Жизнь без сожалений

             - Цзинь Гуаншань, — начинает он осторожно, взвешивая каждое слово, словно жена фермера, считающая деньги на рынке, — не уникален в своём поведении. Богатство и власть легко развращают. Он, конечно, не единственный мужчина в нашем мире или в нашей истории, который сделал привычкой прелюбодеяние во всех его формах.       - Итак, ты знаешь, что нечто подобное уже случалось раньше?       - Мн. Ты о ней не слышал. Это история, затерянная во времени, имена её актеров уже не сохранились в памяти живущих.       - Кроме твоей, очевидно, — с усмешкой указывает Хуайсан. - Ты что, из книги это взял, Лань-сюн? Ты мне сказку продаёшь? Ты не похож на того типа…       - Это не сказка. Я не лгу.       Лань Ванцзи утверждает это как факты, потому что так оно и есть.       - Но ты не можешь назвать мне их имена? Или не хочешь? Это какой-то тайный скандал Ордена Гусу Лань? Какой-то глубокий позор, запертый в ваших сокровищницах?       Лань Ванцзи просто смотрит на него, пока тот не успокаивается.       - Ладно, ладно. Что случилось, в этом тайном скандальном деле, о котором ты не хочешь рассказать мне ничего важного?       - Был человек со средствами и влиянием. Я не скажу, был ли он гражданским лицом или заклинателем. Это неважно. Только то, что он был очень похож на Цзинь Гуаншаня по характеру и привычкам.       - Под привычками ты имеешь в виду, что он оставлял ублюдков валяться по всей стране, словно раздавая золото и серебро?       Лань Ванцзи снова смотрит на него. Незачем быть таким грубым.       Не Хуайсан тут же сник.       - Ладно! Ладно! Пожалуйста, прекрати это, это как будто на тебя одновременно смотрят три Лань Цижэня, две Юй Цзыюань и полдюжины старших братьев, и мне становится очень не по себе, понимаешь!       - Именно такие привычки, включая сына, выросшего в борделе, — резко говорит Лань Ванцзи, и Хуайсану хватает такта выглядеть смущённым.       - Я так понимаю, в этой твоей истории дела пошли плохо? — спрашивает он почти робко, ради эффекта притворяясь маленьким и жалким.       Лань Ванцзи думает о том, как Мэн Яо был сброшен с тысячи ступенек собственным отцом за две жизни, и хочет сказать это дважды, но останавливается на:       - Да. Ребёнка воспитывала мать, которая была достаточно грамотной, чтобы мечтать о лучшей жизни, и поощряла его искать отца после её смерти. Его отвергли с порога.       - Точно как брата Яо, — бормочет Хуайсан. - Его мать — ты этого не знаешь, ты никогда не задерживаешься на конференциях достаточно долго, чтобы услышать что-то действительно пикантное — но она, по-видимому, была довольно хорошо образована. Он ненавидит играть на гуцине — они оскорбляют его в лицо, говоря, что он похож на нее, когда играет. Она была, как говорят…, искусной. И… она определённо воспитала его на целой куче бессмысленных сказок о его замечательном, могущественном отце и о том, как ему просто нужно было попытаться стать Цзинем.       К тому времени, как он успокаивается, он словно переключается на разговор сам с собой и поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Лань Ванцзи с выражением, похожим на встревоженные воды, которого раньше не было.       - Лань-сюн, как думаешь, это будет проблемой? - Он вертит в руках чашку. Поднимает её, отпивает, почти сердито опускает обратно. - Нет! Именно такого рода предубеждениям я и придерживался… — Он замолкает, смятение не покидает его лица. - Но, как ты говоришь, его отец Цзинь Гуаншань… но это, конечно, уже не имеет значения, Лань-сюн? Как бы ни отвергли мальчика в твоей истории, это не могло быть так плохо, как то, что случилось с братом Яо! Быть сброшенным с лестницы Цзиньлинтая, как… как будто он был каким-то обычным пронырой или нищим! Как будто он был никем, или хуже, чем никем, а не плотью и кровью Цзинь Гуаншаня! Я был там, Лань-сюн. Ты ненавидишь вечеринки, ты никогда не ходишь на такие мероприятия, но все мы были там и видели, как это произошло! Я, брат Сичэнь, старший брат и все остальные! Это было ужасно. Худшее зрелище, которое я когда-либо видел, и… Я думаю, мы все ощутили унижение от этого...       Его пальцы скручиваются в рукавах, беспокоя вышитых ласточек, порхающих по подолу, его страдания столь ощутимы, что Лань Ванцзи вспоминает, насколько юн и неопытен этот Хуайсан. Он прав — Лань Ванцзи не был там, чтобы увидеть позорное обращение с Мэн Яо со стороны его отца, ни в одной из жизней. Но он пережил войну и что-то похуже — его унижал в собственном доме Вэнь Сюй; он достаточно хорошо представляет себе эту сцену. Для такого защищённого мальчика, как Хуайсан, это, должно быть, действительно было одним из худших событий, свидетелем которых он был за всю свою жизнь, до того момента. Лань Ванцзи чувствует внезапное желание успокоить его, как он успокоил бы одного из своих младших учеников во время их первой ночной охоты.       И он знает кое-что о жажде отцовской любви и одобрения.       - Это должно казаться естественным, что такое убивает всякое подобие сыновней привязанности. Но ты должен помнить, что родительское внимание не так-то легко сбросить со счетов. Отец может ругать своего ребёнка, но ребёнок не прибежит, ни к кому другому, когда ему нужны убежище и утешение. Я был свидетелем этого лично.       - Полагаю, ты видишь всякое, учитывая, сколько времени ты проводишь на ночных охотах. - Голос Хуайсана приглушён, но звучит спокойнее. - Я сам ничего подобного не видел, веришь или нет, даже если не считать нрава старшего брата. Его лай всегда был хуже, чем его укус; ты же знаешь. Но я слышу кое-что. Людям всё равно, что они говорят, когда они пьяны... ничего подробного, на самом деле... но я слышал кое-что. Я верю тебе, когда ты говоришь, что есть вероятность, что брат Яо может вернуться к своему отцу. Потому что это на самом деле то, что ты пытаешься сказать, не так ли?       Лань Ванцзи смотрит вниз.       - Что случилось с мальчиком из твоей истории, Лань-сюн?       - Он сделал себе имя, независимо от своего происхождения, и на какое-то время завоевал признание своего отца. Источник моей информации не включал подробности того, что могло или не могло произойти за закрытыми дверями. Только то, что каким-то образом, вопреки всем шансам, этот публично неугодный сын чудесным образом сумел из никого стать главой своего клана. Чтобы это произошло, трое взрослых мужчин в расцвете сил должны были умереть неестественной смертью — и, по-видимому, так и произошло. Позже было обнаружено, что он убил собственного отца, и предполагалось, что он повлиял на смерть прямых наследников в очереди до него.       Не Хуайсан бледнеет:       - Ты не можешь иметь в виду, что брат Я…!       Лань Ванцзи ждёт достаточно долго, чтобы убедиться, что тот не перебьёт, если он заговорит. Когда он заговаривает, он старается вести себя как можно мягче. Хуайсан похож на испуганного кролика, дрожащего от напряжения и готового убежать от нежеланных, угрожающих, расстраивающих вещей, таких как Лань Ванцзи, неожиданно появившийся, чтобы наклонить его ось.       - Молодой господин Не, я не буду беспокоить тебя воображением ненужных зверств. Я только умоляю тебя подумать о том, какой человек Цзинь Гуаншань, и что ты знаешь о глубине желания молодого господина Мэна быть принятым отцом.       Он делает паузу, очень, очень тщательно обдумывает свои следующие слова и всё равно произносит их.       - Хорошо быть оптимистом в отношении будущего, но истории с участием таких людей редко заканчиваются хорошо, молодой господин Не.       После этого наступает долгая, долгая тишина, прерываемая только тихим стуком палочек о фарфор. Голова Не Хуайсана по-прежнему склонена над едой, пока он ковыряет отдельные зёрна риса, ест неторопливо. Лань Ванцзи начинает беспокоиться, что он нанёс настоящее оскорбление, зашёл слишком далеко, попытался слишком сильно склонить чашу весов против Мэн Яо. Полдень больше не оживлён, но отягощён мрачными тенями предзнаменования, вьющимися по краям их совместного времени, баланс духовной энергии в воздухе смещается в ту или иную сторону с каждым подъёмом и падением палочек Хуайсана из его миски в его рот и обратно.       Наконец он поднимает голову, и то, как он расправляет плечи, говорит Лань Ванцзи, что он считает это неприятным и нежелательным, но необходимым.       Он выглядит встревоженным.       - Ты не сплетничаешь, и ты никогда не бываешь недобрым, если ты не дружелюбен. Я знаю, что ты ничего не имеешь против проституток, я слышал всё о том, как ты изгнал нечистую силу из какого-то борделя в Шанба, как ты играл там целую ночь и день, чтобы очистить это место. Я всегда знал, что это не могло быть просто предубеждением против его рождения, потому что ты всегда так его не любил. Но… он действительно беспокоит тебя, не так ли, Лань-сюн. Ты никогда не сплетничаешь. Так что это тоже не сплетни. Не так ли? Ты бы не сидел здесь и не рассказывал мне всё это, если бы не был серьёзно обеспокоен. - Он качает головой, словно пытаясь встряхнуться, но не получается. - И вот видишь… это. Это меня беспокоит. Так что я подумаю об этом.       Такое ощущение, будто грудь Лань Ванцзи была скована железными цепями, которые он даже не замечал до этого момента. Сжимая его крепко, душив его рёбра, укорачивая его дыхание. Обещание Хуайсана ощущается как освобождение, облегчение и воздух, врывающийся в его лёгкие. Он может дышать.       У него есть союзник. У него есть союзник. Наконец-то он может дышать.              * * *       Илин, сто семьдесят девять дней до большого праздника Вэнь Жоханя       Лань Цижэнь ждёт посетителя.       Илин раздувается от собственной важности и самосознания в равной степени. В центре широкого круга бело-голубых палаток, в помещениях, подходящих для глав кланов и Орденов, Лань Цижэнь ждёт прибытия своего племянника, потому что он, несомненно, уже мчится в Илин из дебрей Цинхэ.       Пока он ждёт, он лишь краем глаза следит за потоком и течением духовной энергии бессмертного, наполняющего воздух Илина даже так далеко от эпицентра его восхождения. То, что такое существо появилось однажды в их мире спустя столетия после того, как Баошань Саньжэнь пережила своё небесное испытание, не вызывает никаких сомнений.       Необычно, что личность молодого заклинателя, который достиг невозможного и покорил Могильные курганы, также не оспаривается. Он на мгновение задаётся вопросом, сохранит ли гора это прозвище теперь, когда она стоит гордо и очищено. Духовная энергия гудит так сильно, как молния. Она может принадлежать только силе, которая находится за пределами человека и природы, — странствующему мальчику-музыканту, который придумал своё собственное небесное испытание и упорно боролся в течение пяти лет, чтобы победить в нём.       Юный бессмертный Вэй Усянь.       Вэй Усянь, которого его племянник с тоской и грустью называет Вэй Ин.       Вэй Ин. Это имя Лань Цижэнь знает и помнит. Вэй Ин, сын его некогда известных не совсем друзей. Вэй Ин, сын Вэй Чанцзэ и Цзансэ Саньжэнь. Потерянный однажды, потерянный дважды и наконец найденный, осиротевший сын двух гениев, внук Бессмертной заклинательницы.       - Довериться сыну Цзансэ Саньжэнь, который дерзко прокладывает свой путь к бессмертию, даже не узнав значения этого слова? — ворчит Лань Цижэнь, но тут же встряхивается, прежде чем возвращается Ванцзи и устраивает истерику из-за того, что его драгоценного Вэй Ина даже слегка оклеветали.       Как могло быть иначе? Лань Цижэнь на самом деле не задаётся вопросом очень долго. Он прекрасно видит, как такой мальчик может вырасти в бессмертного или демона, учитывая малейшие повороты судьбы. Но Ванцзи настаивает, что демоном он никогда не был и не способен быть, и Лань Цижэнь…       Лань Цижэню надоело смотреть, как его взрослый племянник ведёт себя так, будто он овдовел, даже будучи запертым в теле ребёнка последние девять лет, скрывая от мира своё горе, но не свою ярость. Ему надоело, совершенно надоело смотреть на агонию этого человека, которого он, должно быть, вырастил собственными руками в другой жизни.       Он уже решил, что этого больше не произойдёт, и если судьба Ванцзи переплетена с судьбой Вэй Усяня, то, кем бы ни был этот мальчик или кем бы он ни стал, судьба Ордена Гусу Лань тоже связана с ним.       Поднимается ветерок, принося в лагерь аромат османтуса и лилий, который прорезает болтовню и крики нескольких сотен элитных заклинателей, ожидающих, что Вэй Усянь, как они надеются, в какой-то момент спустится со своей горы и почтит их своим почётным присутствием.       Пресмыкаться и подлизываться к полусырому восемнадцатилетнему юнцу! Лань Цижэнь неодобрительно фыркает. Этот юноша, несомненно, должен быть гением в совершенствовании, учитывая его очевидные способности, но есть ли у него основы, верно? Насколько точно известно любому, у него никогда не было формального образования. Конечно, Лань Цижэнь слышал более чем достаточно о том, как Цзян Фэнмянь не смог завербовать сына своего бывшего подчинённого. Все в цзянху слышали об этом благодаря хорошо распространённым сплетням двора Цзинь Гуаншаня. Действительно, о чём должен был думать глава Цзян, чтобы допустить такую очевидную трещину в обороне своего дома?       Лань Цижэнь не знает и, честно говоря, не хочет беспокоиться, но, учитывая, что он застрял здесь из-за капризов этого подлого института, называемого браком, у него нет лучшего выбора.       Таким образом, другую половину своего внимания он полностью посвящает политике цзянху. В хрупкой мозаике осторожных несоюзников необдуманная детская помолвка между юношей Цзинь и девушкой Цзян уже вызвала много расстройств, открыв водные пути Юньмэна для жадных лап Цзинь Гуаншаня таким образом, что это гарантирует, что остальные навсегда будут лишены любого такого преимущества, если только парень Цзян не женится на Не Хуайсане — смехотворная идея, Лань Ванцзи — сама идея, или какой-нибудь Вэнь — разве Цзян Ваньинь не заслуживает больше страданий в своей несчастной жизни?       И, конечно же, два Ордена, не связанные союзом с Цзянами и Цзинями, в конечном итоге безвозвратно останутся за бортом, становясь всё беднее и всё больше подчиняясь золоту Цзиней.       «Глупая идея, эта помолвка», — размышляет Лань Цижэнь, фыркая и качая головой. Действительно глупо, учитывая широко разрекламированную апатию центральных участников к своему союзу.       Очень глупо сохранять помолвку нетронутой после выдвижения Цзян Яньли на должность наследницы Ордена, учитывая, что если она выйдет замуж за Цзинь Цзысюаня сейчас, Юньмэн Цзян станет дочерним Орденом Ланьлин Цзинь, если сначала не перейдёт к ответвлению семьи. Никто не знает, способен ли Цзян Ваньинь зачать ребёнка, и нельзя ставить на кон будущее великого Ордена из-за таких вещей.       Самоубийственно глупо делать это под носом у Вэнь Жоханя, который усвоил идею, что войны на истощение можно выиграть так же эффективно с помощью брака, как и кровопролития. Ещё более тревожно то, что у Вэнь Жоханя нет недостатка в молодых родственниках-мужчинах, подходящих для женитьбы. Начиная с его собственного наследника, каждый из них на несколько степеней более достоин, чем Цзинь Цзысюань, чьи достижения ограничиваются лишь значительной степенью личной красоты и высокомерия.       А поскольку Вэнь Жохань не умеет изящно проигрывать, госпожа Юй будет фактически обязана разорвать действующую помолвку своей дочери и выдать её замуж либо за Вэнь Сюя, либо за любого кузена Вэня, которого он ей предложит.       Лань Цижэнь занят подсчётом общего содержимого и ценности телег с явными подарками, несомненно, текущими в данный момент из лагеря Вэней в лагерь Цзянов, коротая в остальном утомительный день за праздными размышлениями о браке и связанных с ним ритуалах.       Это абсолютное потакание сплетням, сказал бы Сичэнь, и это правда. Столь же верно и то, что больше нет никаких правил, которые бы мешали Лань Цижэню делать всё, что ему вздумается — в его собственной голове.       Процесс погружения в собственные мысли является медитативным, мир сводится к его собственному шуму, когда воздух быстро содрогается и становится настолько неподвижным, что на какое-то мгновение он ощущает себя заключенным в камень — мгновение не совсем ртутное, не совсем бесконечное, но нечто подвешенное между ними — он не может дышать.       Оно тянется короткую вечность, давя на его грудь. Оно сжимает его лёгкие, как свернувшийся питон, и удерживает, а затем яркая, чистая вспышка духовной энергии затопляет всё поселение Илин, как удар прохладной воды, выплеснутой на лицо жарким летним днём. Снаружи все звуки прекращаются так внезапно, что наступившая тишина столь же весома, как и сменивший её шум, и воздух устремляется обратно в его грудь и уши со слабым звоном, похожим на звон далёких колоколов.       Через несколько мгновений входит Ванцзи.       - Дядя, — приветствует он, складывая руки в плавный поклон и садясь за низкий резной столик, за которым Лань Цижэнь наслаждался своим чаем в ранее ненарушаемом покое.       Он смотрит на мальчика, но не слишком пристально. Он ничего не может поделать с сокрушительной силой своей власти, после того как последние девять лет он без устали трудился, чтобы преодолеть все препятствия на пути совершенствования – за исключением последнего.       Они все были так уверены, что Ванцзи станет первым из этого – из многих поколений – кто достигнет бессмертия. Даже Вэнь Жохань не зашёл так далеко, потому что его духовная энергия давно уже осквернена демонами сердца, которых он, должно быть, собрал за десятилетия своей жадностью к власти, своей мёртвой женой, своей растущей жаждой крови и крайней гордыней. Ванцзи сияет духовной энергией, настолько чистой и бодрящей, что он вполне может быть антропоморфизацией* песни «Ясность».       П.п: * Антропоморфизация — это приписывание человеческих черт, эмоций, намерений или характеристик нечеловеческим объектам, явлениям, животным или абстрактным понятиям. Этот термин происходит от греческих слов anthropos (человек) и morphe (форма, вид).       Оказаться в присутствии своего племянника - всё равно что оказаться отмытым дочиста под тысячетонным напором водопада, наполненного ледяной водой, низвергающейся прямо с вершин Куньлуньшаня*. Крайне неприятно и на короткое время вызывает панику, но эффективно.       П.п: *Куньлуньшань - горный хребет Куньлунь в Азии, иногда мифологически считающийся точкой истока реки Хуанхэ.       Несколько забавно, что это также частая жалоба тех, кто въезжает и выезжает из Гусу, поскольку барьер Ванцзи сделал невозможным любой несанкционированный проход через их земли. Им пришлось использовать систему въездов и контрольно-пропускных пунктов для поддержания торговли и путешествий — дополнительные расходы, но они могут их спокойно вынести. Добавьте доходы от дорожных налогов и платных сборов, и у Ланей будет достаточно денег, чтобы поддерживать эту систему, пока существует барьер.       Лань Цижэнь знает, чем он обязан барьеру своего племянника — нет, все в Гусу знают, чем они обязаны второму молодому господину своего правящего Ордена. К Ванцзи относятся как к принцу в пределах их дома, и это заслуженно, после того как его барьер помешал Вэнь Жоханю отправить Водную бездну вниз по водным путям к озеру Билин.       Гусу теперь безопаснее и лучше развит, чем любое другое место в цзянху. Лани разбогатели, чтобы соответствовать Цзиням, благодаря росту торговли вдоль их маршрутов, защищённых от бандитизма отчаянных крестьян, а также жадных чиновников Орденов. Никто не смеет проявлять неуважение к заклинателю Ордена Лань, куда бы он ни пошёл.       Лань Ванцзи в одиночку спас экономику Цайи и их Ордена. И горожане, и члены клана никогда этого не забудут. Гусу — земля тихих людей с долгой памятью.       А у его племянника самая долгая память из всех, такая долгая, что она простирается в жизнь, которую никто другой не может вспомнить, не прожив её. Страннее, чем странно, смотреть на него не таким, каким он должен быть в девятнадцать лет, на пороге, где отрочество распускает свои лепестки, чтобы явить из раскрывшегося бутона мужчину, а на что-то определённо большее. Это коробит, видеть душу не намного моложе самого Лань Цижэня, выглядывающую из высокой, мощной рамы, окутанной нетронутой белизной.       Как так получается, что Вэй Усянь жив, а его племянник всё ещё оплакивает человека, который был потерян, даже когда он работает над улучшением будущего мальчика, который остался? И чего это стоит Ванцзи. Цижэнь беспокоится об этом сейчас, как он уже много-много раз беспокоился за это долгое десятилетие отчуждения и обиды между ними. Ванцзи… Ванцзи, человек, обитающий в теле ребёнка Лань Цижэня, — превратился в жесткого, невежливого человека. Трудно угодить, невозможно узнать.       Он говорит с Лань Цижэнем, потому что он должен, и только потому, что Лань Цижэнь поставил себя на позицию первого генерала Ванцзи в войне с Вэнями, к которой они готовились девять лет. Они, как и Ванцзи, возможно, предпочли бы выполнить свою задачу в одиночку, потому что ребёнок в теле, если не в истине, не имеет такого же доступа к коридорам власти, как Лань Цижэнь.       Сичэнь не задумываясь пожертвовал бы собой, чтобы его использовали таким образом, но Ванцзи никогда не пойдёт к своему брату. Он не доверяет, не любит и не уважает своего старшего брата, который больше не таков.       У Лань Цижэня болит голова каждый раз, когда он думает о том, что Ванцзи тридцать семь лет.       Тридцать семь, а наследнику Ордена двадцать один! Тридцать семь. Человек, который пережил войны, отцовство, потери и…       Лань Цижэнь теперь знает всё. Он опустился на колени и вернулся, чтобы просить у своего племянника доверия, если не прощения. Он знает, как Ванцзи попал сюда… уже знает, что жизнь для всех них изменилась с тех путей, по которым они могли бы пойти. Он знает, и всё же съёживается от осознания того, что Ванцзи пришлось взять Бичень и перерезать свою собственную шею, чтобы попасть сюда.       Головная боль всё сильнее и сильнее.       Бывают дни, когда он ненавидит то, что знает – о других, о себе, о мире грядущем. Бывают и другие дни, как сегодня, когда он глубоко благодарен за эту ношу. Для Ванцзи быть одиноким в своих знаниях было бы катастрофой, столкнувшись с такой беспрецедентной ситуацией, как возвышение бессмертного. Один взгляд на лицо племянника говорит Лань Цижэню, что даже Ванцзи не предсказал этого. Что он не счастлив, не благодарен и не горд, зная, что возлюбленный, по которому он тоскует, жив и более чем здоров, если верить слухам, которые в последние недели распространялись из Илина и по всем четырём углам цзянху.       Нет, Ванцзи — напуган.       Лицо, которое смотрит на Лань Цижэня, для него самое дорогое в мире, высеченное в образе мягкого мальчика с мягкими щеками, которого Лань Цижэнь думал когда-то полюбить и воспитать в своей собственной тени. Прямо сейчас оно бледнее, чем белый нефрит, которым его называют поклонники, и ужасный страх плывёт под твёрдыми стенами золота, которые прямо встречают взгляд Лань Цижэня. Ванцзи боится, но не уклонится от того, чтобы показать Лань Цижэню свой страх.       «Я боюсь, но тебе не нужно меня бояться», — говорят эти глаза Лань Цижэню, насмехаясь над ним за то, что у него есть брат, способный из страха совершить злодеяния против того, кого любит, насмехаясь над его мыслью, что Ванцзи может оказаться таким же, издеваясь над ним за то, что он разрушил жизнь Ванцзи.       Как он воспитал такого честного человека, удивляется Лань Цижэнь? Честного до мозга костей. Ужасно осознавать, чего стоила такая честность.       По крайней мере, с иронией размышляет он, ему не нужно беспокоиться о том, что Ванцзи украдёт этого Вэй Усяня с его горы и запрёт его в Гусу. Нет, гораздо вероятнее, что вместо этого он потеряет Ванцзи из-за горы бессмертного, хотя это разобьёт и без того израненное сердце Сичэня.       - Твой брат с Не Минцзюэ, — сообщает он Ванцзи, помня, что Ванцзи не ослабит бдительности ни на цунь, если поблизости будет Сичэнь.       Он подавляет вздох, пытаясь не выдать боль в сердце или голове. Но так же, как Ванцзи открытая книга для него, так и это происходит в обоих направлениях. Губы его племянника сжимаются, и он ставит чашку с решительным стуком, чтобы показать, что он уже закончил разговор, который они обязательно должны были вести — наверное, в сотый раз.       - Он может быть моложе тебя сейчас, Ванцзи, но для мира он не только твой старший брат и, следовательно, достоин твоего сыновнего уважения, но и твой будущий глава Ордена, — указывает Лань Цижэнь и спешит отречься, потому что разговаривать с каменным лицом подростка-переростка утомительно, - не то чтобы это имело для тебя какое-то значение, я знаю. Но, возможно, так и будет, когда я скажу тебе, что, игнорируя свои сыновние обязанности таким образом, ты оставляешь своего брата открытым для тех самых влияний, которые стоили тебе его раньше. Ради себя самого, Ванцзи, неужели ты не можешь простить его грехи?       Он сразу понимает, что переусердствовал и сказал что-то не то. Ванцзи не приветствует сочувствие, необходимое проявить к Сичэню, и не проявляет никакого интереса к сочувствию положению своего брата. Это нелегко, болезненно осознаёт Лань Цижэнь. Сичэнь по рождению и обучению соответствует статусу главы Лань, но известно, что Гусу Лань следует за вторым молодым господином, которому никогда не отказывают и не возражают, даже старейшины, даже после того, как он разнёс в пыль основополагающие учения своего собственного Ордена.       Если бы не необъятность его золотого ядра…       Если бы не их стремительный взлёт к огромному богатству и большему влиянию…       Если бы не этот трижды проклятый, трижды благословенный, трижды укреплённый барьер…       Лань Цижэнь содрогается, думая о последствиях, которые могли бы постигнуть Ванцзи, а затем и Гусу Лань: потеря лица и потеря второго наследника положили бы конец Ордену…       Если бы не Ванцзи, который, не терпя ни пинков, ни криков, тащил их на вершину горы и показывал им истинный облик земли, граничащей с их уединением.       Уединение — какая ошибка! Какая ужасная, неразумная ошибка морали и суждения, добровольное, самодовольное уединение, в которое они все уходят по той или иной причине. Каждый из них считает этот уход от мира оправданным, справедливым и праведным, а не беспечным, невежественным и небрежным!       Лани совершили ужасные ошибки, и кульминацией их всех стал Сичэнь.       - Я не прощаю тебя, — говорит Ванцзи с характерной для него тихой решительностью.       Лань Цижэнь знает это, но это ранит. Он не может скрыть это и на своем лице, потому что Ванцзи растёт, не мягкий, но более готовый к самовыражению.       - Я заключил с тобой мир по двум причинам. Первая — ты действовал последовательно в соответствии со своими часто высказываемыми убеждениями. Я не был удивлён твоим неодобрением или отрицанием меня. Ты никогда не заставлял меня ожидать чего-то большего или меньшего.       - Сичэнь, который не сделал этого, больше не существует, Ванцзи. Даже при отсутствии правил…       Он не может не добавить сарказм в сторону; первое злодеяние Ванцзи всё ещё терзает.       - Возьми на себя бремя морали! — Ванцзи практически выплевывает это ему в лицо, нагло прерывая его, чтобы показать, что именно он думает о драгоценных правилах Лань Цижэня. - Возьми на себя бремя морали, — снова говорит он с такой резкостью, что слова слетают с его губ и падают на колени Лань Цижэня, словно первые камни, катящиеся с горы перед тем, как обрушится оползень. - Разве это не было одним из главных наших правил? Я так и делал. Сюнчжан хорошо знал, что я никогда не лгу и не лгал ни по какой причине, часто во вред себе и другим. Зная это, он был обязан посетить Илин и лично увидеть состояние заключенных, освобождённых Вэй Ином. Он этого не сделал. Вы не воспитывали его с другими ценностями, чем мои. Он просто считал более важным поддержать приход Мэн Яо к власти.       «Мэн Яо»! выплевывается подобно удару молнии… Если бы Ванцзи мог испепелить мальчика одним лишь произнесением его имени, он бы справился с этим прямо сейчас.       Ну, тогда. Мэн Яо, к сожалению, является тем клином между братьями, который Лань Цижэнь не может разгадать. Похоже, в конце концов, именно Сичэнь — свободный, лёгкий, мягкий до изъяна Сичэнь — повторил грех отца, а не Ванцзи, несмотря на всю интенсивность его мыслей и чувств. Лань Цижэнь отчаивается, что неизбежность некоторых судеб уже направила Мэн Яо на путь Сичэня и поймала его, как бабочку под булавку энтомолога.       Бесполезно сообщать Ванцзи, что Сичэнь не смеет проявлять слишком большую предвзятость к кому-либо, кроме своего брата, боясь полностью потерять Ванцзи. Сичэнь не знает, почему драгоценный младший брат, которого он боготворил, просто начал смотреть на него другими глазами однажды, но что-то в его душе было потрясено и до сих пор не устоялось.       Пока что он оказывает Мэн Яо только дружескую любезность, но если так будет продолжаться... как родитель, Лань Цижэнь беспокоится.       Он знает, что Ванцзи когда-то недолгое время принимал отцовство, хотя он никогда не говорил о ребёнке, кроме одного беглого пересказа прошлого, много лет назад, когда Лань Цижэнь впервые загнал его в угол и заставил говорить. Теперь он апеллирует к родителю вместо брата, но безрезультатно. Ванцзи непреклонен.       - Мэн Яо использует сочувствие, чтобы проложить путь к победе. Ищет выгоду за счёт других. Умный и коварный. Сюнчжан не от мира сего, особенно восприимчив к трюкам, которым учат в доме удовольствий. Я не виню сюнчжана в невежестве и, как старший в этой жизни, не желаю, чтобы он знакомился с путями таких людей.       - Ты называешь себя его старшим. Значит, ты признаёшь это. Поскольку ты уважаемый старший, разве на твою долю не выпадает прощение? Я сам исправлю невежество Сичэня в таких вопросах. Я уже начал работу, хотя ты упрямо отказываешься осознать это.       Мне нужна твоя помощь, подразумевает Лань Цижэнь, но не говорит.       Лань Ванцзи на время замолкает, занимаясь простым механическим приготовлением свежего чайника чая. Лань Цижэнь отмечает выбор – Да Хун Пао, требующий внимания и времени для заваривания. Это детская привычка его племянника, когда он хочет собраться с мыслями, прежде чем говорить.       Выбор чая занял несколько минут, выбор подходящего чайника занял ещё несколько минут. Лани не любят более тёмные, насыщенные чаи, но для Да Хун Пао Лань Цижэнь хранит множество прекрасной исинской* посуды из Цзянсу. Именно с одним из них в конце концов возвращается Ванцзи — маленьким приземистым чайником с резным листом вместо ручки. Ещё один любимый предмет детства. Ванцзи, должно быть, глубоко тронут.       П.п: * Исинская посуда, или чайники из пурпурной глины, является разновидностью чайной посуды, которая, как правило, лучше всего подходит для приготовления более тёмных сортов чая.       Движения племянника точны и пронизаны грацией долгой привычки. Лань Цижэнь думает, что наблюдать, как Ванцзи готовит чай, одно удовольствие. По крайней мере, в этом он хорошо обучил мальчика, если мужчина всё ещё несёт на себе отпечаток тех уроков, усвоенных в шестилетнем возрасте.       Он осторожно измельчает листья, пока вода кипит, отмеряет нужное количество и ставит чай на заварку один раз, выливает его и дважды ополаскивает чашки, затем выливает и снова ополаскивает. Наконец, после третьего заваривания, когда аромат орхидей поднимается в воздух и наполняет комнату геральдикой весны, чай готов к употреблению, а Ванцзи — к разговору.       Если бы только он не выглядел внешне таким молодым, Лань Цижэнь мог бы почти выдержать эту ситуацию. Он вытаскивает себя из памяти в настоящее, обращая внимание.       - Я не сомневаюсь, что лишение его поддержки стоило бы Мэн Яо престижа и положения, учитывая характер Цзинь Гуаншаня. Я не считаю, что вынужденное принятие этим человеком собственного сына было достаточно ценным товаром, за который можно было бы отдать пятьдесят жизней. Меня беспокоит, что снова, узнав о публичном унижении Мэн Яо, сюнчжан не присоединяется к усилиям Не Минцзюэ, направленным на то, чтобы увести его от Ланьлина. Он считает, что доверие и одобрение Цзинь Гуаншаня — это достойные цели, к которым Мэн Яо должен стремиться, и забывает о честности ради достижения выгоды. Такие представления о нашем главе Ордена недопустимы.       Налив им обоим по второй чашке, он добавляет, очевидно, пытаясь найти компромисс:       - Никаких общественных беспорядков не будет.       - Значит, это всего лишь личные раздоры, — сетует Лань Цижэнь. - У Сичэня нет твоего опыта мира. Он вырос в чистоте и невинности, Ванцзи. Он не знает и не понимает таких людей, как Цзинь Гуаншань. Я никогда не хотел, чтобы он знал, — добавляет Лань Цижэнь, но внутренне он обеспокоен.       Нет ничего неразумного в сомнениях, которые Ванцзи высказывает против характера и нрава Сичэня. Совсем наоборот. Похоже, даже прожив две жизни, Лань Цижэнь не сможет хорошо воспитать этого ребенка.       - Сюнчжан не может решить, сколько украшений ему носить на поясе, без указаний, — парирует Лань Ванцзи, и Лань Цижэнь понимает, что так оно и останется.       Пока. Что бы ни думал о себе его племянник, он честно заслужил свое упрямство.       - Полагаю, ты сейчас захочешь убежать к этому своему Вэй Ину, — ворчит Лань Цижэнь.       Он никогда не был изящным проигравшим, и с этим недостатком ему приходилось сталкиваться очень часто с тех пор, как Ванцзи отменил правила.       Но Ванцзи указывает на обратное:       - Сначала ищите истину в фактах.       Лань Цижэнь скрывает улыбку. По крайней мере, этот вырос в идеального молодого господина:       - Очень хорошо, делай свои записи.