Жизнь без сожалений

             После этого он оставляет их, чтобы они все обсудили.       Где-то по пути мужчины поменялись местами, и теперь Лань Ванцзи трясётся от ужаса в объятиях Вэй Усяня, в то время как его партнёр отчаянно пытается утешить его, хотя тот пока не может заставить себя принять это.       Здесь и сейчас, переживая всю глубину ярости и отвращения Лань Ванцзи, всю полноту его страданий, Вэй Усянь оглядывается на себя в совершенно новом свете.       Дурак он был – теперь он это знает, конечно. Он знает с тех пор, как вернулся к жизни, что не сделал хорошего выбора в своей первой жизни. Он осознавал, или ему казалось, что он осознавал, насколько сильно он облажался.       Процесс восхождения, а затем и сам акт, принесли ему новую степень ясности. Охватывая не только микро, но и макро, его видение теперь открыто для перекрестной карты сотен и тысяч путей, проложенных ему, которые, вероятно, также закончились бы трагедией – но в большинстве из них, ни он, ни его близкие не страдали бы так долго или так ужасно, как они страдали на самом деле.       Он всегда рассматривал вопрос о своём золотом ядре только в отношении собственного совершенствования – он рассуждал так, что мог отдать его, и никто, кроме Цзянов, не мог претендовать на него в равной степени. Они дали ему воду, которая позволила семени совершенствования в его даньтяне прорасти и принести плоды – почему бы им не иметь права собирать урожай? Независимо от того, делалось ли это в течение всей жизни в форме ежедневного труда в качестве главного ученика или за один раз с помощью простой операции, какая разница?       Или он так думал.       Теперь он знает это лучше, ведь вечность кипит глубоко в его кишках, в его бурлящей крови, в воздухе, наполняющем его лёгкие, и в самом составе его костного мозга.       Золотое ядро — это только путь к бессмертию, а также барьер, удерживающий его на расстоянии. Чтобы стать бессмертным, ядро должно разбиться и полностью ассимилироваться в теле и существе заклинателя, который осмеливается выдержать испытание Юйди*.       П.п: * Нефритовый император — это важная фигура в китайской мифологии и религии. Его имя — Юйдизинь (玉帝), что в переводе означает «Император нефритового дворца». Он считается верховным божеством и правителем Небесного Дворца. Юйдизинь управляет небесами и землей, а также контролирует судьбы людей. Он же посылает им испытания.       Он разрушил свою собственную собранную силу и превратил её в звёздную пыль, прежде чем поглотить её всю огромными горстями, запихивая всё это в свою пасть в попытке удержать себя при себе, чтобы не рассеяться по трём планам бытия*.       П.п: * три плана бытия - Тянь (небеса), Ди (земля), Диюй (подземный мир).       Последующее восхождение было одновременно и милосердием, и злодеянием.       И это была чистая случайность. Он даже не знал, что он сделал, в то время. Всё, что он знал, это то, что он должен был держаться за себя любыми необходимыми способами, или быть уничтоженным в небытие.       Теперь он знает, какой грех он совершил, когда отказался от возможности получить как благословение, так и проклятие своего потенциала и своего высшего места в мире.       У него такое чувство, что он не может сказать ничего, что помогло бы Лань Чжаню принять то, что он считает неприемлемым. Но он крепко прижимает к себе своего возлюбленного и целует его в висок, щёки и волосы, и изо всех сил старается объяснить всё как можно лучше. Изливает Лань Чжаню своё сердце, чтобы он понял – возможно, чтобы попросить прощения за то, чего он даже не знает.       «Это не так», - думает он с краткой вспышкой обиды, как будто он причинил боль Лань Чжаню тем, что сделал, — но нет, чувство вины накатывает, чтобы растоптать всё его эго и заставить его сосредоточиться только на содрогающихся вдохах тела, которое он держит, на том, как поднимается и опускается спина Лань Чжаня. Он дрожит, как лист на зимнем ветру, и время от времени дёргается, словно сдерживает позывы к рвоте.       - Лань Чжань, скажи что-нибудь, — наконец взмолился Вэй Усянь, не в силах больше выносить это ни мгновения.       Его тут же отталкивает от партнёра, который бросает на него поистине злобный взгляд.       - Как ты мог!       Ах, так вот как это будет. Вэй Усянь не морщится. Он знал, что Лань Чжань расстроится, не так ли? Проклиная Вэнь Нина за то, что тот был так дотошен в своём рассказе, он снова пытается схватить Лань Чжаня за руки, но его стряхивают.       - Ах Лань Чжань, Лань Чжань – ты не должен быть таким, любимый? Я говорю тебе сейчас: это больше никогда не повторится. Это невозможно, и в любом случае мы убьём Вэнь Чжулю, прежде чем он разрушит чью-то ещё жизнь.       Лань Ванцзи слишком зол, чтобы терпеть попытки умиротворения.       - Этого вообще не должно было случиться. Вэй Ин, почему ты никогда не говорил? Как ты мог хранить такую тайну? Разве ты не подумал на мгновение, что, возможно, для тебя было бы лучше выглядеть слабым, чем стать всеобщей мишенью?       Вэй Усянь пристально смотрит на него.       Всё, чего он ожидал от Лань Ванцзи, — отклонение от ортодоксальности, развращение тела и души, нарушение естественного порядка и так далее, и тому подобное, бесконечный источник ожидаемых проповедей — всё это вспыхнуло вспышкой эмоции, такой лёгкой и острой, что это было похоже на иглу, пронзившую его сердце.       «О…», - думает он и в остальном остаётся в тупике, охваченный благоговением теперь, когда он наконец узнал масштаб заботы и беспокойства Лань Ванцзи о нём.       Он злится не из-за того, что он сделал что-то неправильно, а из-за того, что он навредил себе, а затем, как дурак, усугубил нанесённый себе вред, не пытаясь исцелиться.       Это поразительная вещь, которую он знает и артикулирует для себя, без того, чтобы Лань Ванцзи объяснял ему это, на этот раз. Ему не нужно этого делать — его страдания остры и написаны в каждой напряжённой линии его тела. В кривом изгибе его губ и свирепой морщинке между его бровей.       Он пробует другой способ заставить Лань Чжаня почувствовать себя лучше.       - Ах, Лань Чжань. Ты поверишь, что в то время мне было не так больно отдавать его, чем терпеть все преступления и долги, которые Цзян Чэн возлагал к моим ногам? Я уже был наполовину безумен после падения Пристани Лотоса... Мне тогда было действительно всё равно, как и сейчас. Я думал, что это подарок, который они мне подарили, поэтому я просто вернул его с процентами.       Улыбка Вэй Ина яркая и резкая, как всегда.       Для Лань Ванцзи это выглядит явно фальшиво. Он ненавидит это зрелище, но напоминание о том, что его страдания имеют свою цену, и эта цена — радость Вэй Ина, помогает ему успокоиться там, где мольбы не смогли помочь.       - Лжец, — указывает он, но теперь уже мягче. - Ты очень заботился. Ты носил это в тайне, пока это не убило тебя.       Вэй Усянь склоняет голову, скрывая слезливую улыбку при виде этого нового доказательства любви и заботы.       - Я честно не видел, что ещё делать, Лань Чжань. Оглядываясь назад, я полагаю, что мог бы притвориться, что то, что случилось с Цзян Чэном на самом деле, произошло со мной. Никто бы не сделал этого или не мог знать иначе. Возможно, ты прав — мне следовало бы выбрать жалость, а не страх, но, Лань Чжань, после того, как они бросили меня сюда, для меня действительно не осталось никакой надежды. На самом деле, — он наклоняется вперёд, каждый дюйм его лица умоляет партнёра понять, — я почти уверен, что отсутствие ядра сохранило мне жизнь. Если бы я упал в Курганы, когда моё ядро всё ещё было там, где ему и положено быть. Энергия там…       Он замолкает, позволяя своему спутнику продолжить разговор. Лань Ванцзи обдумывает его слова, рассматривая все известные ему аспекты теории и практики совершенствования, прежде чем прийти к единственно возможному выводу.       - Ты бы превратился в демона, — завершает он, наконец увидев, но всё равно думая, что это Вэй Усянь всё ещё не понимает, что было такого неправильного в картине, которую они с Вэнь Нином нарисовали. Он позволяет себе, наконец, прислониться к своему партнёру, прижимается лбом к его шее и вдыхает его запах один, два, три раза.       - Вэй Ин, — бормочет он в кожу возлюбленного, просто ради удовольствия почувствовать, как он шипит и ёрзает.       Затем он кусает и откидывается назад, немного более удовлетворённый своей местью.       Возмущенный Вэй Усянь кричит ему какую-то чушь о собаках, как в пещере Черепахи-Губительницы много лет назад. Однако Лань Ванцзи не чувствует милосердия.       - Ты ожидал, что А-Юань отплатит тебе таким образом? — спрашивает он ровным голосом и заставляет мир Вэй Усяня резко остановиться.       Конечно, нет.       Конечно, он этого не сделал.       Какой-то отцовский инстинкт в нём хочет автоматически наброситься с яростью даже при намёке на такую чудовищную вещь. Но Вэй Усянь уже не мальчик и даже не просто мужчина.       Он отстраняется, в ярости. Его гнев не направлен на Лань Чжаня или даже на себя. Он сохраняет достаточно здравого смысла, чтобы признать, что должен дать себе время, чтобы проанализировать, о чём на самом деле просит задуматься его родственная душа — о том, как с ним обращалась его семья.              * * *       Илин, девяносто девять дней до большого праздника Вэнь Жоханя.       Первая великая благотворительность:       Отменить все налоги в Цишане на девяносто девять дней, отменить все десятины, выплачиваемые Цишаню дочерними Орденами на девяносто девять дней.       Возможно, судьба Вэнь Жоханя всегда предполагает быть преданным, размышляет Вэй Усянь, изучая богатство материалов, которые добыл для них Вэнь Нин. Все они посвящены истории и совершенствованию одного человека — Вэнь Чжулю.       Вэнь Нин сумел добиться назначения на должность чиновника Вэнь Жоханя в «штат» Старейшины Илина, как его уже начинают называть.       Когда Вэй Усянь впервые в жизни услышал этот титул, произнесённый каким-то жителем Илина с чувством полной собственности и гордости, он смеялся до тех пор, пока у него не осталось выбора, кроме как заплакать.       Чтобы это имя звучало с почтением, а не выплёвывалось как проклятие, он не знает, что делать с всеобщим восхищением, которое он получает всякий раз, когда идёт на рынок за едой и другими необходимыми вещами, поэтому он предпочитает оставаться на своей горе.       Теперь его гора, он наслаждается чувством истинного владения, зная, что ничто и никто не сможет разорвать связь между ним и этой теперь священной землёй. Они сформировали друг друга. Она всегда будет его.       Его гора, как он объяснил Лань Ванцзи поздно ночью на крошечном крыльце, граничащем с восточной стеной их хижины. У одного было вино, у другого был чай, и их разговор был быстрым и яростным, стремительный обмен идеями и мелодиями, мастерство двух мастеров-заклинателей выходило на первый план и делало их живыми.       Вопрос, конечно же, коснулся нынешнего состояния Вэй Усяня, и он оказался вынужденным объяснить:       Гора — это то, что ему нужно, место, наполненное магией, приливами и отливами в разных ритмах и ручейках, как музыка, как вода. Есть места, где магия дикая и непредсказуемая, где гора меняет форму в зависимости от сезона. Места, которые кажутся стабильными, безмятежными и неизменными. Есть места, настолько странно запутанные, что они кажутся созданными для роскоши, для императора, а некоторые настолько простые и грубые, что кажутся новым миром под их ногами, а также очень древним.       Это хорошая земля, плодородная и готовая к новым урожаям. Вэй Усянь хочет покрыть всё это место хорошими вещами, красивыми вещами и полезными вещами.       Он долго говорил о желании выращивать картофель, ягоды и персики, подчеркивая это, кокетливо и распутно подмигивая Лань Чжаню.       Он продолжил, добавив, что он также хочет выращивать цветы всех видов. Он перечислил все известные ему цветы, пока Лань Чжань не попросил тихим голосом оставить ему участок для горечавок. Тогда Вэй Усянь смог только улыбнуться и беспомощно кивнуть, настолько переполненный любовью, что его сердце готово было разорваться.       Он даже немного рассказал об одной из своих мечтаний: он хочет путешествовать по миру, исследовать каждую пядь цзянху и даже отправиться дальше. Хочет вернуться с редкими растениями, из которых можно будет вырастить живые воспоминания о днях и ночах, проведённых в других местах, возможно, совершая добрые дела — Лань Чжань одобрительно кивнул — возможно, причиняя вред — Лань Чжань отрицательно покачал головой, довольный.       - И абсолютно никакой редиски!!! — объявил Вэй Усянь, сделав последний драматический взмах рукой, и с тех пор он продолжает говорить это при каждой возможности, выбрав это личной шуткой.       Он знает, что Лань Чжань знает, что есть сверхсекретный, маленький скрытый участок редиски, который является одновременно первым урожаем, посаженным Вэй Усянем, и самым тщательно ухоженным местом на всей горе. Он позволяет Вэй Усяню солгать, но они оба знают, чего он не говорит, по тому, как его глаза меняют цвет с блестящего золота на мягкий закатный, сопровождаемый нежным поцелуем в лоб, каждый раз, когда Вэй Усянь поднимает эту тему.       На данный момент он сосредоточил все свое внимание на вопросе о Вэнь Чжулю и на том, что именно с ним делать.       Родившийся Чжао Чжулю из клана, настолько незначительного, что у них даже не было территории, которую они могли бы заявить как свою собственную, и живший как внешний ученик Цишань Вэнь, он рано показал большие перспективы для совершенствования и, таким образом, привлёк внимание главы Ордена. Амбициозный ребёнок без каких-либо перспектив, кроме тех, что мог дать Вэнь Жохань. Он рано решил поглотить власть любыми возможными способами и посвятить жизнь, которую он заслужил, служению своему хозяину.       - Действительно верный пёс.       Вэй Усянь презрительно усмехается Лань Ванцзи и продолжает читать. Когда его глаза скользят по каждой строке символов в аккуратно написанном отчёте, презрение превращается во что-то другое.       У каждого Ордена есть свои секретные техники совершенствования. Некоторые более продвинутые, чем другие. Некоторые открыты только для учеников с наибольшим потенциалом. Сам Вэй Усянь был получателем такого образования, хотя бы до той степени, которую позволяла госпожа Юй. Несомненно, Лань Чжань тоже обучался таким образом, имея под рукой ещё большие ресурсы для улучшения своего совершенствования.       У Вэнь Чжулю тоже был такой доступ, но он не сдержал своего обещания. Проблема с такими техниками в том, что неспособность овладеть ими может означать смерть или, что ещё хуже, ухудшение совершенствования.       Сердце Вэнь Чжулю было вывернуто наизнанку. Единственным способом выжить для него было питаться, как голодный зверь, чужим совершенствованием. Духовной энергией, которая уже была очищена и сохранена для использования, в безопасности в нижнем даньтяне. В безопасности, пока Вэнь Чжулю не понадобится подпитаться и пополнить свою духовную энергию.       Конечно, Вэнь Чжулю платил цену. Он уже выглядел старше своих сверстников и никогда не сможет прожить долгую жизнь мастера-заклинателя, хотя он сам им является. Такая сила, как у него, имеет последствия.       Вэй Усянь знает, что он более или менее обманул свой путь к бессмертию, создав кратчайший путь, вытатуированный над пупком даже сейчас. Он много работал, он знает, но не так много, как Лань Чжань, который, должно быть, работал и работал в течение девяти лет, создавая своё ядро без какой-либо внешней помощи вообще. Конечно, у него не было удобной проклятой горы под рукой, силу которой он мог бы извлечь и поглотить и таким образом пройти тысячу ли за день, когда другой человек справился бы только с сотней.       Лань Чжань близок к преодолению барьера, и ему это удалось полностью в одиночку.       Кто из них более великолепен, хочет узнать Вэй Усянь?       Какое из их золотых ядер Вэнь Чжулю сочтёт деликатесом, а какое — пиршеством?       - Я помню, как однажды сказал Цзян Чэну, что люди съедят всё, что угодно, если они достаточно голодны, — говорит он ни с того ни с сего, нарушая ужасающую тишину, повисшую между ними.       Затем следует ужасное признание, которое добавляет контекст:       - Я ел людей, Лань Чжань.       Лань Ванцзи воспринимает эту новую информацию без осуждения, только, возможно, с растущей жалостью к жизни, которую Вэй Ин когда-то был вынужден вести. Конечно, он съел единственное съедобное, что можно было найти в Могильных курганах. Это был выбор - съесть или умереть, умереть или стать демоном, стать демоном или отомстить тем, кто его туда поместил, отомстить или вернуться и умереть. Он не мог сделать ничего из этого или сделать всё, и в конце концов результат был бы тем же.       Однажды попав в Могильные курганы, человек уже никогда не покидает их по-настоящему.       Однако…       - Не проводите ненужных параллелей, — предостерегает он. - Вэй Ин есть Вэй Ин.       Вэй Усянь видит это и позволяет улыбке расцвести смехом.       - Ты прав, Лань Чжань. Я сделал то, что сделал, и мне пришлось за это немало заплатить. Я бы этого не сделал. Это... умереть человеком действительно лучше, чем жить как демон такого покроя.       Спустя некоторое время ленивого чтения оставшихся бумаг, он задаётся вопросом:       - Как же так получилось, что его до сих пор не истребили? Рука, плавящая ядра, широко известен.       Лань Ванцзи хмурится, глядя на сноп в своих руках. Он и сам обдумывал это. Для его поколения имя Вэнь Чжулю на самом деле ничего особенного не значило. Для их старейшин оно, должно быть, значило что-то совсем другое — но почему же на самом деле никто не лишил жизни человека, когда он впервые осмелился украсть — или, насколько знал кто-либо, кроме высокопоставленного внутреннего клана Вэнь — разрушить чьё-то совершенствование?       Он может понять, почему этого не сделали в Цишане. Но что, он хочет знать, было не так с остальными. И он знает ответ даже когда спрашивает - всё. Было ли у его старейшин что-то за их именем, кроме посредственной жизни, проведённой с бессердечным изяществом, закончившейся неглубокими могилами?       Несмотря на прошлые ошибки, сейчас он полностью согласен с Вэй Усянем и Вэнь Нином.       Вэнь Чжулю должен умереть первым.       Затем они могут приступить к остальному.              * * *       Илин, девяносто дней до большого праздника Вэнь Жоханя.       Вторая великая благодать:       Проводите турниры для молодежи, чтобы она могла проявить себя и завоевать блестящее будущее.       - Сначала он отменяет налоги, а теперь это. Враг пытается обанкротить себя, прежде чем мы получим шанс его истребить, Лань Чжань? Это доброта или особый вид божественного наказания, как ты думаешь?       Вэй Усянь катается по кровати рядом с Лань Ванцзи, щедро скуля, но на самом деле наслаждаясь мягким матрасом из хлопка и гусиного пера на новой кровати, которую Лань Чжань установил в их доме. Его голова ударяется о бедро возлюбленного, и он пользуется возможностью поцеловать его в напряжённые мышцы, прежде чем откатиться в другую сторону. Аромат сандалового дерева витает вокруг него, когда он перемешивает воздух своими движениями, и он чувствует себя легкомысленным. Сегодня он не желает раздражаться, зато в нём просыпается театральность. Ленивый полдень в Могильных курганах. Делать нечего, кроме как читать последний отчёт Вэнь Нина, сочинять музыку и наслаждаться обществом друг друга.       Во многих отношениях, несмотря на свою отчётливую склонность к неортодоксальности, Вэй Усянь является глубоко традиционным человеком. Он думает, что даже если бы он не был обучен ортодоксальным взглядам и совершенствованию госпожой Юй, он всё равно стал бы таким. Существуют определённые основы мира и этики жизни, в которые Вэй Усянь характерно верит и которые практикует. Между намерением и действием должна быть гармония, иначе вся песня будет диссонансной и от неё волосы встанут дыбом.       Это та его часть, которая понимает, что делает Вэнь Жохань и почему. В то же время, зная, что намерение не соответствует действию, он обнаруживает, что его уважение к традиции глубоко нарушено.       Он никогда не считал скромность своей добродетелью и не собирается начинать сейчас. Очищая Курганы так, как он это делал – он вливал в работу кровь, пот и слёзы. День и ночь в течение пяти лет он трудился только в компании с мстительными призраками, которых часто не волновало, что он был их хозяином, другом и слугой, пытаясь только помочь им вернуться в цикл реинкарнации, чтобы искупить то, что однажды использовал их на войне.       Это знаменательное событие века — нескольких столетий, признаёт он. Он действительно превзошёл себя, да.       Смех пузырится в его груди и горле. Он отпускает его с энтузиазмом. Конечно, Вэнь Жоханю пришлось устроить грандиозное шоу — самое грандиозное из всех, что он видел!       Вэй Усянь снова, дважды, достиг невозможного. «Кто знает, что дальше», - лениво размышляет он, перебирая длинную шелковистую прядь волос Лань Ванцзи, пропуская блестящие пряди между пальцами, ощущая мягкую текстуру и не сопротивляясь желанию засунуть волосы между губ и пососать.       Ему приходит в голову мысль, что он очень, очень сильно хочет поцеловать Лань Ванцзи.       Ему приходит в голову мысль, что Лань Ванцзи, возможно, не стал бы возражать, если бы он попытался.       Он пытается представить, каково это, скольжение губ по губам — будет ли там язык? Какие ощущения? Пробовал ли Лань Чжань раньше? Он подавляет вспышку ужасной жгучей ревности при мысли о том, что Лань Ванцзи осмелится желать кого-то другого.       Затем он приходит в себя и вспоминает, кто такой Лань Ванцзи. Он не хотел — просто не мог. Это Вэй Усянь знал, как и то, что его собственное сердце пробудилось только при виде этой нефритовой, яростной красоты в лунном свете, и оно будет спать вечно, если он когда-нибудь потеряет свет Лань Ванцзи.       Он отвлекается от своих размышлений, когда крепкие пальцы сжимают его подбородок и наклоняют его в сторону Лань Ванцзи. Лань Чжаню требуется всего лишь мгновение – всего лишь один взгляд, чтобы прочитать желание, написанное ясно, как день, на его лице, застенчивую улыбку, притаившуюся в уголках его рта.       Лишь один горящий взгляд, а затем Лань Чжань наклоняет голову и прижимает свой рот прямо к губам Вэй Усяня.       Его первые впечатления — тепло, мягко, сухо. Под кожей начинается лёгкое жужжание, когда пальцы Лань Чжаня прижимаются к его щекам. Его губы начинает покалывать, и они двигаются экспериментально сами по себе. Он немного неуклюж, а Лань Чжань поначалу слишком осторожен.       Затем чей-то рот открывается, и есть лёгкая влажность и скольжение и мягкие водянистые звуки, которые вызывают всевозможные дрожащие, шипящие ощущения по его позвоночнику и прямо в ту часть его, которая была бездействующей слишком долго. Он запутывает свои руки глубоко в волосах Лань Чжаня, позволяет им свободно скользить по ширине его сильных, прямых плеч, напряжённому изгибу талии и живота, пояснице и ниже.       Лань Чжань издает звук, нечто среднее между стоном и рычанием, почти полностью надвигаясь на него, его поцелуй становится всё сильнее, его губы двигаются навстречу губам Вэй Усяня всё настойчивее, ища...       Затем Лань Чжань просовывает язык в рот, и член Вэй Усяня резко напрягается так, что становится почти больно.       Он стонет от облегчения или муки, он не знает, от чего именно. Он полностью теряет рассудок в поцелуе Лань Чжаня, он сжимает его сильнее и прижимает бёдра Лань Чжаня к своим так близко, как только может, ища такую же твёрдость.       Шок удовольствия, когда он находит его, прижимает свой член к эрекции Лань Чжаня, настолько глубокий и сладкий, что он болит, заставляя его задыхаться и выгибаться. Стеная низко в горле, он переворачивает их и настойчиво трётся об эту чудесно твёрдую, толстую длину. Трётся о Лань Чжаня через их одежду, слишком далеко зайдя, чтобы беспокоиться об этом, желая только освобождения от этого чудесного, ужасного напряжения, которое Лань Чжань пробудил в нём.       Под ним Лань Чжань, похоже, исчез. Его глаза остекленели от того же удовольствия, что струилось по венам Вэй Усяня, его руки бесполезно тянут Вэй Усяня за талию, пытаясь притянуть его ещё ближе, заставить двигаться быстрее, сильнее.       Он задыхается, когда Лань Чжань дёргает бедрами вверх, быстро и грубо толкаясь. Он снова переворачивает их, желая, чтобы его укрыли и обняли, желая больше поцелуев. Он наклоняет голову, и Лань Чжань подчиняется, скользя грубыми, настойчивыми губами по отпечаткам собственных зубов на шее Вэй Усяня, стягивая воротник вниз, чтобы он мог продолжить спускаться по изгибу его плеча и вниз по груди, пока его рот не зацепится за жесткий, торчащий сосок. И о, Вэй Усянь чувствует, как его пальцы ног сжимаются от горячего, сладкого удовольствия.       Он инстинктивно раздвигает ноги, желая большего, ища чего-то лучшего, чем эти мучения, которые лишь сильнее разжигают огонь в его костях, заставляя его хотеть всё больше и больше, пока он не улетает в совершенно новую плоскость существования, превосходящую даже бессмертие.       Приняв прямое приглашение, Лань Чжань легко втиснулся между ног Вэй Усяня. Раздался звук рвущейся ткани, прохладный воздух коснулся его промежности, а затем его разум полностью опустел, потому что Лань Чжань обхватил их обоих своей большой, тёплой рукой и начал гладить.       О, он хорош в этом, думает Вэй Усянь и стонет снова и снова – хорошо, хорошо, так хорошо, больше, больше, больше. Лань Чжань отвечает подло, останавливаясь, чтобы провести мозолистой подушечкой большого пальца по обоим кончикам, распределяя влажность вокруг, создавая скользкое трение, которое заставляет скольжение их членов друг по другу, скольжение ловких пальцев Лань Чжаня по гладкой твердой плоти ощущаться намного ярче, более интенсивно, чем раньше.       Лань Чжань тяжело дышит ему в рот, горячий, открытый, небрежный, толкаясь и потирая, доставляя Вэй Усяню удовольствие, пока он не чувствует, что должен что-то с этим сделать, иначе он просто умрёт. Поэтому он делает единственное, что приходит ему на ум, когда каждое нервное окончание горит страстью, а бесконечное, ритмичное движение руки Лань Чжаня сводит его с ума. Проводит пальцами по спине Лань Чжаня к его голове и сжимает его губы в глубоком, голодном поцелуе, который заставляет его стонать. А затем — он без предупреждения оказывается на краю огромной, невидимой, неизвестной скалы и опрокидывается в оргазм, который заставляет всё, что было создано его собственными руками, появляться в его воспоминаниях только как бледная имитация слова.       Это длится вечность, и совсем недолго, но когда он немного приходит в себя, всё ещё полуодурманенный оставшимся желанием, ему кажется, что он уже прожил целую вечность за одно мгновение.       После этого, свернувшись в липко-сладкую кучу на новой кровати, с разбросанными вокруг тел мантиями и бумагами, с потом, остывающим на разгоряченной коже, Вэй Усянь вспоминает, что привело их сюда, и не может сдержать смех.       На мягкий вопросительный взгляд своего возлюбленного он снова целует этот мягкий, припухший рот. Слегка прикусывает, и прикусывает снова, чтобы почувствовать, как Лань Чжань дрожит от желания, которое ещё не было полностью сдержано.       - Турнир, — объясняет он, вызывая такое же веселье у своего возлюбленного. - Как ты думаешь, Лань Чжань, кто выиграл этот раунд?       Лань Ванцзи делает вид, что думает об этом минуту. Затем…       - Вэй Ин, — решительно отвечает он и снова переворачивает их, чтобы зацеловать Вэй Усяня до потери сознания.