Жизнь без сожалений

             Главная проблема вот в чём: Лань Ванцзи верит в правила.       Идея кодекса морали и поведения, в котором нужно жить и которому нужно клясться, — это то, в чём он лично и всем сердцем клянется по многим хорошо продуманным причинам. Главной из них является сам Вэй Ин, который оставался непоколебимым в своих идеалах, независимо от того, как они разрывали его жизнь на части. Лань Ванцзи не знает, почему Вэй Ин сделал некоторые из своих выборов, но с преимуществом зрелости, отцовства и ретроспективы он может видеть зияющие дыры в своём восприятии событий, которые направляли выборы и действия Вэй Ина.       Как запоздало очевидный факт, что что-то было не так с золотым ядром Вэй Ина. Запоздало очевидный только потому, что каким-то образом – каким-то образом, и Лань Ванцзи действительно не может объяснить даже свою собственную глупость в этом вопросе, учитывая, как дядя был рад, что Вэнь Сюй пришёл в Облачные Глубины один – они все совершенно забыли о существовании Вэнь Чжулю и о том абсолютном опустошении, которое он мог принести в жизнь заклинателя.       Конечно, они слышали, как золотое ядро Цзян Ваньиня было расплавлено. Уничтожено. Каждый отряд Вэней, с которым они сталкивались в те долгие месяцы подготовки к тотальной войне, пока искали Вэй Ина, хвастался этим. Лань Ванцзи сам присутствовал при большинстве этих насмешливых, жалостливых, грубо провокационных выпадов, которые направлялись в сторону Цзян Ваньиня, прежде чем Цзыдянь выжигал их языки изо рта.       Они никогда не думали, что, возможно, Вэни ошиблись с именем. Что это был не наследник Юньмэн Цзян, кто был повержен на колени, а его главный ученик, который в любой день представлял куда более серьёзную угрозу, чем его номинальный начальник.       Лань Ванцзи чувствует себя таким глупым.       Конечно, никто не обращался к демоническому совершенствованию, если в этом не было необходимости. Конечно, Вэй Ин, который любил свой меч, любил талисманы, любил ночную охоту, полёты, прыжки через стены и все другие мелкие, мирские вещи, которые совершенствующиеся делали так же легко, как и дышали, не выбрал бы войну с флейтой вместо своего любимого меча.       Если только Суйбянь не был потерян для него. Если только — если — и как больно, больно, больно осознавать глубину разрушений, с которыми Вэй Ин, должно быть, столкнулся в одиночку.       Каким смешным должен был казаться ему Лань Ванцзи! Каким снисходительным и трусливым, оскорбительно сытым и в безопасности в своих клановых шелках и убеждённым в превосходстве своего метода, в то время как Вэй Ин голодал и истекал кровью и выбрал изгнание, чтобы спасти невинные жизни. Каким совершенно неприветливым и враждебным он должен был казаться им всем, с его постоянными придирками по поводу отсутствия у Вэй Ина меча и общего выбора в области совершенствования.       И каким идиотом он, должно быть, казался Вэй Ину, когда умолял его приехать в Гусу, где Вэй Ин был избит, наказан и оскорблён из-за открытой враждебности Лань Ванцзи к нему. Вэй Ин, должно быть, думал, что его тянут обратно для большего наказания... и…       Было бы всё иначе?       Действительно ли дядя позволил бы Лань Ванцзи укрыть и защитить Вэй Ина на священных землях Гусу Лань или же он заключил бы Вэй Ина в тюрьму, а то и казнил бы?       Сохранил бы сюнчжан хоть раз в жизни стойкость в своих моральных принципах или продал бы Вэй Ина Цзиням с мягкой, доброжелательной улыбкой на лице?       Мог ли кто-либо в Гусу Лань, включая его самого, рассчитывать на то, что он поступит правильно?       В конце концов, Вэй Ин выиграл войну с помощью своего демонического совершенствования, спас столько жизней, спас А-Юаня и не сделал ничего хуже, чем попытался вырастить редиску на поле костей.       В конце концов, те, кто шёл по широкой, праведной, золотой дороге, были истинным злом в мире.       В конце концов, никто из них не поступил правильно. Только Вэй Ин, который никогда не следовал никаким произвольным правилам, кроме тех, которые имели для него смысл. Только Вэй Ин, и что ещё можно сказать, в самом деле?       Доказательств предостаточно. Стена правил — бесполезный артефакт и моральный недостаток. Она хуже, чем бесполезна; она активно вредит, подавляя их способность мыслить самостоятельно, затуманивая их суждение прямыми чёрными и белыми линиями, которые вообще ничего не отражают в реальном мире.       Её придётся убрать.       Лань Ванцзи вносит это в свой список дел. Его список дел, честно говоря, чрезмерен. Сколько бы раз он его ни пересматривал, итог остается прежним.       Подводя итог: его Орден нуждается в полной перестройке.              * * *       Так много осталось прежним; на самом деле, всё осталось прежним. Но Лань Ванцзи уже не тот, кем был когда-то, и поэтому всё тоже стало другим. Его заново омыли. Физически, умственно, эмоционально. Чтобы изменить свой Орден, он должен сначала примириться с изменениями внутри себя.       К его телу легче всего привыкнуть. Его кожа мягкая и нежная, его руки и щёки всё ещё пухлые от детского жира. Как и ученики, которые являются его физическими сверстниками, он начал медитировать и посещать занятия несколько лет назад. Он легко превзошёл их в своей первой жизни, но в этой, с его взрослыми знаниями и огромным золотым ядром, они даже не могут мечтать о том, чтобы прикоснуться к нему. Их наставники не могут мечтать о том, чтобы прикоснуться к нему — и шум, который это вызывает в Ордене, достаточен, чтобы в других местах люди беспокоились о гражданских беспорядках.       Никто не знает, что с ним делать, чёрт возьми. Хорошо, это был план, обмануть небеса, чтобы пересечь море*.       П.п: *обмануть небеса, чтобы пересечь море (瞞天過海) – скрыть свои истинные цели от тех, кто обладает властью, но не обладает видением, не сообщать им о своих действиях или какой-либо части своего плана.       Ему нужно, чтобы они все оставили его в покое. Любое длительное время, проведённое с ним, даст понять, что с его душой что-то не так. Конечно, они уже знают это на каком-то уровне, даже если их мысли приняли противоположный поворот от истины. Каждый его дюйм был исследован, изнутри и снаружи, но поскольку его знание собственной истории совершенно, и его духовная энергия тоже является его собственным, идеально сбалансированным оружием, даже скептикам приходится держать рты закрытыми.       Но это касается только тех людей, которые не имеют значения. Внешние ученики, дальние родственники, старейшины. Ну, старейшины имеют значение, в том смысле, что иметь дело с ними и их огромным влиянием в делах клана и Ордена определённо входит в первую десятку пунктов его списка дел. В настоящее время они, как и ожидалось, были слишком заняты внезапной реальностью наличия потенциального бессмертного среди них, чтобы беспокоиться о том, кто или что представляет собой этот подающий надежды бодхисатва*.       П.п: * бодхисатва - тот, кто находится на пути к состоянию Будды.       Передача силы была преднамеренным актом, который занял у него и Хуайсана недели, пока они вплетали эти новые символы в печать, которую они использовали. Чтобы пожертвовать его первой жизнью, дабы он мог прожить её снова. Они оба рассчитали, что ему понадобится его совершенствование, по их собственным причинам. Совершенствование Не Хуайсана было политическим — он довольно откровенно оценил, что сила золотого ядра Лань Ванцзи играла такую же роль в его общественной репутации, как и то, для чего он её использовал. Ханьгуан-цзюнь был известен тем, что наводил порядок там, где царил хаос, и помогал тем, кому не помогали другие, да — но он также был известен как самый могущественный совершенствующийся их поколения, который оставил даже своего старшего брата далеко позади.       «Конечно, он это сделал», - парировал Лань Ванцзи. Больше ему и делать было нечего, после того как его высекли, кроме как развивать свою сущность настолько, чтобы наказание приковало его к постели всего на несколько лет, а не на всю жизнь.       Именно тогда он по-настоящему овладел искусством медитации.       Собственные заботы Лань Ванцзи относительно своего ядра носили практический характер: он был занят необходимостью разобраться с Вэнь Жоханем и его сыновьями, прежде чем они успеют нанести реальный ущерб.       Теперь у него есть годы, чтобы подготовиться к встрече с Вэнь Жоханем – несколько коротких лет, которых должно быть достаточно, которые он планирует использовать, чтобы совершенствоваться так высоко, как только сможет. Вэнь Жохань может вместить в свой даньтянь ад вулканов Цишаня, но Лань Ванцзи планирует достичь солнца.       Против врага, столь ужасающе разрушительного, он думает, что ему дали небольшую фору, и чувствует знакомый трепет, нарушая правило. Не жульничайте на экзаменах.       Однако не существует правила, запрещающего обманывать ради жизни и смерти, так что, возможно, никакие правила не были нарушены, и эта перспектива расстраивает его до такой степени, что ему хочется по этому поводу дуться.       Должно быть, это были годы тайных встреч с А-Юанем. Предоставьте сыну Вэй Ина превратить его в бунтаря на поздней стадии.       Он тоскует по А-Юаню, как по отсутствующей конечности. Как будто кто-то заглянул в его изрытую пустоту, увидел то немногое, что осталось после потери Вэй Ина, и выскоблил это наружу, сырое и кровавое.       Он ненавидит думать о своём сыне, поэтому, конечно, он думает о своём сыне всё время. Его сыне. Сыне Вэй Ина.       И моём сыне тоже, пожалуйста, Гуаньинь.       Он не поступил правильно с А-Юанем. Он не смог поступить правильно с А-Юанем. Дети не должны расти в неведении, нельзя заставлять их лгать, чтобы сохранить время, проведённое с родителем, в тайне от своей семьи.       Лань Ванцзи так долго скучал по своему сыну. До своего возвращения он думал только об А-Юане, о том А-Юане, который был совокупностью всех его ошибок, воплощенных в жизнь. А-Юане, который страдал из-за того, что Лань Ванцзи не смог поступить правильно достаточно рано, чтобы избавить его от боли.       Он скучает по своему малышу даже больше, чем по Вэй Ину, которого у него никогда не было. Он скучает по нему так сильно, что каким-то образом скучает и по тому факту, что он тоже чей-то сын.       Что он на самом деле чей-то любимый сын.              * * *       С тех пор и до сих пор всё остаётся по-прежнему, и как же это больно.       Лань Цижэнь больше не знает, что с ним делать. Опять, во второй раз. Это воды, по которым Лань Ванцзи уже плавал. Он знает точное местоположение скалы, которая потопила их отношения. Перед тем, как умереть, чтобы снова жить, он был убеждён, что держать своего дядю подальше от его дел будет детской забавой.       И так оно и есть. Дядя попеременно сбит с толку и ослеплён им. Сбит с толку его холодностью, чопорным односложным разговором, избеганием взгляда и, следовательно, души. Достаточно ослеплён его непрерывной демонстрацией передовой культуры, его безошибочной каллиграфией, его гениальностью в музыке, его мастерством в обрядах и надлежащем поведении, чтобы не задавать никаких провокационных вопросов, которые могли бы разрушить реальность и раскрыть иллюзию.       Однако, как будто для того, чтобы компенсировать ту часть себя, которая не может не быть очарованной способностями Лань Ванцзи к совершенствованию, Лань Цижэнь всегда наблюдает. Наполовину подозрительно, наполовину как будто он не может поверить своей удаче в воспитании такого образцового племянника и ученика.       В первые недели своего возвращения Лань Ванцзи не знает ни покоя, ни уединения. Как и в своей первой жизни, он живёт в ханьши, которое в настоящее время является домом его дяди. Со своей семьёй из трёх человек. Его видят за едой, сном, медитацией, купанием и даже пользованием уборной, с характерным для его дяди отсутствием тонкости. Это хорошо; это позволяет ему знать, где находится человек в любое время, о чём он думает. Где следует проявить сыновнюю почтительность, а где свернуть в неизведанные моря. Он осторожен, чтобы не выступить из ортодоксальности, в то время как его дядя старается поймать его на этом.       Проблема в его воображении, которое реагирует на постоянное внимание, выдумывая нелепые сценарии. Сценарии, которые последовательно и предсказуемо достигают своей кульминации в позорной смерти дяди через: утопление, удар молнии, ураган, кораблекрушение, челюсти акулы, жалящие медузы, чудовищные крабы, морские змеи, разъярённые драконы. Потому что Лань Цижэнь наверняка найдёт способ разозлить дракона. А может, это будут мэйжэньюй *, подрабатывающие пиратами на полставки, или настоящие пираты…       П.п: * мэйжэньюй – дословно переводится как «рыба-красавица». Это мифическое существо, получеловек-полурыба, которое часто встречается в фольклоре и сказках.       Его воображение богато, а его гнев на дядю огромен. Как и должно быть — он блудный сын, почему его негодование должно быть не таким уж и чудовищным?       Дядя или приёмный отец. Он никогда не знал, как называть Лань Цижэня. Вслух он всегда говорил «дядя», а в сердце — «отец».       Но его отец взял это сердце и убил его. Убил его вместе с пятьюдесятью презренными жизнями, которые оно защищало. Пытался отнять у него сына этого сердца. И Лань Ванцзи остался без родителей и почти бездетным.       Он ожидал, что ему будет трудно общаться с семьёй. Он знал, что они будут встревожены и любопытны из-за произошедших в нём за одну ночь перемен. Он знал, что для его брата и дяди возможность его бессмертия возникнет после решения проблемы его личности.       Он считает, что его мозг по-прежнему физически на уровне десятилетнего ребёнка, и приходит к выводу, что он справляется со всем настолько хорошо, насколько можно ожидать.              * * *       Лань Ванцзи, на самом деле, не занимается этим. «Оно» — это его брат.       Сичэнь такой юный. Он даже ещё не получил своего вежливого имени, и Лань Ванцзи поражается, насколько ребячлив его брат на самом деле. Для десятилетнего А-Чжаня его старший брат Хуань был высоким и всеобъемлющим, содержащим всю доброту, любовь и человеческие отношения, которые не могли предложить остальные члены его Ордена.       Для десятилетнего (и двадцативосьмилетнего) Лань Ванцзи А-Хуань — довольно жалкое подобие ребёнка. Перегруженный. Странно двойственный: зрелость не по годам и болезненная степень наивности, которую он упорно демонстрировал, будучи взрослым. Сичэнь — загадка, которая сбивает с толку и беспокоит Лань Ванцзи, и он наблюдает за своим теперь уже младшим братом так, как если бы он изучал младших, отданных под его опеку во время ночных охот, за которыми ему было поручено присматривать.       Это беспокоит.       Это очень тревожно, и это хуже, потому что Лань Ванцзи действительно не может заставить себя заботиться о судьбе своего брата. Он знает, что этот Сичэнь пока не причинил ему вреда, не отобрал у него Вэй Ина, не помог приговорить к смерти пятьдесят безобидных, в основном невинных женщин и мужчин, вместе с единственным светом жизни Лань Ванцзи.       И всё это ради красивой, жалкой улыбки.       Все для Цзинь Гуанъяо, которым Лань Сичэнь так дорожил, что не позволял произносить ни одного неподобающего слова об этом негодяе. Друг его брата, который каким-то образом сумел за пять коротких лет из нелюбимого внебрачного сына превратиться в главу Цзинь и главного заклинателя, каким-то образом умудрившись избавиться от трёх заклинателей в расцвете сил на своём пути к вершине — и ни разу не подвергнуться допросу. Как?       Из-за Лань Сичэня, конечно. Лёгкого доверия Лань Сичэня и его искренней поддержки. Лань Сичэня, известного как маяк морали и правильного поведения, но который был согласен позволить последнему из Вэней умереть без достоинства и милосердия. Было ли это потому, что он любил Цзинь Гуанъяо больше, чем кого-либо другого, или он тоже носил в своём сердце ненависть ко всем Вэням за то, что Вэнь Сюй сделал с их домом?       Он никогда по-настоящему не пытался разубедить Не Минцзюэ в его крайней ненависти к Вэням. Никогда не призывал Не Минцзюэ к разумности и сдержанности, как впрочем и Цзинь Гуанъяо.       Осознание этого беспокоит Лань Ванцзи, и он начинает пристальнее следить за отношениями своего брата с Не Минцзюэ. Сичэнь дружелюбен со всеми, кого встречает, но Минцзюэ-сюн был его единственным другом, пока он не встретил Мэн Яо.       Да, напоминает себе Лань Ванцзи, был.       Он часто приезжает вместе со своим отцом по делам Ордена.       Спасение главы Не не входило в план, по признанию самого Не Хуайсана. Кто поверит Лань Ванцзи, если он попытается предупредить главу Ордена, что его меч будет разбит, а вместе с ним и его разум? Он может быть единственной живой надеждой Гусу Лань на обретение бессмертного ученика, но за пределами своего Ордена он всё ещё ребёнок, насколько известно кому-либо. Его назовут безумным и возмутительным; его слова могут воспринять как ложь, проклятие или пророчество — угрозу саму по себе. Хуже того — если глава Не послушает его предупреждение, но не примет его во внимание, это может спровоцировать войну между Гусу Лань и Цинхэ Не, когда трагедия в конечном итоге постигнет обреченного главу Ордена.       - Давай не будем усложнять тебе жизнь без необходимости, — сказал Хуайсан, его глаза сверкали, как алмазы, жесткие и бескомпромиссные.       Для Хуайсана только жизнь его брата была не подлежащей обсуждению.       Лань Ванцзи никому ничего не говорит, осознавая бесполезность своих действий, когда это означает пощёчину, но не в его характере и не в его воспитании позволять кому-то умирать, если подходящее слово или действие может остановить разрушение жизни. Это тяжело усвоенный урок, который он усвоил только после того, как потерял Вэй Ина. Поэтому он ждёт и наблюдает издалека, надеясь на возможность спасти главу Не в любом случае.       Невозможно смотреть на этого человека, не наблюдая за его сыном.       Странно видеть Не Минцзюэ живым и таким молодым. Ему всего пятнадцать лет, физически он здоров, но уже проявляет признаки стресса в своей духовной энергии. Его золотое ядро разрушительно мощное — или было, когда Лань Ванцзи был просто А-Чжанем. Теперь это как свеча в аду, пылающем в животе Лань Ванцзи.       Не Минцзюэ в том возрасте, когда он скоро начнёт свой год обучения в Облачных Глубинах, вместе с другими сверстниками его поколения. Лань Сичэнь, чьё совершенствование на годы опережает его возраст и который может сравниться с Не Минцзюэ ударом за ударом, присоединится к ним. Лань Ванцзи знает, что дядя возражал против этого, не желая, чтобы Сичэнь был перегружен необходимостью соревноваться с совершенствованием, которое на два-три года старше его, но его решение было отклонено советом старейшин, которые хотят, чтобы их Первый Нефрит сиял.       Следовательно, Сичэнь проводит свои дни, изучая и совершенствуясь, словно его преследует мстительный призрак самой Лань И. Он полон решимости оправдать веру старейшин в него – и ещё больше полон решимости произвести впечатление на Не Минцзюэ, которым он явно, открыто увлечён.       Их дружба радует старейшин. Это беспокоит только Лань Ванцзи, который видит, как его брат уже учится приспосабливаться, уступать место более громким голосам и более сильным убеждениям. Уже учится идти на компромиссы и соглашаться на меньшее, чтобы ему не пришлось терять ни пяди хорошего мнения. Ни от кого вообще.       Сичэнь изо всех сил старается угодить, а Лань Ванцзи наблюдает и беспокоится.       Так ли был развращён его брат, задаётся он вопросом сейчас. Это то, что он наблюдает? Уничтожение характера его брата, начинающееся здесь и сейчас? Или это началось давно, и только сейчас Лань Ванцзи может осознать, что он видит?       Компромиссы, компромиссы, ещё раз компромиссы.       Было ли это тем фундаментом, на котором жизнь Вэй Ина была обменяна и отвергнута?       Была ли это та слабость, которая однажды заставила Сичэня отступить, когда один из его названых братьев убивал людей слева, справа и в центре?       Неужели так умрёт Не Минцзюэ, однажды? Из-за запоздалой силы воли старейшин, из-за требований его собственного характера, которые в совокупности подтолкнули Сичэня к слишком многим компромиссам?       Не потому ли Сичэнь повернулся к улыбающемуся лицу Цзинь Гуанъяо, что оно никогда не требовало, а только делало жалостливые глаза и косвенные намёки, косвенно прося и, следовательно, получая ответ?       Твой А-Яо убил твоего старшего брата. Только Нефритовый Император знает, что он сделал с его телом.       Целую жизнь назад Лань Ванцзи очень хотел вскрыть самодовольную шкуру своего брата и выяснить, какая именно гниль скрывается под ней.       Но сначала твой А-Яо свёл его с ума.       Если бы Сичэнь это знал, он бы тоже сошёл с ума?       Целую жизнь назад Лань Ванцзи хотел это выяснить.       Твой драгоценный А-Яо убил твоего драгоценного старшего брата, а ты позволил ему это сделать.       Потерялся бы Сичэнь в своих улыбках и сошёл бы с ума от смеха, крича о своей нескончаемой радости скалам и воздуху? Или он бы заперся сам в себе, как их отец?       Теперь Лань Ванцзи никогда этого не узнает.       Его работа — сделать так, чтобы он никогда не узнал. Цзинь Гуанъяо умрёт прежде, чем у него появится шанс сплести свои сети опустошения и жадности — Вэй Ин будет жить в безопасности и без угроз, а Не Минцзюэ…       Если он умрёт из-за того, что демоническое совершенствование сведёт его с ума, это будет его собственная вина.       Лань Ванцзи не заботится о судьбе человека, который считает, что его демоническое совершенствование праведно, потому что он мучает зверей, а не людей ради власти. Уважение и привязанность, которые он когда-то питал к Не Минцзюэ, испарились, когда этот человек послал своих солдат к Могильным курганам, чтобы осадить Вэй Ина, хотя Вэй Ин ничего ему не делал, никогда.       Затем он узнал, что именно таится в Бася, и воспоминания о человеке, которого он когда-то считал близким родственником, омрачились отвращением.       Даже Хуайсан не пытался защитить своего брата.       Лань Ванцзи наблюдает, как его брат склоняется перед дружбой такого человека, как Не Минцзюэ, и не знает, что чувствовать.       Это люди, убившие Вэй Ина.       Не этот Сичэнь, не А-Хуань, пытается он себе напомнить. Это не имеет значения. Он чувствует себя оторванным от мысли, хотя это его собственный ум формирует её, размышляя над ней. Там, где раньше был его сюнчжан, теперь просто пустое пространство. Это не больно, и это хорошо. Это не ощущается как что-то, что является всяческими проблемами.       Он боится причинить боль ребёнку, которым является его брат, своим безразличием или, что ещё хуже, наброситься на него со всей обидой, которую он чувствует. Он знает, что теперь он взрослый, взрослый по правде, если не по внешности, но это просто не имеет значения. Это его странное старое-новое детское тело имеет свои собственные правила. Лань Ванцзи смотрит на своего старшего брата глазами А-Чжаня и всё ещё чувствует абсолютное отвращение к предательству. Его нельзя ни урезонить, ни заставить подчиниться, поэтому лучшее, что можно сделать, — это игнорировать это.       Поэтому он тратит много времени, избегая своего сюнчжана.       Конечно, затем ему приходится иметь дело с болью и замешательством самого Сичэня из-за того, что его младший брат больше не кажется таким уж ребячливым и не совсем братским.       В нём нет зависти к осознанию того, что он никогда, никогда не сможет достичь уровня совершенствования Лань Ванцзи, что золотое ядро его брата сформировалось блестящим, ярким и настолько полностью развитым, как будто он совершенствовал его годами.       Чудо поколений, верят все, и А-Хуань верит в это сильнее всех. Он так горд, что это разбило бы сердце Лань Ванцзи, насколько мало он сам затронут – если бы он вообще мог что-то чувствовать к своему брату.       Но он просто не может отделить А-Хуаня от Сичэня.       Он чувствует себя странно. Разъединённым и смещённым. Застрявшим где-то в пространстве сновидений. Между невозможно молодым и невероятно старым. Он чувствует себя как А-Чжань, подавленным и одиноким в мире, который слишком велик для его юных плеч. В мире, который атакует его уши шумами, которые они не могут понять, и заставляет его спотыкаться на неустойчивых ногах. Он также чувствует себя как Лань Ванцзи, который выиграл войну и потерял свою любовь, который обнял сына и не смог его удержать, который пожертвовал своим будущим, чтобы исправить каждую ошибку своего прошлого.       А-Чжань хочет своего брата, но Лань Ванцзи не выносит его. Он не знает, как примирить эти дикие крайние желания, и поэтому стыдливо радуется, когда они, в конце концов, отменяют друг друга в блаженном, простом ничто.       Его отношения с братом всегда были самыми простыми.