Жизнь без сожалений

             Его отношения с дядей не приносят ему ничего, кроме неприятностей.       Дядя — единственный, кто не до конца верит в то, что с ним произошло, и, похоже, знает, что лёд внутри него — это результат ран, которые гораздо глубже и старше недавней смерти его матери.       Лань Ванцзи скорее в ярости, чем в трауре, и хотя он может легко скрывать это от брата, который никогда по-настоящему не понимал глубины его души, скрываться от человека, который всегда в его сердце был его настоящим отцом…       Это невозможно.       Это невозможно, поэтому он не пытается. Он хочет, чтобы его дядя увидел его ярость. Хочет, чтобы он почувствовал неприятное покалывание ста тысяч шипов презрения под кожей, когда Лань Ванцзи смотрит на него. Он хочет, чтобы его дядя лежал без сна по ночам, беспокоясь о негодовании, которое только ему позволено видеть в глазах Лань Ванцзи.       Не то чтобы он часто это видел. Лань Ванцзи подсчитал, что у него есть около шести лет, прежде чем он должен будет уйти и поджечь чертоги Вэнь Жоханя, прежде чем главный заклинатель обратит на них свой взор.       Вэнь Сюй понесёт наказание первым за свои преступления против дома Лань Ванцзи.       Следующим должен уйти Вэнь Чжулю, поскольку он представляет собой страшную угрозу.       Вэнь Чао последует за ним, его уничтожение станет целесообразным.       А затем - Вэнь Жохань, который узнает, что значит быть убитым толпой.       Лань Ванцзи вернулся, чтобы сделать много дел, но убийство Вэнь Жоханя — самое важное из них. Без Вэнь Жоханя, без войны и сожжённых Орденов, что может навредить Вэй Ину? Без Вэнь Жоханя Вэй Ину никогда не придётся обратиться к демоническому совершенствованию, никогда не придётся быть ненавидимым. Он никогда не окажется в положении, когда Цзинь Гуаншань и его грязный, гнилой сын смогут наложить на него свои отвратительные, жадные лапы.       Он в любом случае собирается убить Цзинь Гуаншаня и Мэн Яо, просто чтобы убедиться, что этого никогда не произойдёт.       Вэнь Сюй, Вэнь Чжулю, Вэнь Чао, Вэнь Жохань, Мэн Яо, Цзинь Гуаншань.       Не Хуайсан хотел, чтобы Мэн Яо шёл последним. Он хотел, чтобы Мэн Яо страдал от мучений, воспоминания о которых вызывают у Лань Ванцзи лёгкую тошноту. Неужели Хуайсан так серьёзно относился ко всей этой бойне?       В конце концов, Лань Ванцзи выиграл спор, заявив, что его голос как назначенного убийцы имел больший вес. С таким скользким угрём, как Цзинь Гуанъяо, быстрая и эффективная смерть была бы самым безопасным вариантом.       Он всё равно собирается отрубить голову этому ужасному человечку, просто чтобы всё было как следует.       Хуайсан дулся несколько дней, прежде чем смягчился и помог привести в порядок остальную часть своего списка. «Череда преступлений», — называл его он.       Лань Ванцзи любит называть убийство убийством.       Он должен стать мастером в убийстве. Он отказывается использовать обычные трюки и уловки, которые используют настоящие убийцы, чтобы ослабить свои цели.       Однако его самосовершенствование — это арсенал, который он будет хорошо пополнять.       Он начинает курс совершенствования, который он сам разработал, учитывая потребности своего десятилетнего тела и двадцативосьмилетнего ядра в тандеме. У него есть шесть, может быть, семь лет, прежде чем он должен будет превзойти Вэнь Жоханя. Ему придётся работать быстро, и ему придётся работать усердно.       С другой стороны, постоянное совершенствование не позволит дяде надоедать ему. Дяде нравится смотреть, как его ученики вкалывают.       По утрам Лань Ванцзи погружается в медитацию, настолько глубокую, что было бы опасно будить его, прежде чем его чувства будут готовы проявиться, его ядро вращается как звезда в его старом-новом теле. Это ощущается как лава в его животе, но прижигает как лёд, текущий по его меридианам. Ядро горит, когда он заставляет его подчиняться, и ослепляет своих наблюдателей ярким, как солнце, сиянием его духовной энергии в огне.       Во второй половине дня он присоединяется к рядам учеников, разучивая движения, как обнажать клинок, танца с ним, убийства с его помощью. Бичень даётся ему раньше, чем в его первой жизни, и он поёт с привычной радостью, когда он быстро проходит базовые и промежуточные классы, прежде чем замедлиться на продвинутых уровнях, сдерживаемый только ограничениями его детского тела — короткими конечностями и меньшей выносливостью.       По вечерам он собирает тексты в библиотеке, следя за тем, чтобы все видели, как он перелистывает страницы, словно на ветру, чтобы оправдать свои колоссальные познания и обмануть старейшин, которым дядя поручает шпионить за ним.       А по ночам его гуцинь поёт песни тоски, которые нежно вьются вокруг шпилей крыш Гусу, словно туман, обнимающий гору. Те, кто слышит это внизу, в Цайи, толпятся вокруг жаровни в своих домах, дрожа от необъяснимых слёз на глазах, и начинают называть его Ушань Юцинь*.       П.П: *Ушань Юцинь (霧山幽琴) – тёмный гуцинь туманных гор.       Он проживает своё прошлое детство за месяцы, его дни расписаны по секундам, он ест быстро, как кролик, и уроки повторяются до тех пор, пока его тело не станет сильнее не по годам, чтобы поспевать за приливными волнами духовной энергии, разбивающимися о его меридианы.       Он живёт годами в неделях, а неделями в днях, чтобы всё это объяснить и заставить выглядеть разумным, чтобы ошеломить, обмануть и одурачить — и он одурачивает всех. Всех, кроме своего дяди, своего отца, своего убийцы, который видит его насквозь и знает, — что он не тот, за кого себя выдаёт.              * * *       Лань Ванцзи считал дни до встречи с Вэй Ином в этой жизни. Он, конечно, не знает, что он сделает, кроме того, что его сердце снова разобьётся.       Он надеется, что Вэй Ин попытается подружиться с ним. Он надеется, что это не изменится. Если – когда – если – Вэй Ин придёт к нему, он примет его тепло, вежливо и пригласит в ответ.       Он завоюет — он завоюет, обещает он себе — дружбу Вэй Ина. Если Вэй Ин не придёт к нему, он пойдёт к Вэй Ину.       Он сделает всё, что угодно, чтобы завоевать дружбу Вэй Ина. На этот раз это будет что-то реальное и ощутимое, признанное и обсуждаемое, вне публичных или личных сомнений. На этот раз он не будет притворяться, что он слишком хорош, слишком праведен, слишком дисциплинирован для Вэй Ина. На этот раз он не будет...       На этот раз он будет хорошо относиться к Вэй Ину.       Их дружба не будет туманной историей споров и недоверия, которую Вэй Ин дарит всем сердцем, а Лань Ванцзи — лишь наполовину.       Когда-то он слишком переживал о том, что его ранят, поэтому он отказался дать Вэй Ину что-то большее, чем самый минимум себя. Когда-то он больше беспокоился о правилах, которые Вэй Ин нарушил, чем о том, почему. Когда-то он не смог получить любовь Вэй Ина, поэтому он по-настоящему не ответил на дружбу Вэй Ина, и он никогда не убедится, что это не сыграло роли в убийстве Вэй Ина.       Он не может себе этого простить.       Когда он должен был предложить себя Вэй Ину, он вместо этого потребовал, чтобы Вэй Ин отдал себя ему. Теперь он понимает, насколько это было эгоистично, высокомерно и самонадеянно. Он никогда не смог бы обеспечить Вэй Ину безопасность — и почему Вэй Ин должен был верить его обещаниям, если всё время их знакомства Лань Ванцзи только и делал, что втягивал Вэй Ина в неприятности с властями Облачных Глубин? Было ли хоть одно нарушение, которое Вэй Ин совершил во время лекций, за которое Лань Ванцзи не видел его наказанным?       Почему, потому что Вэй Ин его беспокоил? Потому что ему не нравилось, когда его выделяли, не нравилось, когда его донимали — чем? — с предложением полного восхищения и дружеского общения со стороны красивого мальчика?       Он ненавидел и любил Вэй Ина в равной степени в тот первый год. Он ненавидел легкомыслие Вэй Ина, ненавидел, когда его преследовали, и ненавидел то, как Вэй Ин осквернил его лобную ленту публично, перед всем цзянху.       Это был первый раз, когда Вэй Ин разбил ему сердце.       И это был не последний раз, но разве Вэй Ин сделал что-то хуже предательства Лань Ванцзи?       Может ли что-то быть менее необъяснимым и более непростительным, чем не быть рядом с любимым человеком до тех пор, пока у него не останется иного выхода, кроме как умереть?       И даже в этом он подвёл Вэй Ина. Он оставил Вэй Ина умирать в одиночестве, потому что сам оказался избит до полусмерти, потому что был настолько глуп, что вернулся в Гусу после того, как унёс Старейшину Илина прочь от резни.       Если бы он остался – если бы он пошёл с Вэй Ином на тропу Цюнци, в Илин, к Курганам, в любое время, то, возможно, Вэй Ину не пришлось бы умирать одному. Не одному, и, возможно, даже не так ужасно, без всякого человеческого достоинства или благодати, данных его жизни или личности.       Он умер такой ужасной и одинокой смертью, что от его души не осталось даже достаточной части, чтобы ответить на призыв «Расспроса», призывающий его к действию.       Если бы они умерли вместе, то, по крайней мере, тогда – возможно…       …возможно, тогда у них был бы шанс.       Он свято верит в глупое суеверие: если вы умрёте вместе, то и переродитесь вместе.       Но Вэй Ин исчез; его душа полностью разбилась.       И сердце Лань Ванцзи обречено быть навсегда разбитым, потому что пока Вэй Ин жив, пока он может и будет заслуживать дружбу Вэй Ина…       …он никогда не узнает любви Вэй Ина.       Вэй Ин — ребёнок. Он придёт ребёнком, мальчиком всего пятнадцати лет, к Лань Ванцзи, который уже прожил на одну жизнь больше, чем большинство людей. Вэй Ин будет ярким, любопытным и озорным, необузданным, неукротимым — а Лань Ванцзи уже чувствует себя старым, уставшим боевым конём, чьи ноги шагают по пескам пустыни только по привычке, привыкнув искать мир.       Один-два шага.       Один-два шага.       Повернитесь и окажетесь там, где начали.       Лань Ванцзи оборачивается и видит перед собой валун, отсечённый от древней горы, на которой возвышается их Орден, на котором вырезаны три тысячи точно высеченных заповедей, формирующих руководящие принципы пути, выбранного им в первой жизни.       Они являются основой его души.       Они — начало конца.       Он совершил так много ошибок. Ничего, кроме ошибок, в своей первой жизни. Теперь его ошибки привели его сюда, где он может посмотреть на них своими глазами, пересчитать их, проводя кончиками пальцев по их иероглифам.       Он не хочет, чтобы это повторилось. Он не хочет даже возможности того, что это когда-либо повторится.       Его сердце вращается вместе с мыслью, всё быстрее и быстрее, пока она не перерастает в убеждение.       Это больше не повторится.       Правила клана Лань Аня стали удушающими тисками вокруг душ его потомков. Правила не позволяют им думать, не говоря уже о том, чтобы действовать. Какого зла они не совершили, индивидуально и коллективно, под знаменем и защитой правил Гусу Лань?       Они избивали детей других Орденов и домов за проступки, за которые их родители не стали бы их трогать. Они оскверняли имя и характер любого, кто отклонился от их узких границ философии. Они отвергали и поносили, они проявляли высокомерие и отсутствие заботы о своих собратьях.       В соответствии с этими правилами они допустили геноцид.       Из-за этих правил они совершили убийство.       Столько непростительных преступлений, столько смертей — и ради чего? Три тысячи лжи? Три тысячи нелепых, произвольных законов, которым ни один человек не может следовать, не скомпрометировав себя с самого начала? Как может какое-либо место иметь три тысячи правил, управляющих им, без того, чтобы одна половина не противоречила другой? Лань Ванцзи точно знает, что правила можно выбирать в зависимости от ситуации, и даже его дядя не пытается следовать всем трём тысячам.       Это невозможно.       «Как это невозможно? — звенит в его голове противоречивыми, дразнящими голосами Вэй Ина. - Ты просто вытаскиваешь дрова из-под котла*, как это может быть сложно? Ты сможешь это сделать, Лань Чжань. Лань Чжань!»       П.п: * вытащить дрова из-под котла (釜底抽薪) - коренным образом разрешить проблему: идти до конца, применить радикальные меры, пресечь в корне.       Для Вэй Ина нет ничего невозможного.       Сила взрывается из его центра, устремляясь наружу по широкой дуге, словно аккорд убийства. Лезвие духовной энергии скашивает всё, что стоит на её пути, срывая верхушки высокой серебристой травы и разрубая деревья пополам, пока не врезается в стену из камня, с высеченными заповедями Гусу Лань.       Духовная энергия Лань Ванцзи гудит, издавая глубокую, настойчивую ноту, подобную удару молота по наковальне.       Гора слушает и дрожит, дрожит, пока не развалится, не развалится на три тысячи тысяч кусков, не больше песчинок невооруженным глазом. Там, где когда-то стояли правила, которые поддерживали его Орден, теперь не стоит ничего. Странное мерцание висит в воздухе, обломки душат лёгкие любого, кто подходит слишком близко к облакам пыли, скрывающим от глаз эпицентр взрыва.       За чем они могут спрятаться, если не соблюдать правила?       Что заставит их проявить трусость без правил?       Кого они могут наказать и избить без правил?       Кто они без правил?       Кто он?              ** *       Дядя приходит к нему с последними словами, которые подросток — или молодой человек — хочет услышать от кого-либо и когда-либо:       - Нам нужно поговорить.       Лань Ванцзи никогда не хочет разговаривать. Это его самое нелюбимое занятие.       Но сейчас он ходит по тонкому льду, несмотря на возможно бессмертное золотое ядро. По законам своего Ордена он совершил немыслимое преступление. С другой стороны, половина причины, по которой это немыслимо, заключается в том, что никто никогда не считал, что это может произойти.       Следовательно, на самом деле нет никаких правил, которые могли бы запретить разрушить стену правил.       Это значит, что технически он не сделал ничего, за что его можно было бы наказать.       Конечно, будет какая-то форма возмездия. Он знает, насколько мстительным может быть его Орден. Но его золотое ядро держит старейшин в тупике – его нельзя высечь, посадить в тюрьму или как-то иначе нанести ему физический или психический вред. Не тогда, когда он мог бы привести их к вершине совершенствования, дав им высшее преимущество над остальными цзянху.       Сам Лань Ванцзи не горит желанием быть объектом любой ерунды, которую они придумывают. Они захотят поместить его под надзор, по крайней мере, — поводок вокруг его лодыжек, в виде смотрителя или наблюдателя — и шпиона.       Он решает, что это бремя, без которого он может обойтись. Он говорит:       - Не нужно говорить. Я уйду в уединение.       Уединение неслыханно для столь юного заклинателя. С другой стороны, его выходки также неслыханны для заклинателей любого возраста. Здесь есть преимущество, которым он может воспользоваться, несмотря на подстерегающую опасность. Уединение даст ему время для совершенствования, беспрепятственного и непрерывного.       Его дядя пристально смотрит на него. Он и раньше злился; на самом деле, он был в ярости. Кажется, гнев выгорел сам собой, и то, как дядя смотрит на него сейчас, заставляет его думать о лампе с фитилём, обуглившимся до пепла. В таком взгляде есть что-то тревожное, как будто смотришь в тень и находишь экран, а из-за экрана выглядывает лицо.       В этом есть знание, которое заставляет Лань Ванцзи нервничать, и он готовится ко всему, кроме того, что на самом деле исходит из уст его дяди:       - Из Юньмэна приходят странные слухи.       План Лань Ванцзи отклониться с помощью имитации кирпичных стен врезается в одну из них и резко останавливается. Он смотрит на дядю, его благопристойность сброшена с горы.       Странные слухи из Юньмэна? Странные слухи из Юньмэна?!       В его первой жизни не было ничего странного ни внутри, ни снаружи Юньмэна.       Каждый новый волосок на теле Лань Ванцзи встаёт дыбом и готовится сойти с ума.       - Это новость для тебя, — замечает дядя, сухой, как северная пустыня. Он странно спокоен для человека, который брызгал слюной во все стороны не больше четырёх часов назад, оплакивая потерю любимых правил. Теперь он сидит с усталым лицом и опущенными плечами, и совсем не злится. И даже не удивляется.       «Интересно, почему».       Лань Ванцзи смотрит на руины собственного фасада и выполняет некоторые экстренные каменные работы. Дядя может продолжать удивляться, хотя он явно занят не этим, а занят он тем, что мутит воду, чтобы поймать рыбу. И успешно, хотя Лань Ванцзи сейчас не может беспокоиться о том, чтобы блюсти себя. У него есть более важные проблемы, о которых стоит беспокоиться, например, что странного в Юньмэне, а также, пожалуйста, не говорите «Вэй Ин», пожалуйста, не говорите «Вэй Ин», пожалуйста, не говорите «Вэй Ин».       - Значит, наследник Цзян Фэнмяня тогда не утратил своего золотого ядра?       Наспех отремонтированное невозмутимое лицо Лань Ванцзи на самом деле не выдерживает такого размера тарана, но он справляется. Почти. Его разум бежит со скоростью метр в секунду, каталогизируя все неправильное в заявлении его дяди – что совпадает – ну, со всем.       Что он должен сказать?       Нет, я не понимаю, о чём вы говорите.       Или нет, я не понимаю, о чём вы говорите, хотя очень хорошо понимаю?       Не то чтобы он не ожидал, что этот разговор будет ему навязан. Он провёл последние шесть лет, избегая своего дядю. Избегая этого самого разговора.       Но это добавило сложности с золотым ядром Цзян Ваньиня. Он замечает, что его дядя никогда не произносил имя мальчика, и его кровь отливает от пальцев рук и ног, заставляя его застыть от ужаса. Он должен знать – ему всё равно, что дядя извлечёт из этого, но он должен знать, что это не…       - Имя мальчика? — спрашивает он, но его вопрос звучит как требование.       Он знает, что звучит неправильно. Он — непревзойдённый гений Гусу Лань, дважды за столько же жизней. Как он может не заметить глубину срочности в своих собственных тонах или то, как звучит его голос, словно он привык, что ему подчиняются?       Дядя, конечно, замечает.       - Так он для тебя всего лишь мальчик?       Дядя научил его играть на гуцине; конечно, он замечает всё. Он чует информацию. Знания. С безжалостным любопытством ищейки, идущей по следу добычи, он идёт по следу.       - Этот мальчик… тот, кто ничего не значит, или тот, кто значит всё?       Тридцать три удара плетью оказались менее болезненными.       На мгновение Лань Ванцзи просто смотрит на дядю — только смотрит — но со всеми теми вещами, которые он никогда не мог сдержать злобы, чтобы сказать. Он позволяет им выплыть на поверхность его души, как акулам в воде. Позволяет им кружить за его глазами и наблюдает за каждым движением лица дяди, за каждой каплей пота, образующейся на его коже.       Он пылает от ярости. Он всегда был зол на своего дядю, с тех пор, как он сюда попал. Но эта ярость таится в тенях их дома. Невысказанная, предоставленная самой себе. Они оба знают, что она там, ждёт, наблюдает, всегда готовая напасть и укусить. Но они игнорировали её и делали вид, что она не нависает над каждой чашкой чая и миской риса, которые они делили, каждый день в течение трёх лет.       А вот и дядя, насмехающийся над ним.       Лань Ванцзи так устал от этого.       - Назовите мне его имя или оставьте меня в покое.       Он сам всё узнает.       - Ты разрушил основы нашего Ордена, а теперь проявляешь ко мне неуважение из-за какого-то мальчишки, о котором ты даже не слышал. Думаешь, я продолжу это терпеть?       - Есть много вещей, за которые ты выступаешь, но я никогда не думал, что ты опустишься до этого.       - Ванцзи! - Он собирается уйти: - Ты должен мне ответить!       Его дядя снова выглядит разъярённым, разъярённым и расстроенным.       Лань Ванцзи видит, что под гневом скрывается обида – его дядя всегда ненавидел, когда его игнорировали. Вид его уязвимости пронзает этот колодец мстительной ярости, и он набрасывается с силой.       - Я тебе должен? Этот Ванцзи? Должен тебе? Что я могу тебе быть должен, чего ты уже не взял у меня?       Он жалеет об этом почти сразу, как только говорит это. Не потому, что это ложь, и не потому, что он хочет пощадить чувства своего дяди, а потому, что…       - Так ты уже это пережил. Ты... вернулся.       Да, он это сделал. Это он снова и снова проживает эту изнурительную, скучную, смехотворно ограниченную жизнь, окружённый людьми, которых он терпеть не может, так почему же «дядя» звучит так обыденно?       То, что он знает – каким-то образом догадался достаточно, чтобы сделать вывод, что Лань Ванцзи уже жил в эти дни – не вызывает особого беспокойства. Он не может доказать ничего, что Лань Ванцзи предпочитает не признавать. Он и его любимая стая старейшин уже пытались найти в нём что-то неладное, но потерпели неудачу.       Тем не менее, Лань Ванцзи ясно даёт понять:       - Говори, что тебе нравится, это ничего не изменит.       Его дядя никогда не любил, когда ему бросали вызов. Теперь он выгибает тонкую, ухоженную бровь, открыто саркастически.       - О? Неужели я оказался таким незначительным?       Лань Ванцзи пожимает плечами. Они планировали — не это, но что-то похожее.       - Если я не смогу сделать то, что должен, здесь, я пойду в другое место.       Так и будет. Он уже очень давно не любит свой Орден, и ещё меньше - свой клан. Он не думает, что они когда-либо любили его — его, а не то, что он добавляет к их влиянию. Он остается в Гусу сейчас, потому что это удобно, а не потому, что ему это нужно. Он выучил наизусть каждый текст в библиотеке и большую часть из запретной секции. Он знает каждую песню, которую когда-либо сочиняли Лани, духовную или иную. Он может научить их тому совершенствованию, что он придумал сам. Для чего они ему нужны, кроме крыши над головой и мирного места, где он будет наращивать свою силу, пока не придёт время действовать, спасать мир и Вэй Ина?       - Я уйду, если ты будешь мешать мне оставаться.       Он никогда не лгал, поэтому, когда он говорит, его слова несут в себе вес идеи, ставшей реальностью. Факт, который сбудется, если ещё не сбылся. Его дядя должен увидеть эту спокойную уверенность, эту уверенность в правде на его лице и услышать её в его голосе. Кровь отливает от лица Лань Цижэня, и он сидит, дыша неглубоко, потрясённо, выглядя таким же старым, каким себя чувствует Лань Ванцзи.       Возможно, именно та правда, которую он слышит, заставляет его спросить так, как он никогда раньше не стеснялся:       - Ванцзи, что произошло между нами? Кто стал причиной этой пропасти между нами?       Он спрашивает Лань Ванцзи, как отец спрашивает сына: «Почему ты меня больше не любишь?»       Лань Ванцзи хочет наброситься и причинить боль.       Правда делает это за него. Это прекрасное оружие. Он обдумывает свой ответ, прежде чем воплотить его в жизнь и формализовать договор отречения, который медленно писался между ними, с каждым актом мятежа, каждым несправедливым наказанием.       - Ты сделал это сам, — говорит он, и в каждом слове кроется суть его веры. - Ты создал трещины, глубокие, как каньоны, а затем сделал их шире. Я чувствовал, как моя кровь, мчащаяся по дну, обнажается. Окисляется, кальцинируется. Гниль распространяется с неба.       Его дядя смотрит на него, пепельный. А Ванцзи обнаруживает, что не может остановиться.       - Ты отнял у меня волю. Ты отнял у меня потенциал. Ты отнял у меня автономию и достоинство. Теперь ты говоришь о том, что должно, и о том, что отстаиваешь, когда ты уже предал меня и оставил меня ни с чем. Ты искалечил меня своими собственными руками. Ты тридцать три раза требовал от меня возмездия с помощью дисциплинарного кнута… и когда я ещё был жив…       Последнее, непростительная правда:       - …когда я был ещё жив, ты взял наши силы и пошёл убивать человека, которого я люблю.