Жизнь без сожалений

             Краткое содержание:       Проблемы роста и сорванные планы.              В нежном возрасте тринадцати лет Лань Ванцзи внимательно и пристально смотрит на валун, на котором расписаны три тысячи правил, контролирующих то, как он ходит, ест, спит, говорит, дышит, сидит, - и решает, что так просто не годится.       Не прошло и ке*, как стена правил превратилась в пыль, и дядя кричит на него о том, что-с-ним-не-так (и много чего), о чём-он-думал (что это было вопиющее злоупотребление совершенно нормальным валуном) и так далее и тому подобное.       П.П: *ке - единица времени, равная одной сотой суток, то есть четырнадцати минутам и двадцати четырём секундам       - Чепуха, — вот что он на самом деле говорит, и этого, в сочетании с его откровенным бесстыдством, достаточно, чтобы довести его дядю до настоящего апоплексического удара.       - Ты не можешь понять! Ты не знаешь…! Тебе тринадцать лет! – визжит дядя, преодолевая новые звуковые барьеры.       - И всё же, — отвечает Лань Ванцзи, невозмутимо — ну, монотонно.       Его дядя, однако, прекрасно знает, что над ним издеваются. Это инстинкт убийцы человека, который ежедневно имеет дело с выходками нескольких десятков подростков.       «И всё же» висит между ними, неловкое и уродливое признание того, что Лань Ванцзи может – по всей вероятности – осквернить руководящие принципы их Ордена и остаться безнаказанным. Он слишком молод – и слишком, слишком драгоценен – чтобы быть наказанным в соответствии с тяжестью его преступлений.       Если их вообще можно назвать преступлениями. Лань Ванцзи смотрит на лица старейшин, собравшихся, чтобы стать свидетелями последствий его акта мятежа, а также на то, как Лань Цижэнь теряет рассудок и достоинство на публике. В глазах молодых старейшин, тех, кого возвысили так недавно, что у них даже не видно седины в волосах и морщин на лицах, есть догадка.       Такое предположение означает раскол.       Хорошо.       Его намерение выполнено. Семена раздора, которые он посеял сегодня, дали корни давным-давно. Они только ждали плодородной почвы, в которую их закопают, чтобы они могли прорасти. То, что Орден сейчас вносит в официальные записи, для него не имеет значения. Записи, он знает, это вопрос того, чьё влияние имеет наибольшее значение в этот конкретный день, в этот час.       Ему придётся следить за теми, кто признаёт истинность своих убеждений. Истина, как Ванцзи узнал на горьком опыте, имеет столько же лиц, сколько есть мужчин и женщин, чтобы её говорить. Единственное, что имеет значение, — это его правда, и это драгоценная, опасная тайна, которую он носит близко к своей душе.       Это нервирует, что в тринадцать лет ему сходят с рук выходки, которые дважды сделали бы его калекой на всю жизнь, а то и вовсе казнили бы, когда ему было в два раза больше. Ему нечего сказать, поэтому он покрывает своё существо нервирующей неподвижностью, которую он перенёс из другой жизни, и просто впитывает образы и звуки кастрированной ярости дяди.       Потому что, в самом деле, какое право имеет дядя… Какое право имеет кто-либо из старейшин теперь кричать о святости этих правил?       Простой и неопровержимый факт таков: стену сломать невозможно.       Правила Гусу Лань не могут быть нарушены. Это одна из тех народных сказок, которые циркулируют в цзянху, о том, какие ужасные вещи случаются с теми, кто нарушает правила Гусу Лань. О том, что правила не могут быть нарушены.       Только Вэй Ин усомнился в том, что нельзя:       - Почему бы и нет, Лань Чжань? — рассмеялся он. - Разве на твоей драгоценной стене нет правила, касающегося семантики?       Предоставьте Вэй Ину возможность задать все правильные вопросы и ни на волосок не приближаться к правильному ответу.       Правила могут быть нарушены – и тогда наступят соответствующие последствия – но стена, на которой они начертаны, является фундаментом, на котором был основан Гусу Лань. Это то, на чём они строили и вокруг чего росли. Даже если их Орден падёт, пока их клан стоит, так же будет стоять и этот камень.       Вэнь Сюй пытался сломать его, чтобы унизить их после того, как он уже победил их, целую жизнь назад. Он потерпел неудачу и сломал ногу Лань Ванцзи, чтобы компенсировать себе разочарование.       Лань Ванцзи сегодня достиг невозможного.       Он чувствует яростный укол радости от того, что сделал то, что сделал бы Вэй Ин. От того, что он жил в соответствии с девизом Вэй Ина.       Укол несправедливости, обид, оставленных без внимания, ранит глубже и более жестоко, чем радость. Вэй Ин тоже достиг невозможного — один раз, два, много раз, и каждый раз он дорого платил.       Он пережил всё, что сделали с ним Вэнь Чао и Вэнь Чжулю, и обрёл новый источник силы, чтобы отомстить.       Он вёл войну без меча и выиграл её для них.       Он убил больше Вэней, чем любой другой заклинатель, и пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти последнего из них.       Вэй Ин каждый раз поступал правильно, но в результате его ждала лишь ужасная, неоплаканная смерть.       Лань Ванцзи всего лишь одалживает труп, чтобы воскресить душу*. Сегодня он поступает правильно, и ему это сойдет с рук.       П.п:*одолжить труп, чтобы воскресить душу (借屍還魂) - это китайская идиома, которая означает возрождение чего-то старого или забытого под новой формой. Это может быть идея, проект, традиция или даже человек, который "возвращается к жизни" в новом обличье.       Некоторые старейшины позволят ему уйти от ответственности только потому, что считают, что если бы он действительно совершил преступление, боги сразили бы его в тот же момент. Некоторые другие позволят ему уйти от ответственности, потому что ему тринадцать лет, и он не должен был сломать стену, если бы ему не было суждено это сделать. А другие позволят ему уйти от ответственности, потому что они молоды и сами изнывают под тяжестью трёх тысяч правил. Будут даже те, кто желает, чтобы его приговорили к смерти за то, что он сделал, но удержат свою руку из страха перед тем, чем — или кем — он является. А затем те, кто будет ненавидеть его, но поддержит его просто для того, чтобы вырвать власть у его дяди, который держит Орден вместе тонкими нитями конформизма и жесткости и который растягивает их до тех пор, пока они не будут готовы лопнуть.       Каковы бы ни были чьи-либо причины, Лань Ванцзи избежит наказания, потому что он достиг невозможного и совершил немыслимое — так же, как и Вэй Ин.       Они будут обсуждать, размышлять и приходить в отчаяние, какой тринадцатилетний подросток способен достичь невозможного — точно так же, как они когда-то говорили о Вэй Ине.       И они назовут это судьбой, или пророчеством, или чем-то ещё, чтобы привести его действия в соответствие с реальностью, просто потому, что его преступление было совершено силой золотого ядра, а не силой мёртвых.       Старейшины – в основном – старые, и они выглядят таковыми: заурядные отговорки для заклинателей, которые цепляются за свои драгоценные правила, потому что это буквально единственное, что даёт им повод чувствовать себя выше остальных членов цзянху.       Что они могут сказать ребёнку, который олицетворяет их единственную реальную надежду на истинное величие – на истинное бессмертие?       С каким лицом?       Посмотрите на дядю, весь красный и опухший, брызжет кислой слюной во все стороны, брызжет слюной и визжит. Такой элегантный. Лань Ванцзи чувствует краткий всплеск подлого веселья за счёт своего дяди, затем заглушает и какофонию, и человека, производящего её из своего ментального звукового ландшафта. Он снова переключает своё внимание на кучу каменной пыли и осколков, которые когда-то были тремя тысячами непоколебимых, нерушимых правил. За сокрушительной болью и гордостью за Вэй Ина, за Вэй Ина, за Вэй Ина… он чувствует только глубокое удовлетворение от хорошо выполненной работы.       В целом, заключает Лань Ванцзи, это второе детство проходит просто замечательно.              * * *       Всё начинается так: с небольшого побега из тюрьмы.       На третий год смерти Вэй Ина, в последний год заключения Лань Ванцзи, хотя тогда он об этом не знал.       Он даже не знает наверняка, сколько времени прошло на самом деле. Об этом ему сообщат намного, намного позже. Он потерял так много дней в дымке теней и криков, никогда не уверенный, исходят ли голоса, которые он слышит, из уст тех, кого защищал Вэй Ин, или это его собственный голос, плачущий по тому, кому он не имеет права рыдать. Он потерял ещё больше ночей, дрожа, как испуганный кролик, в тёмных глубинах своего разума. Его тело было парализовано обжигающей агонией плетей, врезавшихся в его спину и плечи до костей.       Его сердце и тело болели так сильно и так долго, что он никогда не может быть уверен, когда он начал терять чувствительность к боли. Когда боль начала ощущаться как ничто…?       У него нет ответов. Он никогда не узнает.       Он только знает, что это, так или иначе, ещё хуже.       Боль была его постоянным спутником, ощутимой и легко ощущаемой; так легко утонуть и увязнуть в ней. В боли он мог быть свиньёй, валяющейся в грязи, и не заботиться ни о чём, кроме как валяться. Иметь пропасть в своём существе, где боль наполняла его и привязывала к жизни. Хуже, чем однажды потерять Вэй Ина. Теперь он больше не может чувствовать потерю. Он вообще ничего не может чувствовать.       Он снова потерял Вэй Ина.       Он потерял себя… Он не знает, кем ему быть, без Вэй Ина, живого, драгоценного и самого дорогого, – он не хочет быть.       Так что время продолжает идти, а он этого не замечает.       Однако кто-то другой замечает это. Кто-то, кто заботится о нём настолько, что не может отпустить его с миром. Или кто-то, кто заботится о своей совести настолько, что не хочет, чтобы он ушёл.       Лань Сичэнь приводит к нему А-Юаня, надеясь, что ребёнок разбудит его и заставит жить. Лань Сичэнь надеется, что ребёнок заставит его заботиться.       Заставит его простить.       Это переговоры со взятым в плен заложником, — послание громкое и ясное: у меня твой сын, так что прости мне мои преступления.       Лань Ванцзи проиграл эту войну ещё до того, как успел к ней подготовиться.       Он потерял его, когда потерял Вэй Ина. Нет, он потерял его, когда продолжал лаять на Вэй Ина, вернись в Гусу, вернись в Гусу, когда он должен был просить, умолять на коленях… Позволь мне пойти с тобой.       Он заблудился, даже имея три тысячи правил, которые направляли его. Он заблудился из-за трёх тысяч правил, волоча ноги туда-сюда, замыкая свои шаги обратно на себя, пока не пошёл по тропе лабиринта и не оказался в тупике. Выхода нет, и чудовище…       Чудовище не съело его. Оно отправилось на поиски Вэй Ина, людей Вэй Ина.       Теперь оно здесь, в доме Лань Ванцзи. Оно пришло за сыном Вэй Ина.       А Лань Ванцзи — побеждённый человек. Он не может победить его.       Изуродованный, опозоренный, он не в состоянии бороться, не потеряв полного доступа к ребёнку. Поэтому он продолжает терять то немногое, на что надеялся. Его лишают прав, одного за другим, и он позволяет этому случиться, просто чтобы не потерять единственное, что имеет значение. Единственное, что имеет значение, — чтобы они позволили ему продолжать видеться с А-Юанем каким-то образом, любым способом.       Таким образом, его дядя приказывает А-Юаню не называть его отцом, и его брат передаёт это послание.       Таким образом, его дядя приказывает, чтобы А-Юань не виделся с ним чаще одного раза в месяц во время его заключения, а его брат передаёт это послание.       Таким образом, его дядя приказывает, чтобы А-Юань не жил с ним в цзиньши, а его брат передаёт ему это послание.       Так оно и есть, так оно и есть, так оно и есть — глава его клана отдаёт приказы, а глава его Ордена их исполняет.       Они не оставляют ему ни возможности куда-то пойти, ни возможности к кому-то обратиться.       Они даже не позволяют ему забрать сына.       Он потерпел неудачу. Он потерпел неудачу… Или они сделали его неудачником? Он не может победить их, поэтому он проигрывает и проигрывает. И какой мужчина не возненавидит тех, кто завладел его добычей?       А-Юань принадлежит ему, и они даже не позволяют Лань Ванцзи встречаться с ним без присмотра.       Итак, вот как это начинается: с небольшого побега из тюрьмы. Небольшое пронырство посреди ночи, потому что Лань Ванцзи делает своим личным актом революции пробираться в комнату А-Юаня каждую ночь и оставлять поцелуй на ночь на его лбу, над лентой, которую только Лань Ванцзи имеет право трогать, и сказку на ночь в его маленьких ушках.       Это его маленький мальчик. Его ребёнок. Вэй Ина — и его.       Он должен жить с Лань Ванцзи, который подарит ему любовь двух отцов, который не позволит памяти Вэй Ина умереть вместе с лихорадкой, который воспитает этого ребёнка с добротой и заботой и такой, такой, такой любовью. Со всей любовью мира.       Но вместо этого его брат предъявил права на А-Юаня, и у него даже не хватило порядочности сделать это как отцу. Всего лишь сирота войны. Всего лишь подопечный. Иждивенец, со множеством обязанностей и малым количеством прав.       Его брат достаточно добр к детям, но Лань Ванцзи не доверяет ему, чтобы он мог дать А-Юаню любовь, когда тот уже разлучил малыша с двумя родителями, и даже отказывается позволять А-Юаню называть себя дядей.       Нет. Любовь он приберегает для себя, подкрепляя долгие часы между разрешёнными встречами с сыном — подопечным, рявкнет его дядя, если услышит, — всей любовью, которую он испытывает к мальчику, а затем тратит столько же часов, удваивая её, потому что ему приходится нести и долю Вэй Ина.       А-Юань должен быть любим настолько, чтобы у него было двое родителей. Это правило в сердце Лань Ванцзи, даже если оно никогда не будет начертано на стене.       А-Юань любим настолько, как будто у него двое родителей, но что хорошего в чувстве любви, которое Лань Ванцзи не способен выразить?       Этого не будет вообще. А-Юань должен знать, вне всяких сомнений и всех едких увещеваний их семьи, что Лань Ванцзи любит его. Любит его больше всех, любит его лучше всех, в мире, который оставил их обоих холодными и одинокими.       Отсюда и шныряние в нерабочее время, когда, на самом деле, он почти уверен, что рано или поздно его поймают. Он готов к наказанию — они уже искалечили его, какая разница, если они будут бить его ещё больше? Его брат хочет, чтобы он был жив, по какой-то причине, и его брат знает, что Лань Ванцзи не переживёт ещё одну порку, если они ограничат его от А-Юаня больше, чем уже ограничили.       Он умрёт, если они полностью заберут у него А-Юаня. Он не поправится – он выберет смерть. Он ясно дал это понять своей семье.       Чего он не ожидает, так это то, что будет ловить сам. Это ответственность, которой он больше не обладает — он даже не хочет.       Но зачем Цзинь Гуанъяо библиотека посреди ночи, если Лань Сичэнь отдаст ему сокровищницу, если он попросит её средь бела дня?       Очевидный ответ — это тот, который Лань Ванцзи меньше всего хотел бы, чтобы был правдой. Он не может с уверенностью сказать, какова точная природа отношений его брата с Цзинь Гуанъяо. Он знает, что Лань Сичэнь и Не Минцзюэ близки. Не Минцзюэ и его брат вместе посещали лекции, но Лань Ванцзи не знает, значили ли они когда-либо друг для друга что-то большее, чем близкие друзья. Хотя сюнчжан и свободен в своих улыбках, он склонен держать свои эмоции близко к груди.       И в том же духе Лань Ванцзи не знает, являются ли его брат и Цзинь Гуанъяо любовниками или просто… очень близкими друзьями. Настолько близкими, что сюнчжан создал побратимство, чтобы поднять положение мужчины в жизни, хотя Не Минцзюэ этого не хотел. Настолько близкими, что сюнчжан предпочёл поверить ему, а не словам всех остальных, включая Лань Ванцзи, хотя он знал, что его младший брат никогда, никогда, никогда не лгал. Настолько близкими, что Цзинь Гуанъяо обладал от руки написанным знаком на вход в их дом, беспрепятственным и не подлежащим сомнению.       Настолько близко, что Цзинь Гуанъяо, возможно, возвращался с любовного свидания?       Где же тогда сюнчжан? Почему он не со своим возлюбленным — если они любовники?       И зачем понадобилось устраивать свидание в библиотеке, где ночной патруль мог бы легко поймать их благоухающими, позорящими себя, несмотря на существование Цинь Су? Зачем, когда Цзинь Гуанъяо мог бы просто остаться допоздна в ханьши с сюнчжаном, где они могли бы делать всё, что захотят, и их уединение не подвергалось бы угрозам и не потревожилось бы?       Некоторое время Лань Ванцзи серьёзно размышляет, не связано ли это с сексом. Не то чтобы он так уж много знал о сексе, за исключением того, что ему рассказали конфискованные стопки порно с прошлых лекций. Он нашёл их спрятанными в заброшенном углу библиотеки и рылся в книгах с горящим лицом, как какой-то негодяй. Порно, в конце концов, оставило его скорее озадаченным, чем хорошо информированным. Он не уверен, что некоторые из этих поз возможны для человеческого тела… чтобы так согнуться.       Тем не менее, в течение одной мучительной, ужасно смущающей недели он размышляет о состоянии девственности своего брата и его возможной тяге к публичному сексу, что приводит его к необходимости противостоять собственным фантазиям о том, чтобы прижать Вэй Ина к полу в библиотеке. И в других местах, где кто-то может их застать, и…       …и тот поцелуй, тот глупый, украденный, незаконный, неконтролируемый поцелуй, который он навязал Вэй Ину… И Вэй Ину было всё равно, потому что он был экспертом в поцелуях с людьми. Целовал людей слева, справа и в центре, потому что он был именно таким, чтобы его можно было поцеловать. Разве он не хвастался тем, как он привык к лёгкой привязанности и восхищению?       Кто бы не хотел поцеловать Вэй Ина, если бы Вэй Ин предложил? Лань Ванцзи сделал это, даже без предложения. Он опозорил себя этим единственным поцелуем и будет жить с этим до конца своей жизни. Потому что он не хотел никого, кроме Вэй Ина, а Вэй Ин…       Зачем Вэй Ину он? У Вэй Ина были десятки вариантов. Весь цзянху на выбор. Он сам сказал Лань Ванцзи.       Лань Ванцзи не знает, как хотеть кого-то ещё. Он всегда был яростным собственником в своей любви. Он отдаёт её всю, когда отдаёт, и он слишком привык терять людей, которых любит, чтобы отдавать её свободно. Он никогда даже не рассматривал любовь или товарищество как возможности в своей жизни до Вэй Ина. Такое чувство, что его жизнь началась и закончилась с Вэй Ином… И он не может представить, как опозорит глубину своих чувств, пытаясь направить их куда-то ещё.       Могли бы вы быть чьей-то родственной душой, если бы вы были способны любить кого-то ещё? Он часто думает об этом, в течение той недели.       Он знает, что некоторые люди созданы такими. Но сам он определённо не такой. И поэтому он не может разглядеть истинную форму того, что скрыто под туманными тенями отношений его брата. Лани, которые любят, как правило, любят один раз. Возможно, Лань Сичэнь любит одного или обоих своих названых братьев, возможно, нет, или, возможно, любовь, которую он испытывает, чисто платоническая.       Лань Ванцзи не знает, куда дуют ветры его брата, и приходит к выводу, что это не его дело. Неважно, как сильно это жалит, теперь неважно, как сильно это ранит, щиплет и жжёт, видеть своего брата счастливым в компании Цзинь Гуанъяо, после того как они оба убили радость Лань Ванцзи.       Но безразличие всё равно не объясняет, что этот человек делал в библиотеке один, как вор или…       …или шпион, сеющий раздор в рядах врага, как он это делал во время войны.       Разве не он успешно обманул Вэнь Жоханя, украв секреты и информацию для их стороны?       Этот вопрос беспокоит Лань Ванцзи в течение многих дней, которые переходят в недели, которые переходят в месяцы, и кажется, что его разум не хочет отпускать его просто потому, что тайна отвлекает его от всех других, гораздо более серьёзных вещей, которые его волнуют.       А потом Не Минцзюэ умер.