Жизнь без сожалений

             Они говорят до самого вечера, и к концу разговора Лань Ванцзи не знает, смеяться ему или плакать. Что он делает, так это посылает молитвы каждому божеству, которое слушает, умоляя благословить его выдержкой и достаточно непроницаемым лицом, чтобы разбить кулак любого, кто попытается нарушить его самообладание.       Дядя, безусловно, отлично проводит здесь время.       К сожалению, Лань Ванцзи даже не может заставить себя пожалеть о том, что дядя устроил ему такое развлечение.       Он сетует на выходки Вэй Ина. Зачем ему нужно было идти и влюбляться в идиота?       Только Вэй Ин. Только Вэй Ин.       Он скрывает вздох. Это объясняет так много из всего, что он слышал за эти несколько недель, чтобы мчаться на юг.       Он полагает, что ему лучше немедленно отправиться на поиски Вэй Ина. Очевидно, Вэй Ина нельзя оставлять наедине с собой ни на мгновение дольше, чем это абсолютно необходимо. Теперь Ванцзи знает, кто сейчас находится в Илине и что они собираются делать с Вэй Ином, поэтому его курс уже определён за него.       Он кланяется, чтобы попрощаться с дядей, и успевает дойти до полога палатки, прежде чем вопрос останавливает его.       - Каковы твои намерения?       Лань Ванцзи молчит. Он уже знает ответ, но всё же хочет ещё раз уделить вопросу должное внимание, учитывая, что речь идёт о благополучии Вэй Ина. Хочет убедиться, что он честен и правдив, что он не усугубит свои прежние ошибки и не повторит ошибки отца.       Он старший Вэй Ина в этой жизни. Однажды он видел, как Вэй Ин жил без надлежащего руководства и, что хуже, без защиты. Вместо этого его снова и снова бросал на съедение собакам его собственный глава Ордена, и даже после того, как он выиграл войну. Любой человек мог бы сойти с ума от таких испытаний веры, но Вэй Усянь упорствовал, пока это не убило его.       Теперь снова ходят слухи о Вэй Ине. Пламя, вызванное одной искрой. Чудеса, которые, как говорят, он может творить, — как скоро их восхищение превратится в изучение, пока он не найдёт или не изобретёт что-то, что они коллективно откажутся терпеть? Как скоро чудеса превратятся в проклятия? Будет ли его судьба в этой жизни запереться на своей горе, как его бабушка – Бессмертная Баошань?       Он хочет спросить своего дядю: ты знал его родителей — хотели ли бы они такой жизни для своего сына?       Его намерение — дать Вэй Усяню жизнь, которую он хотел бы для А-Юаня. Если Лань Ванцзи не смог сделать этого ни для одного из них в той жизни, то это потому, что он был трусливым и неспособным. Теперь он ни тот, ни другой. Он не боится любить Вэй Ина по-настоящему, даже если это обязательно должна быть любовь старейшины и близкого друга. Было бы неуместно позволять себе больше, учитывая их возраст и незнание Вэй Ином прошлого.       Последнее, он повторяет себе, зная, что его дядя не согласится, если он произнесёт эти слова вслух. Лань Цижэнь считает, что Вэй Ин, возможно, не так невежественен, как считает Лань Ванцзи. Не тогда, когда он заперся на своей горе, чтобы превратить её в место святости, а не проклятий. Не тогда, когда он старательно держался подальше от Юньмэн Цзян, где он когда-то встретил свою погибель. Не тогда, когда так, так сильно — всё, на самом деле, - отличается в жизни Вэй Ина в этом мире.       Это имеет смысл, и в то же время нет. Как это может быть, часто задавался вопросом Лань Ванцзи, когда ничто из того, что он знает, не может воскресить мёртвых таким образом, с неповреждённой формой и памятью? Когда он знает, на что был способен ритуал, созданный им и Хуайсаном, а на что — нет? Если бы он мог вернуть Вэй Ина к жизни таким, каким он был, с воспоминаниями и всем остальным, они бы не решили жечь благовония в неправильном направлении.       Если Вэй Усянь вернулся вовремя, то это не может быть связано с действиями Лань Ванцзи, и поэтому он отказывается возлагать на это свои надежды.       В любом случае, Вэй Ин к нему не пришёл. Не открыл для него печати.       Что вероятнее, задаётся он вопросом, что Вэй Ин ненавидит его больше, чем даже Вэнь Жоханя, чей призыв он не проигнорировал? Лань Ванцзи знает, что никакая сила на земле не смогла бы затащить Вэй Ина туда, если бы он сам не захотел пойти.       Нет, гораздо более вероятно, что Вэй Ин не знает, но возможно, что его действиями движут какие-то первобытные инстинкты, заложенные в его душе. Те, которые он сам, возможно, не осознаёт. За последние девять лет обучения это единственное разумное объяснение, которое Ванцзи может принять.       Он не смеет позволить себе надеяться или думать иначе. Не после многих лет исполнения их песни за пределами печатей Вэй Ина, без единого шелеста листа в ответ. Его Вэй Ин знал бы, появился бы, чтобы накричать на него, чтобы он «отвалил», но никогда бы не проигнорировал его таким образом.       Хотя, конечно, никогда нельзя было точно знать, что происходит с Вэй Ином и его настроением.       Глупо надеяться. Ванцзи впускает надежду ненадолго и достаточно глубоко, чтобы позволить ударить себя в сердце, чтобы, когда оно сломается и умрёт, оно забрало нож с собой.       И Вэй Ин будет в безопасности. От мира и от себя.       Своему дяде он говорит только:       - Я буду доволен тем, что имею.       Снаружи — организованный хаос. Лань Ванцзи покидает стройные, концентрические ряды палаток Ланей, отмечая качество холста, небесно-голубые и облачно-голубые шёлковые занавеси, колышущиеся на ветру, словно горные ручьи, серебряные кисточки, звенящие, как вода, тихо плещущаяся о гладкие каменистые берега.       Он купается в тёплом сиянии процветания, позволяя ему нежно утешать себя. С чем бы ни пришлось столкнуться в грядущие дни, его Орден к этому готов.       Слуги в тонких, но простых льняных одеждах тихо снуют между палатками, создавая удобные помещения для заклинателей, слоняющихся в вышитых белых шелках и осознающих, какое прекрасное представление они устраивают для праздных прохожих.       Не то чтобы их было много. Лани пришли позже, Цзяны и Цзини прибыли сюда первыми. Первые из чувства большой срочности, а вторые - из чувства острой жадности, без сомнения. Дядя упоминал, что видел, как Цзян Фэнмянь патрулировал границы лагеря Цзянов с некоторой частотой, как будто он едва сдерживал себя, чтобы не подняться на гору и не потребовать, чтобы Вэй Усянь явился сам. Но с какой целью, всё это является предметом больших догадок.       Слухи снова разлетаются повсюду. Слухи, слухи, вечные слухи и пересуды о Вэй Ине. Ванцзи это ненавидит.       Он быстро и учтиво отвечает на поклоны, направленные ему. Никто из его собственного Ордена не беспокоит его, научившись определять его настроение по походке. Прямо сейчас ему нужно где-то быть.       За пределами защитных объятий лагеря Гусу Лань собралась толпа зевак, чтобы стать свидетелями… Чего? Кто знает! Ванцзи игнорирует их всех, пришли ли они в ожидании его славы или воображаемого унижения от того, что их превзошёл осиротевший никто.       Они мало что знают, и Ванцзи это мало волнует.       Лагерь Цзиней практически пуст, вместо этого все собрались, чтобы посплетничать и указать на тележки с подарками с клеймом Вэней, собранные там, где лагерь Цзянов раскинулся, словно озеро в сумерках. Весь в тёмно-фиолетовых и пурпурных тонах, а заклинатели в одеждах, мерцающих серебряными и нефритовыми вставками, словно ночное небо, отражающееся на его поверхности.       Интересно, думает Лань Ванцзи, и тревожно. Он не знает, куда подует ветер, когда дело дойдёт до отношений между ними и Вэнями. Без Вэй Ина, который бы противодействовал Вэням, они всё ещё могут преуспеть в давлении на Цзянов, чтобы заставить их разорвать связи с Цзинями.       С другой стороны, нельзя допустить такого брака, иначе Юньмэн, и без того слабый в плане наследников, полностью попадет под власть Вэней.       Проходя мимо, он слышит довольно отвратительные сплетни о том, что если бы госпожа Юй была мудрой матерью, она бы лучше заботилась о своих детях или, по крайней мере, посвятила бы свою энергию рождению своему мужу второго сына. Он бросает на негодяев сердитый взгляд, чтобы они разбежались, и кланяется главе Цзян, который по-прежнему сосредоточен на горе с обеспокоенным лицом.       - Ушань Юцинь, — приветствует его мужчина, — говорят, у нас появился новый бессмертный.       Конечно, они это говорят. Вот почему все они здесь, и они оба это знают. Поистине, цзянху никогда не меняется в своём стремлении ко всему чудесному и захватывающему.       Ванцзи ничего не произносит, довольствуясь тем, что мужчина говорит в своем собственном темпе. Он не знает, что думать о главе Цзян. Ему приходит в голову мысль, что он мог бы спросить, но он не может найти способ сформулировать вопрос так, чтобы это не было непростительно невежливо. Он может обладать вторым или третьим по силе золотым ядром в цзянху в данный момент, в зависимости от того, где находится Вэнь Жохань, но Цзян Фэнмянь всё ещё принадлежал старшему поколению.       Номинально.       По правде говоря, Лань Ванцзи не знает, хочет ли он вообще знать этого человека. Он знает только, что это тот, кто воспитал Вэй Ина, внушив ему мысль быть самоотверженным во вред себе и не пытался исправить такие явные саморазрушительные наклонности. Ребёнку, находящемуся под его единоличной опекой. Поэтому он не склонен думать слишком хорошо о Цзян Фэнмяне.       - Значит, ты тоже пришёл к нему? — продолжает Цзян Фэнмянь.       Лань Ванцзи кивает. Это правда. Он не только пришёл увидеть Вэй Ина, но и планирует начать именно с этого.       - Нам всем может не повезти, — миролюбиво продолжает его собеседник. - Кажется, он спустился один раз и тут же испугался. С тех пор он никому не показывал своего лица.       Лань Ванцзи фыркает. Почему он снова влюбился в идиота?       Невольно они оба обмениваются взглядами, полными общей иронии, как будто говоря: «Доверьтесь Вэй Ину, чтобы сделать что-то подобное». Затем глава Цзян отстраняется, пораженный.       - Ты его знаешь?       Ванцзи качает головой. На самом деле он не знает этого Вэй Ина. Однако…       - Веди себя как благородный господин, — произносит он нараспев, намеренно насмехаясь, и позволяет своему спутнику рассмеяться.       Ванцзи чувствует себя несколько довольным. Глава Цзян сравнительно приятен в общении. Не задаёт сложных вопросов, не обижается. Общаться с ним легче, чем с другими. Ванцзи может представить, что полюбил бы такого человека, если бы не его собственная чрезмерно тщательная забота о дяде.       - Ну, тогда продолжай, второй молодой господин Лань. Возраст знает, что лучше не пытаться остановить молодость. Если ты сможешь выяснить, всё ли с ним в порядке — хорошо. Ты дашь мне знать?       Ванцзи долго разглядывает его. Затем он кивает в знак согласия и молча уходит в тени, граничащие с Могильными курганами. Барьеры Вэй Ина хорошо ему известны после всех этих лет. Он знает, что они непроницаемы, что его не пустят внутрь, если только сам Вэй Ин не согласится.       Но теперь, когда он знает, что Вэй Ин жив и, по всей вероятности, здоров, или должен быть здоров. Во всех сообщениях из Илина единогласно говорилось о сияющем существе, спустившемся на рынок, чтобы поторговаться за картошку, и едва не вызвавшем сердечный приступ у старой сварливой бабушки Ван, а затем быстро исцелившем её и сбежавшем в те самые горы, откуда он и пришёл.       Лань Ванцзи любит идиота.       Как ему сообщили из достоверных источников, бабушка Ван раньше была сутулой и трясущейся, да и сейчас она всё ещё сутулится, но она подвижна и полна энергии больше, чем её собственная внучка, и её сердцу не грозит сдаться в ближайшее время.       Он на мгновение задумывается, благодарит ли внучка Вэй Ина или проклинает его в этот момент.       Суть в том, что печати не пустят его, и Вэй Ин не может знать, что он здесь, и он отказывается играть ВанСянь, когда половина цзянху слушает там. Нет, он не будет делать этого где-либо близко к посторонним глазам или ушам.       Поэтому он пробирается в глубь лесов, которые выросли вдоль предгорий почти за одну ночь, а затем поднимается высоко наверх по секретному проходу, который он знает только потому, что раз за разом наносил на карту каждый цунь линии этой местности, ища способ проникнуть к Вэй Ину. А затем выискивал любые уязвимые места, которые, возможно, нужно будет устранить снаружи, чтобы никто не смог проникнуть и навредить Вэй Ину.       Он ждёт, пока не убедится, что он один, прежде чем осмелится постучать, только один раз, резким всплеском ци. Он не ожидает успеха с первой попытки, но щит сразу же раскалывается, позволяя ему провалиться сквозь него.              * * *       Чистота — вот его первое впечатление.       Могильные курганы были вычищены.       Следующим пунктом идет власть.       Такая огромная и непостижимая, что Лань Ванцзи ощущает себя галькой, катящейся рядом с валуном, или валуном, покоящимся у подножия огромной, высокой горы. Он — ручей в реке, одна птица среди всей стаи, один червь в глубокой, тёмной земле, окутанный прохладной, освежающей, дающей жизнь духовной энергии, которая затмевает его собственную.       Вот океан. Он всего лишь озеро, подвешенное в его центре.       Однако здесь нет Вэй Ина.       Странно.       Хочет ли он, чтобы Лань Ванцзи нашёл его? Это его идея воссоединения? Какая-то игра в прятки — но нет, Вэй Ин не знает его в этой жизни. Тогда, боится ли он, что его атакуют?       Лань Ванцзи на мгновение вспоминает титул Вэй Ина и кричит:       - Приветствую Вэй Усяня, Маленького Хуамея.       Он надеется, что правильно понял. Они ведь назвали Вэй Ина дроздом, не так ли?       Сверчки стрекочут.       - Я — Лань Ванцзи, второй молодой господин Лань. Я пришёл с миром, — снова пытается он.       По-прежнему ничего.       Поскольку ему больше нечего делать, он продолжает спускаться по извилистому каменистому перевалу, пока не достигает собственно Могильных курганов и не выходит на поляну размером примерно с три арены для стрельбы из лука, выстроенные в ряд.       Им придётся назвать их как-то по-другому, думает он, и тогда все мысли прекращаются, сталкиваясь с туманным, мшистым лугом, простирающимся вдаль. Пышная листва деревьев обрамляет небо и фильтрует позднее послеполуденное солнце в мягкие лучи, которые падают на новую поросль цветов и фруктов.       Медленно он поворачивается, делая полный оборот, а затем снова и снова, и благоговение нарастает внутри с каждым движением его ноги влево, с каждым свистом ветра между кончиками его пальцев.       Он чувствует себя единым с солнечными лучами, которые, кажется, всё больше и больше ласкают округлую спелую мякоть фруктов. Он наклоняет голову именно так и снова кружится на душистом ветру, под лепестками цветов, которые падают, как снежинки. Солнечный свет падает в росу, пока он наблюдает удивлёнными глазами, как они преломляются в сотню крошечных радуг, которые рассеивают на лугу в сине-фиолетовом свете.       Он чувствует себя омытым ярким, чистым лунным светом и снова позволяет себе испытывать радость от созерцания свершившегося чуда.       Снова, снова, снова…       - Лань Чжань?!              * * *       Вэй Ин сияет внутренним светом. Границы его формы одновременно заострены и размыты, создавая впечатление великого, благожелательного духа, спустившегося на землю. А потом он двигается вперёд и его абрис становится резким. Он не похож ни на что человеческое, а скорее на орла или тигра, движущегося по пустыне, наполовину скрытого и наполовину видимого.       Тогда это правда. Он достиг невозможного. Цзянху будет опозорен после этого.       Наконец-то он здесь, и хотя он мерцает духовной энергией, такой же чистой и сверкающей, как вода в священных горных источниках Гусу, лицо и форма, с которыми сталкивается Лань Ванцзи, так же знакомы и дороги ему, как и прежде, — даже более того.       Всё в Вэй Ине — больше, сейчас. Он больше, чем когда-либо. Он величайший из всех.              * * *       Лань Чжань здесь.       Вэй Усянь на самом деле не может поверить в то, что видит.       Лань Чжань, сияющий белым, словно лунный луч, пойманный солнцем. Все противоречивые образы и впечатления между Лань Чжанем, которого он знал, и сияющим молодым мастером, танцующим лёгкими шагами по его дому, прорвавшись сквозь его нерушимые чары. Лань Чжань, который выглядит, как знакомый незнакомец, …танцует?!       Он никогда не видел Лань Чжаня настолько полным радости, чтобы ему приходилось физически выплескивать её наружу, никогда не видел его таким свободным или таким равнодушным к тому, кто может наблюдать. Что Вэй Усянь может наблюдать.       Лань Чжань вырос… необыкновенно красивым.              * * *       - Вэй Ин, — шепчет он так тихо, что имя теряется в нескольких вдохах воздуха между ними.       Совместное дыхание, общее пространство и воспоминания о совместном времени, закручивающиеся в вихре существования между ними, вызывая к жизни единственную неизбежную истину…       Вэй Усянь жив – жив его Вэй Ин.       - Вэй Ин, — снова говорит он, словно молясь о благословении, которое теперь сбылось.              * * *       «Вэй Ин». Имя, подхваченное ветром, словно поцелуй, пролетает мимо смерти, мимо всех его защит и вонзается прямо в сердце, словно стрела, которая когда-то была нацелена на его жизнь.       «Вэй Ин». Имя, которое он никогда не думал услышать снова из этих уст. Этот идеальный рот на идеальном лице. Этот взгляд идеального мужчины. Он обнаруживает, что не может этого вынести. Просто не может выносить. Его самообладание рушится одним лишь видом и звуком его возлюбленного, его родственной души, которую он считал потерянной для себя навсегда.       Ему нужно вернуть долг, прямо сейчас, чёрт возьми. Поэтому он открывает свой большой немеющий рот и произносит эти роковые слова, которые всегда зависали между ними:       - Ты снова пришёл позвать меня в Гусу?              * * *       «Возвращайся в Гусу со мной». Он почти выпаливает, почти прежде, чем Вэй Ин заканчивает говорить. Он вовремя спохватывается; не хочет снова вбивать этот клин между ними, даже если Гусу наконец-то станет подходящим местом для Вэй Ина.       Он не знает, что сказать. Не может говорить, не может оставить Вэй Ина в неловком положении, ожидающим ответа, который отказывается прийти. Голос отказывается подчиняться своему хозяину.       И он качает головой, и снова, и снова, как ребёнок. Как шестилетний Лань Чжань, ждущий свою мать, как двадцатидвухлетний Лань Ванцзи, умоляющий своё сердце продолжать биться ради А-Юаня.       Воспоминания о сыне приносят с собой стыд, который ослепляет и делает его глухим ко всему, кроме скорби, его старой и единственной подруги на протяжении столь долгого времени.       Он не сделал самого главного… Так почему он решил, что имеет право встретиться с Вэй Ином?       Поэтому он просто стоит там, полный отрицания, неспособный даже объясниться или попросить прощения.       Вэй Ин его не простит. Вэй Ин выглядит так, будто никогда не ожидал, что Лань Ванцзи здесь появится. Вэй Усянь жив. Его Вэй Ин. Но не его, нет, жив, да, не его, нет, нет, нет, но жив, жив — это хорошо, жив — это…       - Хорошо, — внезапно выдавливает он, и слово сорвалось с его губ, словно пиявка с глубоко вонзившимися зубами, которые нужно было удалить.              * * *       Лань Чжань выглядит опустошённым, и Вэй Усянь не может понять почему. Не может угнаться за этими стремительными сменами настроения, такое чувство, будто он наблюдает за каким-то инопланетным существом.       С каких это пор Лань Чжань умеет проявлять эмоции?       Вэй Усянь не знает, где он научился всему этому, позволять чувствам затмевать глаза и формировать рот. Он знает только, что его бездумно сказанные слова причинили Лань Чжаню большие страдания.       Лань Чжань выглядит не просто убитым горем, он выглядит совершенно одиноким, и Вэй Усянь тоже не может этого вынести.       - Что хорошего, Лань Чжань? — спрашивает он так нежно, как только осмеливается. Что бы это ни было, ты можешь мне рассказать, хорошо? Я не буду возражать, даже если ты скажешь мне приехать в Гусу. Я хочу…! Лань Чжань!              * * *       Не прошло и нескольких минут с тех пор, как Лань Ванцзи снова встретил Вэй Ина, а он уже вернулся к своим старым методам причинения Вэй Ину страданий.       Вэй Ин злится на него? Злится ли он сейчас на Лань Ванцзи за то, что тот сломал его защитные печати и нарушил его покой, а не спас его изначально. Но всё в порядке, даже если Вэй Ин злится. В конце концов, если он здесь, чтобы злиться, он…       - Живой, — выдавливает Лань Ванцзи, и тут огромный комок горя, который сидел у него в животе, словно магнит его существования, внезапно поднимается к горлу и вырывается наружу в виде громких, прерывистых рыданий, заставляющих его упасть на четвереньки у ног Вэй Ина.              * * *       Лань Ванцзи сгорбился в воющую кучу белого шёлка, быстро окрашиваясь слезами, которые, кажется, силой вытягиваются из глубин его сердца. Прежде чем он осознает это, Вэй Усянь обнимает своего возлюбленного, поднимает его и уносит в свой маленький дом и крепко держит его, свернувшегося калачиком на полу, пока он плачет, как осиротевший ребёнок.       Неужели все эти слёзы из-за него, думает он, и, гадая, не может не покрыть поцелуями склоненную голову Лань Чжаня. Мужчина даже не осознает этого, продолжает плакать, полукрича, как будто всё это время он был в абсолютной агонии. Как будто он, наконец, получил разрешение вскрыть нарыв.              * * *       Когда осознанность возвращается, она увеличивается постепенно.       Звук всегда первый для мастера музыки. Мягкий шелест ткани по коже, вдох, выдох, нежный голос, напевающий свою песню медленно, осторожно, словно боясь ошибиться хотя бы на одну ноту.       Следующее — прикосновение. Для человека, который живёт и совершенствует себя работой своих рук, нет ничего важнее. Пальцы перебирают волосы, лицо покоится на чём-то одновременно твёрдом и мягком, завернутом в грубый хлопок. Бедро, мускулистое и полное силы, под его головой, которая двигается, затем пальцы выбивают быстрый небольшой ритм, чтобы добавить темп и изюминку музыке.       Это похоже на сон, слишком прекрасный, чтобы стать явью. Лань Ванцзи не стал открывать глаза, чтобы всё разрушить. Вместо этого он поворачивается, прижимаясь к тугому изгибу живота Вэй Ина, утыкается в его тело и обхватывает руками его талию и бёдра, чтобы крепко сжать. Он глубоко вдыхает чистый запах тёплого человека и мятную остроту безграничной духовной энергии, впитывает всё это, впитывает, впитывает.       Он не отпускает, и Вэй Ин не просит его об этом.       Никто не говорит. Слова не нужны.              * * *       Лань Чжаню требуется много времени, чтобы прийти в себя. Когда он это делает, он всё ещё отказывается отпускать Вэй Усяня, присасываясь к нему, как очень большой, особенно красивый ракообразный. Это грустно и смешно, и так, так мило, что Вэй Усянь не может сдержаться.       Он поднимает лицо Лань Чжаня, чтобы тот посмотрел на него, и кусает его за нос.       Взгляд, который он получает в ответ, настолько пуст, что он уверен, что в следующий момент его ударят.       Но он этого не делает, может быть, потому что он тоже сейчас плачет. Плачет, вспоминая время в пещере, когда Лань Чжань укусил его и так и не объяснил, почему. Такое чувство, будто он отомстил за ту давнюю рану и за тот путь, на который она их обоих направила.       На этот раз он нежно оказывается в объятиях Лань Чжаня. На этот раз их руки скользят друг по другу, поглаживая, лаская, касаясь друг друга, ради чистой радости снова оказаться в присутствии друг друга.       Он плачет, но ему также хочется смеяться.       Почему он такой счастливый и в то же время такой грустный?       Он не понимает этого до конца. Но ему приходит в голову, что некоторым вещам позволительно оставаться загадкой, если рядом с ним будет Лань Чжань, с которым он сможет ими поделиться.              * * *       К тому времени, как Лань Ванцзи чувствует, что готов оторвать Вэй Ина хотя бы на ширину ладони от своего тела, солнце висит низко в небе. Он отступает ровно настолько, чтобы позволить себе взглянуть на Вэй Ина. Смотрит всласть, позволяя огню своего взгляда обжигать Вэй Ина с головы до ног, с ног до головы, чувствует то же самое шипение нервов, когда Вэй Ин отражает его взгляд.       У Вэй Ина никогда не было проблем с тем, чтобы поспевать за ним. Наоборот – он всегда был лучше и быстрее Лань Ванцзи.       Вэй Ин – Вэй Усянь – стоит во весь рост, всего на дюйм ниже Лань Ванцзи. Его плечи широкие, а талия тонкая, его тело гибкое и грациозное, как у танцора. Его волосы свисают ниже талии, одна часть забрана за голову в беспорядочный узел, остальные развеваются вокруг верхней части его бёдер и цепляются за его бёдра, как руки любовника.       Его лицо такое же, как всегда, если когда-либо была картина, которая запечатлела сияние солнца и мягкость луны в своей раме. Брови прямые, как стрелы, взгляд живой и мудрый в справедливости, плавный изгиб щёк, сужающихся к твёрдому подбородку под добродушным ртом.       Он является сияющим чудом, сочетающим в себе одновременно человека и божество, его сила простирается за пределы рук Лань Ванцзи и распространяется на все Курганы и Илин, квинтэссенция божественности вытеснена и пропитывает землю на многие мили в каждом направлении.       Единственный в своём роде.       Как кто-то мог не видеть, кто такой Вэй Ин, кем он стал?       Он хочет снова упасть к ногам Вэй Ина, но на этот раз с почестями и поклонением.              * * *       Лань Чжань никогда не смотрел на него так. Вэй Усянь понятия не имеет, что с ним делать.       К такому пристальному вниманию он привык, но не оказаться несостоятельным в глазах смотрящего — это то, с чем у него вообще нет опыта. Ни один человек, которого он знал в обеих жизнях, никогда не смотрел на него так.       Он — солнце и небо, на котором оно висит. Он — пение птиц и ветерок, который его разносит. — ласка крыльев бабочки на мягких щеках. Он — тепло очага в холодную, голодную ночь. Он — безумие и музыка, осознанное и бездумное, мастер-класс по единению, состоящему из противоречий.       Он — всё, и он может всё.       Когда Лань Чжань смотрит на него вот так, он чувствует…       Он сам не осмеливается дать этому название…       Нет, не сейчас, когда Лань Чжань уже и старый, и новый, когда он не знает, где Лань Чжань научился так ясно показывать свои чувства, где он научился плакать и говорить, как все остальные.       Он знает всё о Лань Чжане раньше, и совсем ничего о Лань Чжане сейчас, который также каким-то образом тот же Лань Чжань. Пока он не узнает, что это, он не смеет даже мечтать обо всех желаниях, которые уже выстраиваются в его сердце – больше, больше, больше.       Он этого хочет.       Но ещё слишком рано. Он не может позволить себе сделать больше, чем впустить внутрь эту слабую надежду, которую Лань Чжань действительно даёт…       Он этого хочет.       Но пока нет.       Ещё немного, думает он, дай мне привыкнуть к этому, к тебе, ко мне, к нам, а потом… потом…!       А потом он хочет всё.       - Итак, ты вломился в мой дом, — смеётся он мягко и горько-сладко, умоляя Лань Чжаня понять, позволить ему уклониться. - Это была месть за то, что было когда-то?              * * *       Ванцзи понимает. Видит и готов дать Вэй Ину всё, о чём тот просит, готов также отказать в том, что нежелательно.       Поэтому он позволяет Вэй Ину увести их от края обрыва, а сам делает два шага назад:       - Мн.       - Ты вломился в мой дом! — снова смеётся Вэй Ин, сияя от облегчения и старой боли, которую он даже не пытается скрыть.       - Ты не пришёл ко мне, — парирует Лань Ванцзи.       - Что?.. Так вот чем ты теперь занимаешься? Просто ходишь и ломаешь чужие охранные заклинания, заходишь в их дома, как тебе заблагорассудится…       Вэй Ин выглядит так, будто готовится к хорошей, основательной тираде, будто он слишком уж наслаждается собой.       Лань Ванцзи готов потакать ему:       - Я стучался в твою дверь пять лет. Не моя вина, что ты не послушал.       - О, великие боги наверху и внизу, это был ты???       Вэй Ин выглядит ошеломлённым, как будто кто-то ещё выстраивается в очередь, чтобы ежемесячно петь ему серенады.       Ванцзи решает, что это действительно заходит слишком далеко.       - Знает ли Вэй Ин кого-то ещё, кто написал для него песню?       - Так эту песню написал ты???              * * *       Вэй Усянь на мгновение забывает, как дышать, и всё его мировоззрение перестраивается на лету.       Снова.       Лань Чжань написал ему песню.       Лань Чжань написал ему песню.       Эту песню ему написал Лань Чжань.       Лань Чжань снова смотрит на него с выражением «ты идиот».       Ах, старые добрые времена. Вэй Усянь и не подозревал, как сильно он скучал по этому лицу.       - Что? — усмехается он. - Ты? Это действительно ты?       - Ты ожидал кого-то другого?       Лань Чжань старательно вежлив и в высшей степени стервозен.       Хорошо.       Если так выразиться.       Нет, нет, это не так.       Если говорить таким образом, то кто ещё мог бы быть для него на самом деле?       Кто же ещё для Вэй Ина, если не Лань Чжань? Кто же ещё для Лань Чжаня, если не Вэй Ин?       Больше никого нет, думает он, так какая разница, сейчас или позже? Сегодня или завтра? Сейчас он с Лань Чжанем. Он хочет всегда быть с Лань Чжанем, куда бы тот ни пошёл, так имеет ли значение, когда это происходит?       Разве он не этого хотел? Спать, есть, ходить, дышать и совершенствоваться с Лань Чжанем?       Следующий вдох, который он делает, застревает на пути вниз, забивая ему горло, сладко убивая его. И он бросается в объятия Лань Чжаня, крича на весь мир:       - Лань-эр-гэгэ! Я очень хочу заниматься с тобой двойным совершенствованием!!!