Жизнь без сожалений

             Нет смысла идти к Лань Сичэню, поэтому он решает вместо этого подружиться с далеким государством*.       П.п: * подружиться с далеким государством - вступать в союз с отдалёнными странами и нападать на близлежащие. Вторжение в близкие к вам государства имеет больше шансов на успех. Поля сражений находятся близко к вашим владениям, и поэтому вашим войскам легче получать припасы и защищать завоеванные земли. Заключайте союзы с далекими от вас государствами, так как вторгаться в них неразумно        Он посылает за Не Хуайсаном. И тут всё становится предельно ясно.       А с ясностью приходит ярость.       Ярость Лань Ванцзи, как и Не Хуайсана, сначала проявляется против Цзинь Гуанъяо. Цзинь Гуанъяо, Мэн Яо, драгоценный совершенный А-Яо его сюнчжана, который помог своему отцу разрушить всё, что было дорого Лань Ванцзи. Они убили Вэй Ина и отняли у Лань Ванцзи единственную надежду на вечную радость и товарищество.       Какое имело значение, если Вэй Ин не мог или не хотел его любить? Пока Вэй Ин был жив, Лань Ванцзи нашёл бы способ вернуть своего единственного друга.       Вэй Ин занял все те места в жизни Лань Ванцзи, которые для большинства других людей заняты полудюжиной особенных лиц: его первый друг, его лучший друг, его первая влюбленность, его единственная любовь, его равный в совершенствовании, его вдохновитель в нравственности.       Его единственный друг и единственная любовь. Тогда. Сейчас. Навсегда.       Он узнаёт, что это был Цзинь Гуанъяо — который знал, что задумал Цзинь Гуаншань, и который помог своему отцу уничтожить героя войны и беженцев, которых тот защищал, вместо того, чтобы прийти к своим названым братьям и умолять их о помощи. Сказать им правду. Сделать что-то, что означало, что невинные люди не должны были потерять свои жизни. И потерять их как…! Жестоко, позорно. Унизив Вэй Ина и опозорив его имя, превратив его в преследуемое животное, а затем в монстра. Заперев его и наблюдая, как он извивается и борется, чтобы освободиться, как бабочка на булавке. Уничтожив его людей и оставив его на смерть столь ужасную и мучительную, что она полностью разорвала душу Вэй Ина и не оставила после себя ничего. Даже шёпота осознания, чтобы ответить на призыв стального капкана «Расспроса».       Цзинь Гуаншань лелеял в своём сердце злобные амбиции завоевания — и, к несчастью для него, он не заметил, как отголоски этих амбиций всё громче, яснее и глубже раздаются в жилах Цзинь Гуанъяо.       Не Хуайсан заставляет своих людей работать и за несколько месяцев обнаруживает… так много.       Это Цзинь Гуанъяо, который помог Цзинь Цзысюню устроить ту смертельную засаду, в результате которой Цзинь Цзысюань был убит, и тем самым подписал смертный приговор Вэй Ину.       Цзинь Гуанъяо, чей блестящий, зловонный ум плёл интриги, замышлял и убивал ради власти. Который продолжал убивать даже тогда, когда он достиг самого высокого положения в цзянху и титула главного заклинателя.       Цзинь Гуаншань сделал своего сына монстром и, в конце концов, стал одной из его жертв. Возможно, это была его небесная кара за преступления, совершённые против Ордена Хэ, который он и его сын убили до последнего ребёнка, за то, что тот выступил против стремления Цзиней к господству.       Цзинь Гуанъяо изнасиловал его до смерти женщинами, которые сами стали жертвами того же акта, что их заставляли совершать, и которых затем заставили совершить некрофилию с его трупом. И их награда за нарушение их рассудка и святости собственного «я» — смерть.       Ему следовало бы остановиться на этом.       На этом можно было бы и остановиться.       Никто, кроме, разве что, первой госпожи Цзинь, не обвинил бы его в убийстве отца. Он мог бы прийти к своим названым братьям за милосердием, за помощью, чтобы признаться в своих преступлениях и очистить имена тех, кого он помог уничтожить Цзинь Гуаншаню.       Он мог бы также ничего не делать. Он мог бы позволить спящим драконам лежать нетронутыми, и его личные преступления остались бы незамеченными или, по крайней мере, были бы расследованы с учётом того, что это сыновний долг заставил его сделать то, что ему было сказано. И он бы сохранил своё положение.       Таков обычай их мира — жертвовать сливовым деревом, чтобы сохранить персик*.       П.п: *жертвовать сливовым деревом, чтобы сохранить персик (李代桃僵) - слива иссохла вместо персикового дерева. Образное выражение, означающее пожертвовать малым, чтобы получить большее; подставлять, сваливать ответственность на другого.       Лань Ванцзи не знает, стоит ли ему радоваться, что Цзинь Гуанъяо не остановился на этом. Он продолжал идти и идти, пока не стал уязвимым, а его секреты стали известны не только ему одному.       Если верить сети невероятных шпионов Не Хуайсана, Цзинь Гуанъяо не остановился ни на помощи в уничтожении Вэй Ина, ни на прямом уничтожении Не Минцзюэ. Он зашёл так далеко, что отравил своего сына и использовал его смерть как повод для резни ещё одного незначительного клана заклинателей, сравняв их имя и территорию с землёй.       Его сын.       Его собственный сын, который также был его племянником.       Слушая всё это, Лань Ванцзи пытается, всего один раз, представить, как он обнимает А-Юаня за шею и сжимает её. В следующий момент он переворачивается на бок и выплевывает свой обед на пол цзинши, бледный, трясущийся, возмущённый.       Его разум вертится в головокружительных, тошнотворных кругах, порхая между Цзинями и Ланями, Ланями и Цзинями.       Цзинь Гуаншань, жаждавший власти, создал монстров.       Цзинь Гуанъяо, который прятал ножи за своими улыбками, и так дорожил своим положением, что был готов пожертвовать кем угодно – всеми – чтобы сохранить его.       И получить больше.       Разве каждое преступление, которое приносило выгоду Цзинь Гуаншаню, не было безжалостно использовано его улыбчивым, жеманным сыном?       Цзинь Гуаншань мёртв, давно избежав всякой мести или справедливости, которые могли бы осуществить Лань Ванцзи и Не Хуайсан. Остался только Цзинь Гуанъяо.       Цзинь Гуанъяо, чьи улыбки разрушили их жизни.       И Лань Сичэнь, который выложил для него дорожку из роз, а их дорогу усеял шипами.       Лань Сичэнь, сделавший его неприкасаемым.       Лань Сичэнь, который отказывается слышать хоть слово против своего понимания или своих мотивов.       Лань Сичэнь, который доверяет своему вечно улыбающемуся А-Яо больше, чем он доверял Не Минцзюэ, с которым он совершенствовался всю свою жизнь.       Это Лань Сичэнь, который решил доверять Цзинь Гуанъяо больше, чем собственному брату. Лань Сичэнь, который проявил к Цзинь Гуанъяо больше милосердия и благодати, чем к собственному брату. Лань Сичэнь, который стоял в стороне и позволил Цзинь Гуанъяо активно подстрекать к смерти хорошего человека, невинного человека, человека, которого любил Лань Ванцзи.       Цзинь Гуанъяо нуждался в смерти Вэй Ина, потому что этого требовал его отец. И Лань Сичэнь сгладил его путь к этой цели, отказавшись высказать хоть одно мнение, которое шло бы против Цзиней, отказавшись расследовать или даже попытаться увидеть доказательства, которые могли бы бросить тень на его дорогого А-Яо или его Орден.       Неужели Сичэнь ослеп, оглох и — как в прямом, так и в переносном смысле — онемел в тот день, когда Цзини вывели этих Вэней и выставили их напоказ в качестве мишеней во время охоты на Байфэн?       Цзинь Гуанъяо совершил много зла. Сначала под именем своего отца, а затем под своим собственным именем. Но это Лань Сичэнь…       Именно Лань Сичэнь, а не Цзинь Гуанъяо предал Лань Ванцзи.       Его гнев направлен на Цзинь Гуанъяо, а ненависть он приберегает для своего брата.              * * *       Творческий подход двух отчаянных, одержимых местью мужчин — это поистине нечто, достойное восхищения.       Лань Ванцзи искренне не верит, что когда-нибудь достигнет таких же высот гениальности. Чтобы это произошло, ему пришлось бы вырасти, задыхаясь под тяжестью трёх тысяч невыполнимых правил, разочаровать надежды своего дяди, влюбившись в непослушного мальчишку из Юньмэна, сражаться и выиграть войну с этим мальчишкой, а затем потерять его из-за демонического совершенствования и интриг друга своего брата. Затем потерять права на сына своего умершего возлюбленного и, наконец, столкнуться с широтой и глубиной предательства, которое его собственный брат совершил из лучших побуждений, — и все это снова и снова.       Крайне маловероятно, что ему придётся дважды столкнуться с подобным набором обстоятельств.       Он и Не Хуайсан исчерпывают все возможности справедливости, вытряхивая правду в воздух, словно пух из лопнувшей перины. Не Хуайсан известен как публичный позор, а Лань Ванцзи известен как политически наивный и морально праведный.       Единственный человек, который имеет влияние, чтобы помочь им, является величайшим защитником их врага. Они одиноки и бессильны, несмотря на своё положение, и они ничего не могут сделать.       Подобно паре сломанных птиц, дающих отдохнуть подрезанным крыльям, они привыкли говорить только в формате «а что, если».       А что, если бы они заметили…       А что, если бы они действовали…       А что, если бы их было больше…       А что, если бы они сделали больше…       Что если… что если… что если…       Они растратили свои золотые дни на крыльях гордости и привилегий. Когда у них была власть, они плюнули на неё и отвернули от своих дверей.       Теперь они остались, один с великим Орденом, но без репутации, которая могла бы его укрепить. Другой с великой репутацией, которая даёт силу тому самому Ордену, который его погубил.       Они согрешили, он и Хуайсан, отказавшись заботиться о людях, которых они любили, пока не стало слишком поздно. Не взвалив на свои плечи бремя своих близких, чтобы разделить их ношу и последствия.       Теперь они остались, а те, кого они любили, мертвы. И всё, что у них осталось — это отчаянное, полное желаний «а что, если».       Что, если бы мы могли всё изменить?              * * *       Лань Ванцзи в возрасте двадцати восьми лет, полный сожалений, совершает самоубийство под пристальным наблюдением Не Хуайсана.              * * *       Мальчику десять лет, и у него есть блестящий потенциал, когда он формирует своё золотое ядро.       Это, возможно, самый глубокий и глубоко личный момент в жизни практикующего – долгий момент неподвижности, когда извивающаяся, кружащаяся духовная энергия в его даньтяне сливается в мерцающую золотую бусину очищенной силы. Его собственной силы, кропотливо сотканной в золотые нити из сырой, неочищенной энергии мира.       Никто не говорит об этом опыте, но все его помнят. Водопадный поток силы и магии, бьющий в их жилах; их собственный, с которым они могут делать всё, что захотят. Большинство заклинателей радуются.       Когда мальчику исполняется десять лет, это случается, как будто это уже случалось однажды, давным-давно. Волшебство, быстрое, огненно-яркое и такое же обжигающее. Искра пламени, вырывающаяся из-под его живота, разжигающая в нем жажду большего.       Или так должно быть.       На самом деле происходит следующее: его первая и единственная связная мысль заключается в том, что что–то кажется ему неуместным. Следующая мысль стёрта болью, болью, болью… такой острой, что он не может дышать, не может кричать, не может ничего сделать, кроме как испытать её в ее изысканной полноте. Магия лижет его вены, не искра, а бурлящий ад, слишком огромный, чтобы вместиться в его крошечном десятилетнем теле. Она принадлежит ему. Она его собственная, поэтому она роется в его животе голодными, нетерпеливыми когтями и прокладывает себе путь через его меридианы, разрывая его изнутри.       Больно, больно, больно, больно, больно… Буря пламени сжигает его начисто и смывает всё, что было. Всё, чем он был. Осталось…       Остался лишь мальчик, которому когда-то было десять лет, а теперь ему двадцать восемь, и судьба мира находится в его руках.              * * *       Кто я, спрашивает он, глядя в потолок сквозь болезненно заросшие коркой веки. И тут же неправильный вопрос.       Но почему?       Разве он не Лань Ванцзи, десятилетний и полный силы, который однажды станет вторым нефритом Гусу Лань. Который влюбится в опозоренного демонического заклинателя. Который украдёт чужого сына для себя, а затем наберётся наглости…       Чтобы всё испортить. Он кусает себя. Нет правила, запрещающего ругаться на себя. Желчь переполняет его рот. Он такой маленький, такой уставший, не в том времени и не на своём месте. Как он когда-нибудь всё исправит?       Это казалось простым, если рассматривать абстрактно, с точки зрения далёкой жизни. Верни время вспять, Лань Чжань. Исправь свои ошибки, Лань Чжань. Спаси мир, Лань Чжань. Спаси Вэй Ина, Лань Чжань, спаси его сына. Спаси своего…       Он обрывает эту мысль прежде, чем она укоренится. Он не отец А-Юаня.       Он не заслуживает того, чтобы называться отцом А-Юаня.       Низкий, болезненный стон поднимается в его груди и пытается вырваться. К тому времени, как он достигает его губ, это просто тихий, болезненный звук. Звук убитого горем ребёнка, маленького мальчика, страдающего от боли. Потерянного, сбитого с толку. И он звучит так похоже на его А-Юаня, что он едва успевает перевернуться на бок, прежде чем его вырывает всей этой горькой-горькой желчью, густыми кислотно-жёлтыми нитями слизи.       Он чувствует себя отвратительно. Он не может поверить, что судьба — всего, всех, Вэй Ина — лежит на его сломанных, сгорбленных плечах.       «Вэй Ин, - думает он, несмотря на резкую боль в лёгких, пытаясь дышать. - Вэй Ин. Вэй Ин. Вэй Ин».       «А-Юань».       «Вэй Ин».       Он должен взять себя в руки. Для Вэй Ина. Для А-Юаня. Если он этого не сделает — если его найдут таким, - больным, неуравновешенным и неуправляемым от тяжести необъяснимого горя, - его запрут, как заперли его мать. У него меньше минуты, прежде чем в комнату больного вторгнутся, и он не сможет встретиться со своей семьёй как Лань Чжань, маленький А-Чжань, с изворотливой матерью и грешным отцом и сомнительной духовной энергией, бурлящей в его слишком юных меридианах.       Он поднимается и заставляет свои руки и ноги двигаться, чтобы убраться от кровати и беспорядка рвоты, слёз и пота, впитывающихся в неё. Он находится в одной из больничных палат, зарезервированных для внутреннего клана и семьи. Людей безмятежных, сдержанных и, как правило, высоко ценящих уединение. Ему удаётся выбраться за дверь и во двор, где одинокое сливовое дерево стоит голым от цветов в этот конец лета.       Это нормально. Ему просто нужно место, где можно пристроить свой зад и медитировать, быстро-быстро. К тому времени, как он рухнет под скудной тенью сливы, его внутренние часы перестраиваются, и у него остаётся время вздохнуть с облегчением, что он проснулся именно сейчас. Сейчас Орден будет обедать, что даст ему больше времени, чем палочка благовония, чтобы привести себя в порядок.       Он тянет и толкает свои ноги, бёдра и талию до тех пор, пока ему более или менее не удаётся принять некое подобие позы лотоса, и, закрыв глаза, начинает критически оценивать состояние своего бытия.       Хм. Нужно поработать.       Его конечности слишком тонкие и короткие, неуклюжие и слишком хилые. Его суставы кажутся расположенными на чи* от того места, где им положено быть. Его зрение ощущается так, будто его протискивают через узкий туннель, как будто он смотрит на мир с одного конца калейдоскопа. Всё на другом конце перевёрнуто вверх дном — слишком высоко, или слишком велико, или слишком широко. Пространство между ним и миром одновременно кажется слишком огромным, чтобы его можно было преодолеть, но недостаточно большим, чтобы вместить все его разбитые части, которые просто хотят свернуться калачиком в пятне солнечного света под сливовым деревом. Он мог бы это сделать. Он мог бы притвориться кошкой и игнорировать мир, пока тот не исчезнет.       П.п: *чи (尺) - традиционная китайская мера длины, распространившаяся в другие страны Восточной Азии. Составляет одну десятую чжана и в свою очередь состоит из десяти цуней; условно соответствует английскому футу. Трудность использования чи в качестве единицы измерения заключается в том, что на протяжении трёх с лишним тысяч лет китайской истории её величина не оставалась неизменной.       Он мог бы — «Исчезни!» — кричит ему кто-то, шокирующе громко. Сердце замирает в груди — кто бы мог такое сказать? Кто знает?       Он крутит головой, отчаянно пытаясь посмотреть во все стороны одновременно. Он один, и вокруг тихо.       Он сходит с ума? Он не может сказать. Голос звучал как его собственный, как голос Вэй Ина, как голос его матери, как ничей и как голос всех. Возможно, он уже сошёл с ума, рассуждает он. Только такой безумец, как он, отчаянный, мог бы бросить всё ради слабой надежды повернуть время вспять.       Впервые Лань Ванцзи вынужден признать тот факт, что на самом деле он не рассчитывал на успех.       Но он добился успеха, а это значит, что он ходячий мертвец, с клятвой, которую нужно сдержать, и работой, которую нужно выполнить. Поэтому он закрывает глаза и уши на любое присутствие, воображаемое или реальное, и начинает трудоёмкий процесс сборки себя заново. Он собирает все части себя, игнорируя то, как его пальцы кровоточат и пачкают воспоминания — смерть его матери, учения его дяди, ложь его брата, разрушение Вэй Ина. Сожжение его дома, злобная ухмылка Вэнь Сюя, сломанная нога и публичное унижение. Война — преследование, охота, убийство. Преследование, охота, ещё больше убийств. Исчезни, исчезни, исчезни. Он - Вэй Ину, Вэй Ин - ему. А-Юань, маленький, грустный и слишком подавленный.       Он истекает кровью, но он истекал кровью сильнее. Он истекает кровью, но он Лань Ванцзи, который пережил тридцать три удара дисциплинарным кнутом, которые разрезали его от шеи до бёдер. Поэтому он стискивает зубы и игнорирует боль от всех своих неудач, больших и малых, притворяясь, что это просто ещё один удар дисциплинарного кнута. Просто ещё одно наказание, которое нужно вытерпеть и преодолеть. Боль заслужена, и он уже познал худшую из мук. Боль - это то, чем он дышит, что циркулирует в его крови, - это старый-престарый друг.       Он — Лань Ванцзи, лучший в своём поколении в вопросах ортодоксального и музыкального совершенствования. Он — Лань Ванцзи, любимый народом Гусу и защитник его земли. Он — Лань Ванцзи, который не лжёт. У него есть обещания, которые нужно сдержать, и несправедливость, которую нужно исправить. Люди, которых нужно защитить, и несправедливость, за которую нужно отомстить.       Он — Лань Ванцзи, поэтому он собирает себя по кусочкам до тех пор, пока его двадцативосьмилетняя душа с её воспоминаниями и золотым ядром не оказывается аккуратно и плотно упакованной в его десятилетнем теле, и он снова полностью чувствует себя самим собой.       Он — Лань Чжань, Лань Ванцзи, дышащий, медитирующий, страдающий, совершенствующийся, и когда он открывает глаза и видит ошеломлённые лица своего дяди, брата и полудюжины старейшин, Ханьгуан-цзюнь выглядывает наружу.              * * *       Первое, что делает Лань Ванцзи, когда его наконец оставляют одного, после того как его духовная энергия подвергается многочисленным проверкам и повторным испытаниям, а все старейшины уходят, чтобы коллективно сойти с ума по этому поводу, — это притворяется, что медитирует.       Медитация — очень полезный способ заставить людей оставить его в покое, и это умение он довёл до совершенства в форме искусства в своей первой жизни. Десять (и двадцать восемь) лет — не помеха. Если что, то маленький возраст помогает. Никто его не беспокоит. Недостойно, когда на тебя с презрением смотрит кто-то, кто тебе во внуки годится.       Лань Ванцзи предвидит, что в этот раз ему придётся много медитировать.       На самом деле, помимо пассивного отвращения, он ещё и каталогизирует свои грехи.       С чего начать, размышляет он. С самого начала? Но начало это так далеко в прошлом и коренится в грехах других людей, а не в его собственных.       Первый грех, думает он, начался со стены правил. Все его грехи, и брата его, и дяди его, и старейшин – всего их рода, каждый грех начался со стены правил.       Три тысячи правил, чтобы они оставались стабильными. И даже с ними они оказались всего лишь цивилизованными животными.       Эти правила — отличная дымовая завеса для отсутствия настоящей решимости и честности в сердцах Ланей. Он убедился в этом с того дня, как увидел, как сюнчжан утешает себя в компании Цзинь Гуанъяо, в то время как Не Хуайсан скорбит в Цзинши, убитый горем из-за убийства брата. Убийства, о котором Лань Сичэнь так и не узнал, хотя и внес, по меньшей мере, половину вклада в его осуществление.       Не передавайте знания не тем людям. Не общайтесь со злом. Осуществляйте надлежащее суждение. Будьте беспристрастны.       Какая польза была от этих правил? Какая польза была от их правил? Их правила никогда не мешали им грешить, а только наказывали их за это.       И самоубийство…       Лань Ванцзи ожидал, что почувствует что-то по поводу жестокого убийства человека, которого он уважал и любил с детства. Не Минцзюэ был для него как ещё один старший брат. Но теперь, несмотря на то, что он знает, как его убили, как он, должно быть, страдал, Лань Ванцзи не может почувствовать даже капли печали или какого-либо чувства несправедливости.       Не Хуайсану пришлось рассказать ему всё-всё, каждую грязную тайну, которую его Орден лицемерных, пропитанных кровью, демонических заклинателей скрывал недалеко от хребта Синлу на протяжении всего периода своего существования.       Лань Ванцзи искренне думает, что, как бы ужасна ни была смерть Не Минцзюэ, он сам этого заслужил. Он сам этого заслужил, один раз, два, трижды.       А как же его собственный брат, горько спрашивает он. Сюнчжан, который должен был знать. Кто должен был знать. Как Лань Сичэнь мог не знать, что его самый близкий друг при жизни совершенствовал в себе злобную энергию зверей?       Знал и всё равно позволить Вэй Ину умереть...       Как могло случиться, что его брат был невежественным?       И как могло случиться, что его брат был невежественен и всё равно позволил Вэй Ину умереть только потому, что это было легче всего сделать?       Куда делись три тысячи правил в тот день, когда Цзини использовали людей в качестве мишеней для стрельбы из лука, а сюнчжан даже не сказал ни слова?       Куда делись три тысячи правил, когда он умолял и умолял сюнчжана быть справедливым и беспристрастным, приложить усилия, чтобы отправиться на Путь Цюнци и в Илин и судить самому?       Куда делись три тысячи правил, когда дядя выместил свою ненависть к мёртвой женщине на её невинном сыне?       Куда делись три тысячи бесполезных, идиотских, регрессивных, бессмысленных правил, когда Лань Ванцзи тоже стоял в стороне вместе со всеми остальными и наблюдал, как умирает Вэй Ин, вместо того чтобы оказать ему заслуженное уважение и честь, заслуженную любовь, пройдя вместе с ним по односкатному мосту?       «Ханьгуан-цзюнь, - горько размышляет он. - Я был надменен и полон ложной гордости, думая, что три тысячи правил научили меня ключу к жизни, поэтому я выбрал называться носителем света. Вместо этого мне следовало выбрать «Мегуан-цзюнь»».       П.п: *Мегуан-цзюнь (滅光君) – господин угасшего света.       Исчезни. Исчезни. Исчезни.       Слова рикошетят по пустым коридорам его мозга, не в мягком теноре Вэй Ина. Нет, голос тот, который он знает даже более близко, чем голос Вэй Ина. Он его собственный.       Он сам всё начал, не так ли? Своим постоянным отвержением предложений дружбы от Вэй Ина. Непропорциональной мстительностью, с которой он добивался наказания Вэй Ина за малейшие провинности, которые только мог на него навесить..       Он следовал правилам, к которым его приучили, на которых его воспитали, строго и немилосердно.       Правила.       Все до единого противоречивы.       И не себя он разорвал на части, пытаясь бежать в трёх тысячах направлений одновременно.       Это был Вэй Ин.       Вэй Ин всегда расплачивается за грехи всех.