Жизнь без сожалений

             - Лань-эр-гэгэ! Я действительно хочу заниматься парным совершенствованием с тобой!       Внизу, стоя на страже у перевала, Цзян Фэнмянь едва не подавился собственной слюной, но это было довольно близко к этому. Что бы он ни ожидал услышать, когда второй молодой господин Лань поднялся на Курганы и не появлялся в течение нескольких часов, это было…       Внезапно он вспоминает красивую молодую женщину с сияющими глазами, кричащую его самому близкому другу Вэю: «Я хочу совершенствоваться только с тобой — и ни с кем другим!» — и обнаруживает, что растворяется в беспомощных приступах смеха.       Конечно, Вэй Ин в этом отношении похож на свою мать. Почему бы и нет? Он был рожден большой любовью между его родителями, и, возможно, величайшая трагедия в этом мире в том, что ему пришлось пройти весь этот путь в одиночку, без их поддержки.       Когда ему удаётся разогнуться, глаза застилают слёзы, и он смаргивает их, не без труда, но и не так сильно, как раньше. Если Вэй Ин нашёл своего человека, с ним всё будет в порядке.       Цзян Фэнмянь будет наблюдать за происходящим от имени его родителей и обеспечивать это.       Немного позже, удивительное зрелище – возвращается второй молодой господин Лань. Цзян Фэнмянь видит мальчика Ланя, которого они называют Ушань Юцинь за красоту его песни, и Белый Нефрит за уникальную прелесть его лица и фигуры. Конечно, он симпатичный ребёнок, и в нём нет ничего тревожного, кроме определённой репутации человека, который ни от кого не терпит никакого дерьма.       И он является постоянным экспертом цзянху по барьерам, учитывая, что до сих пор никому не удавалось обойти защиту Вэй Ина.       Пара, которая уже научилась достигать невозможного. Даже не видя их вместе, Цзян Фэнмянь думает, что они должны быть хорошо совместимы.       Он думает о своих собственных детях, и его сердце болит. А-Чэн и А-Ли живут в соответствии с этим девизом по-своему, но как родитель, он был бы проклят, если бы не почувствовал хотя бы один укол алчной зависти при мысли о том, что эти двое тоже могут называться его детьми.       Однако он обнаруживает, что радуется больше, чем завидует. Вэй Ин не будет одинок, как его великая бабушка, оставленная позади. Если есть кто-то в цзянху, способный достичь бессмертия, то это Лань Ванцзи. Мальчик близок к барьеру. Каждый, кто приблизился к нему на расстояние ли, почувствовал это и знает.       Это сведёт Вэнь Жоханя с ума, омоет его, как ледяная ванна глубокой зимой. Нежелательно. Ужасно. Неизбежно.       Он отталкивает напоминание об очевидных подарках ухаживания, отправленных за руку его дочери – как будто он доверит своё драгоценное дитя Вэнь Сюю! Второй молодой господин Лань достаточно близко, чтобы услышать его, и, должно быть, он уже увидел его, но он не останавливается. Потому что, осознает Фэнмянь с растущим весельем, он крадётся к Илину с ошеломлённым выражением лица огорошенного до чёртиков человека, который только что получил крайне непристойное – и внезапное – предложение руки и сердца. Это зрелище он уже видел однажды с большим удовольствием, и оно не менее занимательно во второй раз.       Посмеявшись над собой, он принимается за старое занятие самопровозглашённого старейшины, желающего узнать, когда же молодое поколение остепенится и подарит ему внуков.       Ему не приходится долго ждать. Лань Ванцзи возвращается в рекордное время, неся с собой только себя и две бутылки — это «Улыбка императора», боже мой! — и он не может удержаться, чтобы не подразнить молодого человека, который наконец замечает его и останавливается. Ни его лицо, ни тело не выдают ни капли смущения, а его поклон безупречен, как всегда, но у Цзян Фэнмяня есть чёткое впечатление, что он полностью ошеломлён.       Ну, ну, а для чего нужны дяди по браку?       - Выпьем сегодня вечером? — спрашивает он, кивая на вино, как будто он никогда не посещал Облачные Глубины в юности и поэтому каким-то образом блаженно не знает, что алкоголь запрещён для Ланей.       Потому что ни один из них не может справиться с их выпивкой. К несчастью для Лань Ванцзи, он посещал Облачные Глубины вместе с Цзансэ Саньжэнь. Он знает вещи, за которые Лань Цижэнь, вероятно, проклинает его и по сей день.       Мальчик качает головой и указывает на мешок с едой, спрятанный в рукаве:       - Для Вэй Ина.       Ого, так это уже Вэй Ин, да? Цзян Фэнмянь знает, как это бывает. Он ухмыляется и машет парню рукой.       - Тогда иди. - И добавляет, просто чтобы полюбоваться, как ёрзает юный Лань: - Я передам твоему дяде, чтобы он не ждал тебя сегодня вечером.       Но, к его удивлению, второй молодой господин Лань не выказывает ни смущения, ни колебания.       - Мн, — кивает он один раз, царственно, затем проносится мимо и возвращается тем же путём, которым пришёл, словно сияющий лунный луч, поднимающийся к облакам.       Цзян Фэнмянь с улыбкой смотрит ему вслед.       Да, с Вэй Ином всё будет в порядке.       Он направляется к палатке Лань Цижэня, насвистывая, предвкушая реакцию этого старого тупицы на свои новости.              * * *       Прежде чем уйти — или его заставили уйти — Лань Чжань говорит:       - Вэй Ин.       Руки Вэй Усяня не перестают перебирать его волосы.       - Мм?       Он собирает всё свое мужество в обе руки и наконец признаётся:       - Я люблю тебя.       - Ты?       Вэй Усянь не имел в виду этого. Он не намеревался отвергать чувства Лань Ванцзи или причинять ему дальнейший вред, но слова вылетают из его уст без какого-либо участия мозга.       - Ты мне не веришь, — кивает Лань Чжань, словно это ожидаемый, принятый факт жизни.       Вэй Усянь не может позволить ему продолжать так думать, хотя это неправда.       - Нет, я верю. Лань Чжань не лжёт — все это знают. Я просто.       Он проводит рукой по лицу, внезапно чувствуя себя расстроенным и неприкаянным. Любовные истории должны оставаться в безопасности и уюте внутри скрученных свитков нежных стихов, сложенных аккуратными, упорядоченными строками. Ему не нравится реальность этого. Как это покалывает нежную плоть его подмышек и живота, как репей, застрявший в его одежде. Не нравятся эти быстрые смены эмоций, заставляющие его качаться туда-сюда, как колокольчик, пойманный на ветру.       Но разве не он сам это начал? Разве он не мечтал об этом самом моменте годами? Тогда почему он не может принять слова Лань Чжаня?       - Я просто, — снова пытается он, несмотря на хмурый взгляд Лань Чжаня и боль в его солнечных глазах. - Я не понимаю, почему.       Лань Чжань, похоже, не понимает его, поэтому Вэй Усянь продолжает.       - Легко понять, почему я люблю тебя. Так было всегда. - И это правда, понимает он, хотя и говорит это в гневе. - Я потратил каждый свободный миг, гоняясь за тобой. Я выставил себя полным дураком, пытаясь заставить тебя просто посмотреть на меня.       Воспоминание, а вместе с ним и запоздалое унижение, пронзает его живот острыми и болезненными шипами, выталкивая наружу. Он движется вместе с ним, желая распространить его, внезапно охваченный желанием нанести урон.       - Даже до того, как я понял, что делаю, и что для мужчины невозможно делать такие вещи, я всё равно это делал.       Он не остановился, даже когда Цзян Чэн публично призвал его к приличию. Он не останавливается и сейчас.       - Я показал тебе, что хочу быть твоим другом всеми способами, какими только мог. Я дарил тебе подарки, я дразнил тебя и хвалил тебя и… и тебя.       Он не может остановиться. Знает, что его ждёт, и получает какое-то болезненное удовольствие, выплёвывая это к ногам Лань Чжаня, уродливый комок всех невысказанных, разбитых ожиданий между ними.       - Ты всегда только и говорил мне, чтобы я уходил.       Но Лань Чжань снова ловит его нежными руками:       - Тогда мне уйти?       Но он не хочет этого – и всё же хочет. Конфликт разыгрывается на его лице, как война между порочными фракциями, и Лань Чжань понимает. Ему просто нужно немного времени, чтобы собрать трескающиеся части себя и склеить их обратно.       - Я вернусь. Потом объясню. Если хочешь послушать, впусти меня.              * * *       Вэй Усянь смотрит на Лань Чжаня, который стоит перед ним с «Улыбкой императора» в руках и вопросом в глазах. Так необычно, эта снисходительность со стороны его Лань Чжаня – но всё в Лань Чжане теперь странно. Его строгие, острые линии смягчились, плечи расслаблены, а лицо более открытое, чем когда-либо видел Вэй Усянь. Такое внимание – такая нежность! – такие проблески привязанности таятся в уголках его рта!       Глядя на Лань Чжаня, который был так расстроен, Вэй Усянь хочет протянуть руку и ткнуть его пальцем в нос. Хочется замутить эти прозрачные воды нежными волнами, разбивающимися веером о его ноги, окунуться в поток и пустить корни, как лотосы.       Эта его старая привычка доставлять неприятности – она заставляет его хотеть ещё немного «попортить» Лань Чжаня. Он думает, что Лань Чжань позволит ему; позволит ему потрогать его за живое и обнажить его. Ещё немного.       Тем не менее, он осторожен, стараясь сохранять непринуждённое безразличие, когда он комментирует пир, накрытый перед ним. Только для него.       - Ты перенял все мои пороки, когда меня не было, Лань Чжань? Этот не может жаловаться, но ты можешь простить этому его любопытство, не так ли?       Взгляд, который он получает в ответ, говорит ему, что он никого не обманывает. Где-то, когда-то, даже если его не было рядом, Лань Чжань научился читать его так же легко, как ноты.       Как странно. Под этим тихим пристальным взглядом он чувствует себя раздетым догола.       Он поднимает кувшин с вином и делает несколько глотков, чтобы скрыть смущение и румянец. Это беспорядочно, нескоординировано. Вино скользит по его горлу, отдавая вкусом весенних цветов. Несколько капель стекают по его подбородку. Лань Чжань следит за их продвижением по его шее, и сглатывает, немного слишком громко, когда эти капли исчезают под воротником его мантии.       Он долго смотрит на Вэй Усяня, достаточно долго, чтобы палочка сандала, которую он принёс, догорела. Он ничего не говорит, чтобы выдать свои мысли, только наблюдает, как Вэй Усянь пьёт с беззаботной самоотдачей и становится влажным и липким от сладкого ликёра.       Вино прохладное, но на висках и у основания шеи Вэй Усяня блестят капельки пота.       Он хочет, чтобы Лань Чжань смотрел на него так всю оставшуюся жизнь.       Он ставит пустой кувшин, и звон фарфора о дерево разрушает чары достаточно сильно, чтобы Лань Чжань отвёл взгляд, сжав зубы от напряжения и всех тайных признаний, невысказанных между ними.       - Моя мать, — говорит он, напрягая горло, — была узницей в собственном доме.       Вэй Усянь задаётся вопросом, откуда, чёрт возьми, это взялось, но у него хватает ума держать рот закрытым.       - Этот дом никогда не должен был стать её домом, — продолжает Лань Чжань, не сводя глаз с шелестящих листьев молодого бамбука за окном.       Вэй Усяню это не нравится. Если они собираются поговорить о глубоких, тёмных секретах своей жизни, то не стоит нацеливаться на стены. Он протягивает руку, чтобы взять Лань Чжаня за руку. Она большая, тёплая и не слишком мягкая, мозоли от многих лет фехтования и игры на гуцине огрубили кожу. Хорошая, крепкая рука, прочная и приятная на ощупь; Вэй Усяню она очень нравится.       Его маленький акт бесстыдства делает своё дело. Лань Чжань смотрит на него теперь широко раскрытыми глазами и уязвимо. Вэй Усянь сжимает его пальцы ободряюще, но также и ради удовольствия от того, что ему это разрешено.       - С матерями всё сложно, — просто говорит Вэй Усянь.       Незначительное поднятие брови Лань Чжаня говорит ему, что тот понимает и соглашается.       Он наливает ещё вина Вэй Усяню, сохраняя его чашу полной, пока он изливает первую трагедию своей жизни. Это кошмарная, гротескная история ужаса — женщина, схваченная и удерживаемая против своей воли, наказанная за преступление, которое так и не было объяснено, превращённая в пример для своих собственных сыновей.       В конце концов, Вэй Усянь думает, что понимает — немного, или, может быть, многое. Он не может сдержать улыбку, которая кривит его губы, или поддразнивание в голосе, когда он спрашивает:       - Лань Чжань, поэтому ты никогда не связывал меня за запястья и не тащил в Гусу на своих плечах?       Лань Чжань выглядит так, словно испытывает некоторое облегчение. Как будто он не ожидал, что Вэй Усянь так легко докопается до сути дела, и очень пристыженным, как будто его только что поймали на совершении смертного греха. Глядя на него такого — его плечи опущены, нижняя губа чуть надута и дрожит, его глаза такие большие и трагичные на его лице — Вэй Усянь должен рассмеяться. Смеяться и обхватывать его щёки обеими руками, немного сдавливая их. Он ничего не может с собой поделать. Несмотря на ужасную историю его родителей и лицемерную насмешку над правосудием его Ордена, Лань Чжань очарователен.       - Смешно, — фыркает Вэй Усянь и поддаётся желанию пощипать этот милый, слегка округлый носик.       В ответ он получает нерешительный взгляд.       - Прощен! — объявляет он, в последний раз хлопнув по щекам Лань Чжаня, и откидывается на подушки, махнув рукой, чтобы показать, что хочет, чтобы ему налили ещё вина.       Лань Чжань не двигается. Он выглядит ошеломлённым, как будто кто-то ударил его по голове тупым мечом.       - Что? Ты думал, я объявлю вражду твоим предкам? За то, что ты совершил тяжкий грех, покинув меня? - Вэй Усянь тихо смеётся, но не упускает из виду, как Лань Чжань замыкается в себе, по-своему изображая дрожь. - Но ты не бросил меня. Никогда не бросал. Ни разу. Ни в той жизни, ни в этой. Я помню, Лань Чжань.       Он наклоняется вперёд, снова захватывая руку Лань Чжаня, потирая большими пальцами тыльную сторону его ладони. Лань Чжань выглядит так, будто не верит тому, что говорит ему Вэй Усянь. Как будто он не заслуживает этого слышать – как будто он заслуживает чего-то совершенно другого.       Что-то вроде «отвали», наверное.       Вэй Усянь никогда себе этого не простит.       - У меня тогда были дерьмовые воспоминания, — медленно произносит он, тщательно подбирая слова.       Как долго Лань Чжань носил в себе эту вину? Насколько близко он подошёл к тому, чтобы разбиться под её тяжестью? Одна жизнь, потом две — насколько Лань Чжань заботится о ком-то столь беспечном и недостойном, как он?       - Я не помнил — ни поначалу, ни тогда. Шицзе умерла, я проиграл, и все уходило или ушло. Ускользало сквозь пальцы, как чернила. Мои руки были чёрными от крови всех, кого я любил. У меня ничего не осталось. - Он наклоняет голову, чтобы поймать взгляд Лань Чжаня, чтобы улыбнуться ему, хотя он чувствует, что вот-вот заплачет. — Я не мог поверить, что ты всё ещё со мной.       - Вэй Ин, — говорит Лань Чжань, в двух слогах выражая целый мир сожаления и боли.       - Какая разница, — безжалостно обрывает свои самоупрёки Вэй Усянь. - Значит, ты не был идеален. Как кто-то мог ожидать, что ты будешь идеален? Теперь я помню, Лань Чжань. Всё, что ты сделал. Всё, что ты сказал.       Лань Чжань застыл в его руках, оправдывая свое прозвище Белый Нефрит Гусу Лань. Вот как выглядит Лань Чжань, когда он боится надеяться, понимает Вэй Усянь, и это разрывает ему сердце на куски.       Его глаза снова начинают слезиться. Он всё равно улыбается сквозь слёзы, потому что Лань Чжань заслуживает радости. Лань Чжань заслуживает цветов, поэзии, шёлка и всего того, чего сейчас нет у Вэй Усяня – по крайней мере, он заслуживает счастья, когда ему признаются.       - Ты сказал мне, что любишь меня — я говорю тебе сейчас. Я тоже тебя люблю.       Этого мало. Он видит это. Лань Чжань ему не верит, уже отстраняется от него, верит во что-то глупое и неправильное, из-за чего он выглядит так, будто хочет залезть под одеяло и рыдать в темноте.       Так не пойдет.       - Я имею в виду то, что говорю, — настаивает Вэй Усянь. - Я люблю тебя сейчас. Я любил тебя тогда. Я люблю тебя вечно. Я хочу тебя. Я думаю о тебе, о твоём лице, твоём голосе, твоём теле, когда беру свой член в руки. Когда я кончаю, я думаю, что хочу, чтобы ты был внутри меня. Но это не всё, что я хочу. Я хочу большего. Я хочу всего. Я хочу есть с тобой каждое утро, каждый день, каждый вечер. Я хочу пить это вино каждую ночь с тобой, пока ты пьёшь чай. Я хочу рисовать тебя тысячью разными способами, каждый раз по-новому. Я хочу сбежать с тобой и увидеть мир. Я хочу говорить с тобой весь день напролёт, обо всём на свете и хочу слышать, как ты говоришь «Мн» в ответ. Я хочу охотиться с тобой всю оставшуюся жизнь. Я хочу тебя так, как ты хочешь меня… Так, как ты хочешь меня, каждый день, когда ты хочешь меня. Я хочу всего. Я хочу это с тобой. Это не может быть кто-то другой, если это не ты.       Он останавливается, затаив дыхание, покраснев, бесстыдный и не стыдящийся. Лань Чжань смотрит на него. На самом деле, разинув рот. Как будто теперь его очередь не верить. Как будто он хочет поверить, если ему представится такая возможность.       Вэй Усянь сжимает его руку, всё ещё зажатую между его собственных. Он сжимает её так сильно, что, возможно, перекрывает приток крови к пальцам Лань Чжаня, но ему нужно, чтобы Лань Чжань послушал.       - Я хочу тебя на всю оставшуюся жизнь. На все мои повседневные дела. Только ты. Только ты. Так что… Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я вернулся. Скажи мне ещё раз, что ты любишь меня, и я поверю тебе. Я хочу быть вместе навсегда, Лань Чжань. Скажи это именно так, пожалуйста?              * * *       - Вэй Ин.       - М-м-м?       - Я люблю тебя.       - Конечно, любишь.              * * *       Илин, сто семьдесят пять дней до большого праздника Вэнь Жоханя       Вэй Усянь остаётся на месте       Внутри своей палатки, увешанной шёлком цвета запёкшейся крови, шагает Вэнь Жохань. Хищный, прожорливый тигр, существо из пламени и костного мозга, готовое пролить кровь, чтобы утолить свой аппетит или скуку по очереди.       Тотальное завоевание, такое близкое, было вырвано у него на грани славы, на пороге битвы, прежде чем она могла быть сыграна. Пошагово, а затем по частям, оно было украдено у него. Он шагает, медленно сходя с ума от растущей ярости.       Во-первых, этот мальчик Вэй, посмевший бросить ему вызов не один раз, когда он отказался от присоединения к Ордену Цишань Вэнь. Не дважды, когда он не появился той зимой с лицом, полным раскаяния, и флейтой, полной песен; и даже не трижды, когда он посмел так высокомерно добиться бессмертия в возрасте всего лишь восемнадцати лет. Теперь уже в четвёртый раз.       В четвёртый раз, и последний! Вэнь Жохань клянётся, что не простит мальчику то, что он бросил ему вызов. Отказываясь покинуть свою гору — свою гору? Ха! — даже зная, кто ждал его у подножия гор.       Бессмертный или нет, мальчик будет вынужден заплатить по счетам. Вэнь Жохань извлечёт каждую унцию крови, престижа, земли, богатства и влияния, которые он потерял — теряет, и будет продолжать терять — теперь, когда среди них всех есть новый бессмертный.       Вэнь Жохань предпочитает хаос только тогда, когда он создан им самим. Возвышение Вэй Усяня вызвало цепную реакцию, распространяющуюся из Илина, захватывая надежды и воображение каждого мужчины, женщины и ребёнка, которые слышат об этом. Это новость, которую невозможно сдержать. Чудо, которое невозможно скрыть. Глубина власти и широта влияния, которыми даже главный заклинатель не может управлять.       Люди помнят мальчика, который очаровал их своими песнями и своей добротой – добротой, ба! – прежде чем исчезнуть в Могильных курганах, среди всех проклятых мест в мире. Сплетни тогда были на небывалом высоком уровне. Маленький Хуамей сошел с ума. Маленький Хуамей покончил с собой. Маленький Хуамей исчез с лица земли, чтобы никогда не вернуться.       Потому что Вэнь Жохань отпугнул его своим вызовом ко двору, приказом петь для своих придворных, давлением намерения прибрать его в свой Орден. Возможно, это было правдой, возможно, нет. Это не имело большого значения. Три человека скажут, что в городе есть тигры*, и гораздо больше, чем трое мужчин, распространили эту историю вокруг.       П.п: * три человека скажут, что в городе есть тигры (三人成虎) – буквально: если три человека скажут, что в городе есть тигры (то им поверят). Ложь, повторенная тысячу раз, становится правдой.       Ложь это или нет, но теперь это признанный факт, что подтверждается отказом Вэй Усяня прийти и встретиться с ними после его первой короткой вылазки за пределы своих барьеров.       За все эти годы ни человек, ни зверь не смогли разрушить эту защиту, и всё же Лань Ванцзи появляется и умудряется получить приглашение остаться на ночь.       Слухи? Факт?       Никто не может сказать, и Лани не скажут.       Лань Ванцзи.       Сначала эта великая стена духовной энергии воздвигнута над каждым цунем* границ Гусу. Глава Ордена Не стал первой жертвой в войне Вэнь Жоханя. Гусу должен был стать следующим.       П.п: * Цунь (寸) — это традиционная китайская мера длины, которая используется в Китае, а также в других странах Восточной Азии, таких как Япония (где она называется «сун») и Корея (где она называется «чон»). 1 цунь равен примерно 3,03 сантиметра в метрической системе. Однако точное значение может немного варьироваться в зависимости от исторического периода или региона.       Если бы не этот проклятый, проклятый, проклятый, проклятый барьер.       Вэнь Жохань никогда не планировал, что его собственный народ будет иметь дело с Водной бездной. Зачем ему, когда он создал её с явной целью навязать её Гусу Лань, блокировать их водные пути и оставить Юньмэн открытым как величайшую добычу цзянху с её полноводными реками и торговыми путями, которые только и ждут, чтобы их захватили.       Он бы добился успеха, если бы не Лань Ванцзи.       И теперь он рушит стены бессмертного, словно они сделаны из рисовой бумаги! Там, где никто в цзянху не осмеливался нарушить уединение бессмертного, появился Лань Ванцзи и выиграл приз дня, чтобы посеять сплетни, циркулирующие по лагерям.       Он заставит мальчика заплатить и за это, клянётся Вэнь Жохань, искоса посмотрев на Вэнь Чжулю, оценивая. Молчаливый и тёмный, как пантера снаружи и внутри, его величайший приз и оружие стоит слева и сзади, ожидая лишь разрешения поесть.       Но пока нет.       Быстрота — суть войны, но побеждает лишь тот, кто знает, когда сражаться.       Пока нет, думает он. Но скоро. Да, скоро.       Среди хаоса есть и возможность. Если Юньмэн больше нельзя завоевать силой, его всё ещё можно покорить убеждением. Война или женщины - неважно. Он переключает своё внимание на вопрос наследников, свадеб и неудобных детских помолвок, с удовольствием планируя их расторжение.              * * *       Илин, сто семьдесят три дня до большого праздника Вэнь Жоханя.       Вэй Усянь мечтает о чём-то новом.       - Я передал твоё сообщение через дядю. Вэй Ин, ты уверен, что не пойдёшь к ним?       Вэй Усянь лежит, раскинувшись на коленях у своего возлюбленного в их маленькой горной хижине, полностью довольный собой, своим спутником и миром, окутывающим их в этот момент. Зачем портить всё упоминанием тех мужчин, которые ждут у подножия его горы, чтобы стащить его на свой уровень, вместо того, чтобы стремиться достичь его?       Теперь путь открыт, не так ли? Он не заменил свои печати. Так почему же они не приходят к нему? Зачем требовать, чтобы он представился, как ребёнок, которому нужно одобрение старших, прежде чем ему позволят существовать в мире?       Он думает об учителе своей матери, гадает, не испытывала ли она то же самое. Не поэтому ли она бросала своих детей и их семьи на произвол ужасной судьбы.       Так что нет, он на самом деле не хочет идти и смотреть на этих кровожадных, алчных ублюдков внизу. Рай в объятиях возлюбленного. Пусть они остаются в аду, где им и место.       Он качает головой Лань Чжаню. Он усмехается, но уже не так беззаботно, как раньше. Улыбки Вэй Усяня менялись дважды. Один раз перед смертью и один раз после восхождения. Когда-то он думал, что знает всё. Теперь он знает, что всё принадлежит тому, кто ничего не знает.       Он река, которая придаёт форму камню, и камень, который рассекает реку. Он огонь, который сжигает труп, и земля, которая питает себя из пепла. Он дерево, которое ломает топор, и топор, который не помнит почему. Он и вверху, и внизу во все времена, одной ногой в жизни, а другой в могиле, и поэтому он не существует ни в том, ни в другом.       Он не может точно определить момент, когда это произошло – так много всего происходило тогда, в самом сердце горы Луаньцзан. У него не было ни минуты, чтобы передохнуть, поэтому он даже не понял, когда пересёк барьер. Он знает только, что пределы его сознания начали расширяться, чтобы включить всё живое и мёртвое в его окрестностях. Что он мог слышать и видеть дальше, чем даже мастера-практики, у которых он когда-то учился. Что его тело чувствовало себя сделанным из дающего жизнь, ищущего смерть эфира, инструмента идеального равновесия между инь и ян.       Цвета, которые он видит, принадлежат к спектру, доселе неведомому, что заставляет его отчаиваться в возможности найти правильные краски, чтобы точно передать красоту мира. У каждого звука есть ритм, скрытый темп, который движется в своём собственном ритме. Запах еды заставляет его голодать, и каждое прикосновение ощущается вдвойне сильнее.       Короче говоря, бессмертие — это круто, хотя он и не планировал закончить так. Всё, чего он хотел, — это достаточно силы, чтобы уничтожить своих врагов и защитить своих близких.       В объятиях Лань Ванцзи он теряется в тёплом скольжении пальцев по изгибу своей щеки, раковине уха, дрожащей, щекочущей точке на затылке, которая заставляет его выгибаться и желать большего.       Зачем ему хотеть быть где-то ещё?       Слёзы снова наворачиваются на глаза – Вэй Усянь не может поверить, насколько он плаксив. После этого первого всплеска горя Лань Ванцзи был сдержан, как никогда, хотя и более открыт для общения, как человек, чем раньше.       Это пробуждает в нём любопытство, а любопытный Вэй Усянь подобен коту, который волнуется, теребит и играет с тайной, пока она не раскроется у него в руках.       Лань Чжань, красивее всех на свете, могущественнее всех на свете.       Лань Чжань был готов встретить его живым, но всё равно был удивлён, обнаружив его.       Лань Чжань, который всегда мог угнаться за ним, хотел он того или нет. Лань Чжань, который наверняка отправился бы за его записями и изобретениями, лишь бы уничтожить их до того, как они попадут в руки Цзиней. Лань Чжань, который защищал его и никогда не ненавидел его. И любил его с такой глубиной чувств, что Вэй Усянь мог физически ощущать его каждый раз, когда этот человек был рядом с ним, смотрел на него, думал о нём.       И так постоянно.       Лань Чжань смотрит на него глазами, которые меняются от счастливых к убитым горем, снова к счастливым и снова к убитым горем, как будто он знает какой-то секрет, о котором не рассказывает ради блага Вэй Усяня.       А дальше всё так просто, что ему нужно только подтверждение правды. Он не собирается быть жестоким, хотя знает, что будет тыкать и подталкивать воспоминания о жизни, настолько ужасной, что Лань Чжань не видел пути вперёд — только назад. Поэтому он ничего не говорит сейчас, только притягивает свою любовь ближе, обхватывая рукой талию Лань Чжаня, утыкается носом в нежную кожу у основания его шеи. Он ещё не поцеловал Лань Чжаня как следует; Лань Чжань тоже не сделал ни одного движения.       Вэй Усяню это нравится. Наслаждаясь медленным, извилистым развитием их ухаживаний, так контрастирующим с их бурным началом. Он думал, что тогда он был таким дураком. Действовал, прежде чем думал, вообще не думал. Или он бы распознал своё собственное дёрганье за косичку. И, возможно, они бы оказались в другом месте…       Но нет, кто бы это допустил?       В той жизни, пока Вэй Усянь жил сиротой сомнительного происхождения, будучи обязанным благодетелю собственной семьи, это между ними могло закончиться только одной трагедией или другой. Они могли поторопиться, отнять свою радость перед неминуемым расставанием.       Теперь, когда он свободен от долгов, он хочет не торопиться со своим избранным возлюбленным. Хочет изучить каждый дюйм Лань Ванцзи — тело, сердце, душу — даже если на это уйдёт вечность. Он скорее с нетерпением ждёт, что это будет нескончаемым источником радости, пока Лань Чжань поторопится и тоже пересечёт барьер в бессмертие.