играет песню на своей флейте и идёт вглубь Курганов, чтобы активировать все свои печати одновременно.       Днём позже барьер возводится, изолируя обширное засушливое пространство от всех и вся.       На следующий день Вэй Усянь, чьё золотое ядро гудит и вращается так быстро, что ему приходится либо оставаться на месте, либо распадаться на тысячу маленьких фрагментов силы, становится на колени в центре своей хижины, где ему теперь суждено жить столько времени, сколько потребуется, чтобы его золотое ядро выросло.       Здесь он и останется, с себе подобными. Пока его не выпустят, или он сам не будет готов уйти.       Перед ним лежит пара грубых табличек, вырезанных из того же чёрного бамбука, который он когда-то использовал для изготовления Чэньцин.       «Вэй Чанцзэ», говорит одна из них.       «Цзансэ Саньжэнь», — говорит другая.       - Мама. Отец. – Вэй Усянь останавливается. Нервно сглатывает. - Это я, Вэй Ин.