Жизнь без сожалений

             Он уходит в уединение, а скала остаётся лежать.       Он также выходит из уединения всего через три месяца после того, как вошёл в него, но скала остаётся лежать.       Похоже, он уже приобрёл репутацию, превышающую сумму её составляющих.       Конечно, он знает, как его называют в Цайи. Нет ни мужчины, ни женщины, ни ребёнка на горе, кто не слышал бы пение гуциня Лань Ванцзи о магии и меланхолии глубоко в ночи. Каждую ночь. Купцы, которые проезжают через город для сезонной торговли, слышали его. Главы Орденов, которые посещают Гусу, чтобы встретиться с Лань Цижэнем, остаются на ночь или две дольше, чтобы послушать его. Ученики из главных Орденов цзянху, которые приходят на лекции, уносят домой истории о таинственном втором молодом господине Лане, которого никто не видел, но которого всегда можно услышать.       Теперь он знаменит.       Это непреднамеренный побочный эффект практической необходимости. Талант в музыке — это наполовину гений, наполовину практика. Целая библиотека музыки, отсортированная по годам, композитору и намерениям в его уме, не может — никогда — компенсировать простую мышечную память. Его душа может знать песни Гусу и более половины песен цзянху, но знание будет бесполезно в настоящей битве, если его пальцы не смогут поспевать за нотами в его голове. Лань Ванцзи тратит каждую свободную минуту каждого дня только на то, чтобы оттачивать своё музыкальное совершенствование.       Он был непревзойдённым в музыке в своей первой жизни, даже с жёсткими плечами и руками, ослаблёнными тридцатью тремя ударами плети. Это его старое-новое тело, не обременённое и без шрамов, является несравненным благом – чего он не сможет достичь в этом теле, если только он будет работать над этим достаточно усердно?       Поэтому он работает и работает, чтобы стать лучше лучших. Чтобы стать больше, чем он был в двадцать восемь.       Он знает каждую духовную песню, созданную каждым Ланем, за всё время, и он заставляет свои руки заново выучить их все. Его пальцы слишком коротки, мозоли отсутствуют, а ладони недостаточно широки, поэтому он учится компенсировать свои физические ограничения скоростью и точностью. Он учится играть молниеносно, кончики его пальцев свистят по струнам Ванцзи, как порхающие, ртутные рыбы, проносящиеся сквозь тростник в озере Билин, пока они не покрываются волдырями от трения и не окрашиваются кровью сотни мелких порезов.       После того, как он вновь освоил свой старый репертуар к собственному удовлетворению, он переключает своё внимание на внешний мир.       Каждая песня, которая попадает ему в руки, проходит под его пальцами. Каждая песня, кроме одной.       Если он когда-нибудь снова сыграет это, то это будет для ушей Вэй Ина. И если Вэй Ин не захочет это слышать, он замолчит навсегда.       Среди учеников ходят слухи, что он — реинкарнация Лань И или, может быть, самого Лань Аня. Как ещё он мог знать песни, которым его слишком рано учить? Как он мог знать их боевые песни, их песни исцеления и освобождения, очищения и изгнания, подавления и разрушения? Как он мог знать их любовные песни и песни о браке, песни о рождении и элегии? Он не прожил достаточно долго, чтобы выучить их все. Как он может знать технику смертельных струн?       Вялый допрос Лань Цижэня по этому вопросу должен был стать ранним признаком того, что этот человек знал, что у него на руках путешественник во времени. Его дядя никогда не был дураком.       Однако в эти дни он, похоже, удивлён не тем, что знает Лань Ванцзи, а тем, насколько хорошо он это знает. Обучение десятилетнего А-Чжаня было интенсивным ещё до того, как его душа взяла верх, что должно было подготовить Лань Цижэня к широте мастерства, проявленного взрослой душой внутри молодого «я» его племянника. Он в любом случае шокирован свидетельством того, насколько сильно его лучший ученик превзошёл его. Превзошёл всех их, когда дело доходит до мастерства в песнях Гусу Лань.       Именно этот опыт делает его неприкасаемым после того, как он разрушил основы их Ордена.       Возможное второе пришествие Лань Аня, судя по всему, не стоит откладывать.       Жаль, что Не Хуайсана, каким он его знал, больше нет. Лань Ванцзи думает, что его друг был бы в полном восторге от социальных и политических возможностей этой высокой репутации. Он внезапно вспоминает Вэй Ина и Хуайсана, когда они были приглашёнными учениками в Облачных Глубинах. То, как они раньше жались по углам, хихикая над последними сплетнями — или порнографией — как тётушки среднего возраста на рынке, с уродливыми мужьями и дочерьми, которых нужно выдать замуж.       «Не Хуайсан» Вэй Ина не был тем же самым, что «Не Хуайсан» Лань Ванцзи. Благодаря Вэй Ину у Лань Ванцзи наконец-то появился ещё один друг, но Вэй Ина там вообще не было.       Его самый старый друг — не Вэй Ин. Это горе; горе — его первая родственная душа, товарищ, который держится за него стальными когтями, и возлюбленный, который обхватывает пальцами его горло и сжимает, сжимает, выжимает из него жизнь. Оно пришло к нему со смертью матери; оно никогда не покидало его, и когда Вэй Ин умер, Лань Ванцзи знал, что оно останется с ним навсегда.       Он снова встретит Вэй Ина, он это знает. Он встретит Вэй Ина, и этот Вэй Ин будет его другом. Но тот Вэй Ин, который умер… как он когда-нибудь перестанет горевать по этому Вэй Ину?       Даже если Вэй Ин больше никогда не будет страдать, это не изменит того, что он уже страдал и умер однажды.       Горе, если он позволит, парализует Лань Ванцзи. Он должен двигаться быстрее, сильнее. Сильнее, чем любой другой живущий совершенствующийся. Он должен мчаться вперёд быстрее звука, быстрее света, быстрее времени, мчась вперёд под силой собственного импульса.       Он не может остановиться.       Поэтому он продолжает идти. Он продолжает идти и идти, сражаясь, совершенствуясь, преуспевая, пока они не создадут легенды о его имени и не разнесут их по всем четырём углам цзянху.       И вот так гость становится хозяином*.       П.п: *заставить хозяина и гостя поменяться ролями (反客為主) - из гостя превратиться в хозяина, хозяйничать как у себя дома, перехватить инициативу, стать хозяином положения, захватить главенствующее положение.       Он может делать всё, что захочет, потому что, что если — шепчут они — что если он Лань Ань, посланный им с небес, чтобы исправить их путь?       Это вина самих старейшин. Нет ни одного пальца в Облачных Глубинах, на который они не наступили бы. Нет ни одного ученика, который не испытал бы унижения от розги или просто публичного порицания за что-то столь глупое, столь обыденное и банальное, как слишком быстрая ходьба, смех не по причине, неправильный вопрос, переедание.       Они богаты; какая разница, если кто-то хочет набить животы до отказа? Разве пустые животы не предназначены для того, чтобы их наполнять?       Вэй Ин в Илине, кожа да кости, явно голодал, а Лань Ванцзи даже не предложил купить ему еды.       Он не знает, почему он не отдал Вэй Ину свой кошелёк с деньгами или хотя бы несколько мешочков риса. Почему он ушёл, после полусъеденного обеда и единственной дешёвой травяной бабочки? Что его смутило? Почему он не может вспомнить? Это не могло быть чем-то важным, если он даже не может вспомнить.       Он тогда чувствовал себя виноватым, что был сытым и хорошо одетым, когда Вэй Ин явно жил в нужде. Он отчаялся, размышляя, как заставить Вэй Ина согласиться на убежище в Гусу, как убедить старейшин и дядю последовать его примеру, как заручиться поддержкой брата.       Он должен был знать, что на его стороне никого не будет. Он должен был думать о том, как помочь Вэй Ину прямо сейчас и там, в настоящем и ощутимом, а не в абстрактном, условном будущем.       Если Вэй Ин не хотел принимать его помощь в Гусу, Лань Ванцзи должен был предложить её в Илине.       Почему он этого не сделал?       Всякий раз, когда он думает обо всех этих вещах, обо всех малых и больших способах, которыми он подвёл Вэй Ина, ему становится стыдно — за себя, за свою ничтожную, слабую любовь, которая знала только…       Раньше он умел только любить, но теперь научился. Он не знал, как защищать, поддерживать или лелеять того, кого любил. Он даже не знал, как дать эту любовь в форме, которая могла бы быть желанной – или даже приемлемой.       Он был таким глупым, глупым мальчишкой — и он всё ещё глупый мальчишка; даже более глупый мужчина, потому что он не может перестать мечтать, надеяться, планировать возвращение Вэй Ина в свою жизнь.       Теперь, когда запрета нет, Лани сплетничают.       Их языки свободны и громки; достаточно громки, чтобы пробиться сквозь дымку музыки и воспоминаний, которая окружает Лань Ванцзи днём и ночью, предлагая кусочек реальности для разнообразия.       Истории, которые поднимаются к ним из города Цайи, не имеют никакого смысла.       Цзянху переполнен историями о мальчике-сироте, необузданном мальчике, невозможном мальчике — мальчике, который является сыном Цзансэ Саньжэнь и Вэй Чанцзэ — мальчике отовсюду и ниоткуда.       Никто не знает, откуда он, только то, что он нигде не задерживается надолго. Его ноги прошли границы Орденов больших и малых, оставляя за собой след музыки для людей, созданный таким же, как они. Но как он может быть таким же, как все, если он сын ученицы Бессмертной?       Никто не знает, кто его учил, но все говорят о его мастерстве в искусстве, о его картинах, которые висят в домах, как богатых торговцев, так и крестьян, и о его талисманах, которые интуитивно передают магию мира способами, до сих пор не изобретёнными, и которые невозможно скопировать или повторить, кроме как рукой мастера.       Половина его песен безымянны, но название его флейты раскалывает сердце Лань Ванцзи надвое надеждой и ужасом, потому что его флейта называется Чэньцин. Чэньцин, которой Вэй Ин не обладал, пока ему не пришлось выиграть войну. Чэньцин, которой Вэй Ин пользовался, чтобы скрыть тот факт, что у него явно были проблемы с его золотым ядром. Тёмная спутница Вэй Ина, вплоть до его смерти. Но они говорят, что она блестит костяной белизной, лучом лунного света вместо тени; они также говорят, что она несёт в себе силу заставить замолчать двор Вэнь Жоханя.       Как это может быть?       Как Вэй Ин может быть один в мире, скитаться сам по себе, сам отвечать за обеспечение себя едой, одеждой и кровом – как? Он должен быть в Юньмэне, любимым старшим учеником Цзян Фэнмяня.       Он одинок, и в отличие от Лань Ванцзи, он ребёнок. Ребёнок, у которого нет ни дома, ни семьи. Ребёнок, который привлёк жадный, алчный взгляд Вэнь Жоханя. Ребёнок, который, по слухам, уничтожил таоте в ту же ночь, когда наследник Цзян Фэнмяня потерял своё золотое ядро из-за одного из них.       Просто ребёнок, которого, как говорят, как говорят все, изгнали из Пристани Лотоса после того, как он спас жизнь их наследнику.       Больше нет историй.              * * *       Ужас от незнания того, что изменилось – или почему – сводит Лань Ванцзи с ума. Что-то пошло ужасно неправильно, если траектория жизни Вэй Ина изменилась, и гораздо более радикально, чем у Лань Ванцзи.       Эта печать не должна была затронуть никого, кроме Лань Ванцзи, даже Не Хуайсан остался позади.       Но основа всей этой печати – фундамент, на котором они её построили, чтобы привести сюда Лань Ванцзи – этот фундамент принадлежал Вэй Ину.       Может быть, дело в этом? Печать также оттянула назад своего первого и главного создателя, когда Лань Ванцзи активировал её своей жизнью? Но как это могло быть возможно, когда Вэй Ин к тому времени уже много лет был мёртв?       Он думал о Вэй Ине и А-Юане, когда истекал кровью на полу, а его тело распадалось под пронзительным сиянием символов, начерченных киноварью. У него не было ничего другого на уме, кроме двух людей, которых он любил больше всего на свете…       Но может ли быть, что это означало что-то большее, что-то магическое, его душа звала свою пару? Как он преуспел в смерти, когда живой, смеющийся Вэй Ин никогда не был его?       И что это значит для А-Юаня, который ещё даже не родился?       Каждая возможность ужасает и приносит надежду в равных возможностях. Иметь Вэй Ина — того, кого он знает, того, кто помнит, кто будет похож на него — объект вне времени — будет ли это чудом или проклятием? Возненавидит ли Вэй Ин его за то, что он вернул его в мир? Возненавидит ли он Лань Ванцзи за то, что тот непреднамеренно заставил его жить жизнью, в которой он хуже, чем просто сирота? Он совсем один, никого и ничего нет, даже сомнительной защиты Юньмэн Цзяна — не возмутится ли он тем, как Лань Ванцзи непреднамеренно сделал его жизнь ещё сложнее?       Какое имеет значение, что он никогда не собирался причинять вред Вэй Ину? Похоже, ему мало что удаётся сделать в этой жизни, как и в прошлой.       Вина сокрушает его сердце. Незнание наверняка ужасает его, пока он не уползает обратно в свою пещеру, визжа и дрожа от страха.       Как он может обеспечить безопасность Вэй Ина, если он даже не знает, где тот находится?       Забудьте об этом – он даже не знает, кто такой Вэй Ин.       Две жизни, и больше никаких правил, а он всё ещё глупый маленький мальчик, который вообще ничего не знает.       Поэтому он сбегает из Гусу и отправляется на разведку.              * * *       Поиски начинаются и заканчиваются безрезультатно. Он знает это в течение первого месяца.       На самом деле он понимает это уже в первую неделю.       Он знает Вэй Ина. Он знает Вэй Ина. Поэтому, когда он слышит, как Вэй Ин исчез в Илине, он также точно знает, где искать.       Он направляется прямиком к Курганам.       Песнь горы рассказывает ему всё — и совсем ничего.       Вэй Ин здесь. Он чувствует это в глубине своего сердца, густые отбросы его внутренностей говорят ему, что Вэй Ин – его Вэй Ин, каким-то образом здесь. Никто другой не смог бы укротить Могильные курганы – ибо гора укротилась, её песня – это погребальная песнь, с бесконечной заботой сотканная в барьер защиты и сокрытия, столь тонкий, столь коварный, что Лань Ванцзи остаётся незатронутым только потому, что его знание исходит не из этого мира.       Однако он всё ещё не может войти. Его закрыли – весь мир был отгорожен от этого места смерти – этого места смерти Вэй Ина – так почему же он вернулся?       Зачем, зачем, зачем он вернулся сюда и заперся здесь?       Песня горы говорит о безопасности, об уединении – уединении?! – размышляет он и беспокоится. Что делает Вэй Ин? Он готовится к будущему – или снова прячется от опустошения, которое оно может принести в его жизнь?       Услышит ли он Лань Ванцзи, если Лань Ванцзи позовёт его?       Он знает песню, которая предназначена только для ушей Вэй Ина. Он сыграл её Вэй Ину в пещере, когда-то давно, потому что Вэй Ин просил утешения в форме музыки. Если он сыграет её здесь снова, услышит ли его наконец Вэй Ин?       Будет ли он слушать?       Впустит ли он Лань Ванцзи?       Он становится на колени, прежде чем понимает, что он согнулся. Ванцзи материализуется у него на коленях, и его пальцы подбирают мелодию песни, которую его сердце соткало только для одного человека, сейчас, тогда, навсегда. Сначала он идёт нерешительно, боясь совершить ошибку, будучи каким-то образом несовершенным. Он не играл эту песню годами – годами, годами.       Его сердце жаждало этого.       Его лёгкие хотели кричать об этом с горы. С каждой горы, отовсюду.       Теперь он здесь, на одной из них, и ему предоставлена драгоценная возможность. Момент как раз подходящий.       Лань Ванцзи успокаивается и начинает играть.              * * *       Он возвращается каждый месяц. Затем он возвращается каждую неделю. Он понимает, что проще держаться подальше от Облачных Глубин, чем тратить драгоценное время на полёты в Илин и обратно, поэтому он учится жить в дороге, приезжая и уезжая из дома, как будто он больше не принадлежит ему полностью. Его дядя позволяет ему ходить без помех. Лань Ванцзи не спрашивает, какие выводы он сделал, и ему не предлагают никакого мнения.       Странно, как они теперь прекрасно понимают друг друга.       Дни между ними тратятся на путешествия, всегда по медленной, извилистой дороге, которую Вэй Ин населил историями о своей доброте и храбрости, своей помощи и своих проделках. Он оставил следы своего гения в каждой деревне и городе, которые посещает Лань Ванцзи. Он находится в домах людей, облегчая домашние заботы измученных женщин талисманами для поиска потерянных вещей и заботы жён фермеров талисманами для отпугивания грызунов от их огородов. В пыльной, сухой деревне в пустоши между Цишанем и Цинхэ водохранилище извлекает из земли ровно столько воды, чтобы никто не умер от жажды. В Сяогане есть рыбаки, чьи сети никогда не запутываются и не рвутся, независимо от того, какие острые края цепляют их за скалы, выстилающие дно реки. Во дворах деревенских школ вдоль и поперек границ можно увидеть детей, которые отрыгивают пузырьки из пустых глотков и гоняются за сверкающими разноцветными бабочками, порхающими над их головами, вне досягаемости. Звук их смеха вьётся вокруг основания сердца Лань Ванцзи и оседает, как тёплое одеяло.       Маленький Хуамэй оставил свой след в каждом месте, где его крылья нашли приют, и его песни до сих пор звучат в тавернах и у костров, долгими летними вечерами и зимними ночами.       Люди скучают по нему, и им нравится говорить о нём. Некоторые называют его маленький Хуамей, другие зовут его бездомный бродяга Хуамей. Странный сирота маленький господин, у которого была знаменитая мать. Который очаровал Вэнь Жоханя. Который был свободен, дарил свою помощь и свои улыбки. Вольная птица, которую нельзя было посадить в клетку.       Пока не наступила одна ужасная ночь на Пристани Лотоса, после чего он исчез.       Никто не знает, где он сейчас, хотя многие искали. Лань Ванцзи хранит свои тайные знания в секрете и находит облегчение в осознании того, что Вэй Ина любили и уважали, даже если он был один.       Он до сих пор не пустил Лань Ванцзи, но это неважно. Лань Ванцзи продолжит играть и ждать, пока он не выйдет.       В то же время он следует за своим сердцем и хаосом, из одного города в другой, далеко от дома. Его ничто не связывает с Гусу, поэтому он бродит туда, куда его несёт ветер, и обнаруживает себя сидящим за обедом в домах фермеров, торговцев, учителей, художников, землевладельцев, глав Орденов и бродячих заклинателей.       Они рады встретить второго молодого господина Ланя, который когда-то был таким неуловимым, а теперь, кажется, повсюду. Их жёны угощают его едой, а их дети бесстыдно просят его песен.       Он играет для всех, кто просит, и играет даже тогда, когда его не просят. Также есть один примечательный случай, математик, который ненавидел шум в любом его проявлении, всё ещё был вынужден слушать, как Ванцзи рыдает в ночи до полуночи, потому что Лань Ванцзи не забыл свою главную миссию только потому, что он занялся совершенствованием в дороге.       Ему ещё предстоит сравняться с Вэнь Жоханем по силе и превзойти его в мастерстве.              * * *       Так проходит три года.       Казалось бы, это длилось вечно, если бы не то, как приоритеты Лань Ванцзи начинают обретать форму под воздействием навыков и упорного труда. С его совершенствованием в руках и без особых дел, кроме как бродить по земле в погоне за хаосом, он берётся за второй по важности пункт в своей повестке дня: укрепление барьеров Облачных Глубин.       Он не Вэй Ин; у него нет ни природного гения его возлюбленного в прикладной теории талисманов, ни даже капли безграничного творчества Вэй Ина. Его собственный природный гений заключается в суровых путях, по которым он был воспитан идти. Он не имеет себе равных в ортодоксальном совершенствовании и не имеет себе равных с гуцинем. Он силён. Более того — у него есть образование дворянина и острый ум, закалённый жестоким опытом, подсказывающий ему, где и как применять свою силу и знания. Он должен работать усердно и умно — у него нет возможности усилить существующие щиты за одну ночь, как Вэй Ин укреплял Курганы за две жизни. Вместо этого ему придётся действовать грубой силой, ремонтируя то, что сломано, прежде чем начинать тяжёлую работу по укреплению щитов.       Ему требуется меньше половины первого года, чтобы обойти всю широту Гусу и зарегистрировать каждый изъян в охранных щитах, оберегающих их земли и их дом. Оставшуюся часть года он проводит, придумывая решение для каждого изношенного участка, и завершает слои и слои защиты, которые будут добавлены в них, сплетая слои в одеяло двойной толщины, прежде чем набить его чистой духовной энергией, сгущенной и готовой вылететь наружу. Любой, кто нарушит эти щиты со злым умыслом, должен будет заплатить за это на месте. Ничто меньшее не обеспечит безопасность его людей.       Часть работы для этого огромного предприятия он проделал в своей первой жизни, когда они с Хуайсаном всё ещё планировали, как он подойдёт к своему второму шансу. Он хранит в своей памяти страницы и страницы музыки для возведения барьеров, которые он прочёсывал в их библиотеке, и столько же страниц, которые он сочинил сам. Он держал в памяти пожар своего дома, и его намерение защититься от пламени и злых намерений проникнуто в тщательные, точные аранжировки мелодий вместе с их гармониями.       Неуклонно, неуклонно, печати поднимаются всё выше и выше.       Дядя — единственный, кто это замечает. Он ничего не говорит, но его взгляд тяжело и беспокойно останавливается на лице Лань Ванцзи, читая предупреждение, что Лань Ванцзи не нужно говорить вслух, чтобы это было воспринято всерьёз.       В течение следующих недель учебная программа их учеников меняется, и упор делается на тактику ведения войны.       Странно, как хорошо дядя теперь его понимает.       Он никогда не говорит ни слова Лань Ванцзи, даже не спрашивает, от кого они будут защищаться, хотя он тихо помогает Лань Ванцзи в подготовке к войне. Но спрашивать было бы глупо, и дядя не любит лишних речей — он знает, как и большинство в цзянху, что Вэнь Жохань уже начал постепенно поглощать мелкие Ордена, окружающие Цишань, поглощать их в Орден Вэнь — по их воле или нет.       Лань Ванцзи надеется, что в этой жизни война не понадобится. Он надеется, что убьёт – «Он будет убит!» Возмущённое лицо Не Хуайсана всплывает в его голове и тут же исчезает – Вэнь Жоханя до того, как произойдёт идеологическая обработка, устроенная главным заклинателем. Нужна его работа или нет, он не готов рисковать своим домом.       В течение двух лет после этого он патрулирует границы Гусу, когда отсутствует, и границы Облачных Глубин, когда приезжает домой, возводя их стены на внушительную высоту.       Времена года приходят и уходят, а с ними и ученики со всего цзянху. Прежде чем он это осознаёт, год посещения Вэй Ином уже наступил. Лань Ванцзи на этот раз оказывается в Облачных Глубинах. Он не ожидает, что Вэй Ин внезапно появится. Не прошло и трёх дней с тех пор, как он стучал своим метафорическим гуцинем по барьеру в Илине, размышляя, как долго Вэй Ин будет держать себя запечатанным.       Однако он заинтересован в развитии новой дружбы с Не Хуайсаном.       Он обещал, что сделает это.       Это оказалось на удивление сложно. Он действительно забыл, как сильно один его вид пугал Хуайсана, когда они были подростками. Хуайсан — полный дегенерат в плане морали и трудовой этики, с ещё меньшей склонностью следовать правилам, чем Вэй Ин — Лань Ванцзи теперь точно знает, кто на самом деле был зачинщиком большинства неприятностей, в которые тогда попал Вэй Ин.       Он не их строгий надзиратель в этой жизни. Он ясно даёт понять, что не займёт такой позиции – не то чтобы она вообще была возможна, пока вопрос их правил остаётся нерешённым. Лань Ванцзи не испытывает никаких угрызений совести, склоняясь к вопросу реинкарнации, если это даст ему то, что ему нужно.       Он действительно провоцирует ещё один инцидент, потрясающий основы Ордена, когда сжигает все дисциплинарные кнуты и воспитательные ферулы за две ночи до прихода учеников. Время выбрано намеренно — никто не посмеет поднять палец в его сторону, когда половина дворян Цзянху находится в резиденции, готовых и желающих нести позор Гусу Лань обратно в свои дома.       Не Хуайсан из его первой жизни хорошо научил его указывать на тутовник, а бранить акацию*. Когда созывается поспешное и бессмысленное собрание старейшин, Лань Ванцзи тщательно готовит свои аргументы и приправляет их страстью человека, который в своей первой жизни был преданным и самоотверженным учителем младших учеников.       П.п: * указывать на тутовник, а бранить акацию (指桑罵槐) - говорить обиняками; совершать скрытые нападки, высказывать завуалированные обвинения; браниться, ругаться.       На этот раз всё прошло проще.       На его стороне было время — время, которое превратило кипящий ад в его меридианах в вулкан, готовый извергнуться. Время, которое сделало его высоким и придало зрелости лицу. Время, которое позволило его душе вернуться в тело, так что он несёт тяжесть своей жизни в своих глазах. Время, которое сделало его Ушань Юцинем, любимым помощником людей, который взял на себя их защиту, когда Маленький Хуамэй был изгнан из мира.       Ему снова всё сходит с рук, и он с удовлетворением в сердце приветствует своих старейшин, зная, что в этих залах больше никого не будут пороть.       Однако это не приближает его ни к одному из них.       Если их в первой жизни пугал Второй Нефрит Гусу Лань, то Ушань Юцинь их ужасает и приводит в трепет. Он намного превосходит их самые смелые представления, и они показывают это, как возбудимые, неопытные дети, которыми они сейчас являются.       Цзинь Цзысюань такой павлин. Лань Ванцзи теперь полностью это понимает.       Цзинь Цзысюнь, честно говоря, должен был утонуть при рождении. Лань Ванцзи никогда не встречал столь неисправимого мальчишку – вот дурак, которого даже лучший учитель в мире не смог бы превратить в джентльмена. Пусть Гуаньинь пощадит репутацию его дяди.       Ло Цинъян это... она такая. Лань Ванцзи делает всё возможное, чтобы не думать о «тебе нравится Мянь-Мянь», и в результате с яростной решимостью игнорирует существование девушки. Она заставляет его так дико ревновать каждый раз, когда он смотрит на неё, что он на самом деле чувствует себя подростком впервые с тех пор, как ему было пятнадцать.       Хуайсан – молодой, напуганный, и хитрее, чем кажется на первый взгляд. В нём теперь нет стали, за исключением того, куда Лань Ванцзи знает смотреть – в его отказе развивать путь сабли, который медленно убивает его брата.       Су Миньшань ошивается вокруг них всех, ведя себя как опытный подлец. Лань Ванцзи не забыл, как он предал их Вэням и оставил Облачные Глубины открытыми для сожжения. Он рассудил, что ждал достаточно долго, чтобы мальчик начал бесповоротно показывать свой истинный характер, и сообщил дяде о необходимости его изгнания. Как это будет сделано — проблема его дяди; он ни на мгновение не сомневается, что это будет сделано.       Делегация Цзянов прибыла поздно, когда остальные уже устроились. Шёпот предшествовал их прибытию, а сплетни после этого почти вышли из-под контроля. Цзян Яньли стоит во главе своих учеников. Цзян Ваньинь лежит на носилках позади неё. Он выглядит ещё хуже после недель тяжёлого путешествия из Юньмэна в Гусу. Они приехали на лошадях и в повозке, что объясняется плохим здоровьем молодого господина Цзяна, и позор, что он не может летать, следует за ним по пятам с самого первого шага в Облачные Глубины.       Лань Ванцзи помнит истории о Цзян Ваньине из его первой жизни. Они говорили, что он убил Вэй Ина. Что это был его меч Саньду, который нанёс последний удар. Что он продолжал искать демонических заклинателей, реальных или воображаемых, и подвергал их жестоким пыткам, потому что убить Вэй Ина ему было недостаточно.       Лань Ванцзи его ненавидит.       Но он видит, как наследник Ордена Цзян держится с неистовой гордостью в глазах, хотя он едва может поднять свой меч достаточно долго, чтобы выдержать поединок с Не Хуайсаном.       Говорят, что невозможно вырастить золотое ядро, если оно потеряно.       Достичь невозможного.       У Цзян Ваньинь получилось.       Он может быть слабым и бесполезным в бою, у него может быть меньше силы во всём теле, чем у самого молодого ученика в Гусу Лань, но он по-прежнему единственный человек из всех живущих, кто восстановил своё золотое ядро.       Кого волнует, что он слаб? Его глаза бросают вызов каждому, кто смотрит ему в лицо нагло, пока их взгляд не отводится. Кого волнует, что это всё, чем он когда-либо будет?       Он никогда не упоминает никого по имени Вэй Усянь.       Лань Ванцзи знает, даже сквозь свою ненависть, что Вэй Ин в любом случае гордился бы им. Вэй Ин всегда был лучшим из них. Лань Ванцзи, один в Гусу, чувствует, что он именно там, где ему и место — среди худших.       Проходит ещё один год, и призраки, населяющие его дом, возвращаются в свои очаги. И всё же Вэй Ин не пускает Лань Ванцзи внутрь, и он не выходит. Лань Ванцзи даже не знает, слышит ли Вэй Ин его песню, но он всё равно идет в Илин, чтобы сыграть её для него. Он должен. Он так долго ждал Вэй Ина — против надежды, против отчаяния, против всего мира.       Он может ждать столько, сколько потребуется.       На самом деле он находится на самом севере Цинхэ, снимая ужасное проклятие с бабушки гончара, когда, наконец, приходит весть о возвращении Вэй Ина в мир.              * * *       - Отличные новости! Просто отличные новости!       - О? Должно быть, произошло что-то хорошее, судя по тому, как ты размахиваешь руками.       - Это так! Это самое лучшее — это невероятно, я вам говорю!       - Ну, тогда расскажи нам, что ты слышал!       - Это Курганы! Кто-то очистил Могильные курганы!       - Не просто кто-то! Вэй Усянь очистил Курганы!       - Я слышал, как кто-то сказал Вэй Усянь? Разве это не тот парень, Хуамэй? Он приезжал в деревню в двадцати ли к югу каждую весну со своей флейтой.       - Хуамэй? Маленький Хуамэй? Я помню его! Он исчез несколько лет назад... кто-то в моей деревне клялся, что он умер. Он жив, говоришь?       - Конечно! Разве я не говорил, что это замечательная новость? Вэй Усянь действительно жив — и он действительно очистил Могильные курганы!