Жизнь без сожалений

             Лань Сичэнь слышит о смерти Мэн Яо, и там, где должны быть горе и ужас, есть только чувство, что тяжесть свалилась с его плеч, как будто он свободен. Как будто он избежал ужасной участи.       Он как раз собирался рассказать об этом своему дяде, который, судя по всему, испытал явное облегчение, что, честно говоря, не улучшило его эмоционального состояния, когда один из журавлей-курьеров, которые его зять передал им перед отъездом из Цишаня, загорелся и начал кружить в воздухе над головой Лань Цижэня, явно требуя внимания.       Сказать, что он удивлён, — это ничего не сказать. Сообщение так поздно ночью? Лань Сичэнь знает, что он сам нарушает комендантский час, но правила были достаточно смягчены, и их ночные разговоры стали настолько частыми, что его дядя просто пропускает это мимо ушей в эти дни. И всё же, сообщение от брата в такой час?       Он боится, что это не может быть чем-то хорошим, и оказывается абсолютно прав. Голос Вэй Усяня просачивается сквозь воздух и рассказывает им о событиях предыдущей ночи и дня, последствиями которых, как Лань Сичэнь сразу понимает, будет либо подчинение Вэней, либо тотальное насилие над Вэнями со стороны других Орденов, включая его собственный. Уничтожить великий Орден за одну ночь и присоединить другой?       Даже если Лани захотят остаться нейтральным, Не Минцзюэ воспользуется этим предлогом, чтобы начать войну, которую он желал годами. Лань Сичэнь чувствует себя почти полуобморочным. Он думает о письмах, которые нужно будет написать. О припасах, которые нужно будет подготовить. О заклинателях, которых нужно будет обучить сражаться как солдат. Включая его самого.       - …давайте побеспокоимся о Не. — Голос зятя возвращает его к настоящему. — Лань Чжань как раз сейчас разговаривает с Не Хуайсаном и сообщает ему новости.       Он обнаруживает себя крайне благодарным за отсрочку. Не то чтобы он отказывался поговорить с Не Минцзюэ. Просто…       Из-за него Не Минцзюэ умер в их изначальной жизни. Мог умереть снова из-за его упрямого нежелания отдать Мэн Яо. Мысль о Мэн Яо — это нож в грудь, но она приходит с достаточным предупреждением, чтобы он мог отстраниться и позволить ей только задеть его сердце, а не пронзить его насквозь.       Он понял, что не может позволить себе предоставить эту привилегию никому, кроме своего брата.       Ванцзи – или сюнчжан? Его младший брат, который стал взрослым и гораздо более опытным, чем он сам. Лань Сичэнь больше не знает, как его называть. Обнаруживает, что Ванцзи больше не кажется уместным, но он всегда сам был сюнчжаном. Он не знает, как называть своего когда-то младшего брата именем, которое принадлежит ему самому.       Если уж на то пошло, он даже не знает, разрешено ли ему вообще называть Лань Ванцзи братом. Не знает, где они находятся друг с другом, стояли ли они когда-либо рядом. Но если нет, то это его собственная вина. Результаты его собственных прошлых действий, как ему сказали. При всём том, что ему ещё не дали возможности совершить их.       Его сердце болит, и он позволяет ему это. Взять на себя бремя морали. Что-то, чему он должен научиться, наряду с искоренением своих других моральных и этических недостатков, и исправить их все.       Как странно, думает он, что брат, который разрушил их стену правил, должен быть тем, кто воплощал эти правила наиболее тщательно? Разве это не означает, что в них всё-таки есть какая-то ценность?       Однажды, думает он, он, возможно, наберётся смелости спросить. Возможно, тогда они, наконец, начнут выстраивать новые отношения.              * * *       Не Хуайсан рисует пейзаж с горами и водопадами на новом шёлковом веере, когда перед его глазами в дожде красных искр материализуется странный бумажный журавлик. Кажется, что он почти разумен, судя по тому, как он преследует его, а затем требует его внимания, когда он, поначалу впав в паранойю, отказывается вообще к нему прикасаться.       Как оказалось, его друг женился на гении.       Как также оказалось, он, возможно, очень, очень сильно облажался, когда решил подставить Мэн Яо, чтобы тот сделал выбор между хозяином и отцом. Но он и не думал, что брат Яо будет таким непостоянным, чтобы забыть всю тысячу и одну доброту, которую старший брат оказал ему, просто ради смутного призрака шанса покрасоваться перед отцом.       Тем не менее, когда брат Яо уходил, он ожидал, что тот отправится к Цзинь Гуаншаню, поскольку любой из ныне живущих знал, что глава Ордена Цзинь не был рад потерять влияние, принимая празднества в честь Старейшины Илина. Он думал, что брат Яо отнесёт этот список отцу, снова будет высмеян в Башне Кои и вернётся с навеки поджатым хвостом и извинениями, слетающими с его губ, и больше никогда не уйдёт.       Даже в самых смелых своих фантазиях он не мог себе представить, что брат Яо пойдёт прямиком к Вэнь Жоханю.       Всё будет в порядке, думал он. Брат Яо получит больше, чем просто пинок по самолюбию за то, что потратил время главного заклинателя, и вернётся в Цинхэ навсегда, так или иначе. Кто знал, что Вэнь Жохань воспримет эту проклятую бумажку всерьёз, а затем обанкротится, пытаясь выполнить её до последней буквы?       Но он должен был знать – он должен был знать, что так оно и будет. Вэнь Жохань и Цзинь Гуаншань – оба жадные, самолюбивые, гордые монстры – Не Хуайсан смотрит на прошедший год глазами ретроспективы и оказывается вынужденным признать, что он должен был предвидеть это.       Вэнь Жохань, как минимум, нацелился на Юньмэн, а в худшем случае - на остальную часть цзянху. Вэнь Жохань, который уже много лет пытается расторгнуть помолвку Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня, настолько, что он помахал перед ней своим первенцем, своим наследником. Вэнь Жохань, который принял на себя тройную обиду за любое пренебрежение и фактически объявил брак запрещённым. Вэнь Жохань, который возместил каждую боль в семикратном размере. Вэнь Жохань, который потерял обоих своих сыновей в то время, когда один из внебрачных детей Цзинь Гуаншаня был прямо там.       Действительно ли Цзинь Гуаншань зашёл так далеко, глубоко размышляет Не Хуайсан. Он в этом очень сомневается. Покойный глава Ордена Цзинь был известен как хитрый лис, превосходно заметающий следы своих злодеяний и держащий гончих цзянху на расстоянии. Он не был бы столь беспечен, чтобы провоцировать Вэнь Жоханя больше, чем был способен, избегая наказания. И весь мир совершенствования знал, как далеко он зашёл с этим обязательством, которое его сын отказался должным образом выполнить, несмотря на то, что Цзян Яньли держала ключи от Юньмэна.       Тогда кто их убил?       Он не подвергает сомнению время убийства; если бы ему пришлось планировать что-то подобное, он бы сам выбрал похожее событие. Легко замести следы в хаосе множества гостей и слуг, которые слоняются вокруг, все пьяные в стельку половину каждого дня.       Он также не задаётся вопросом, почему это так. Вэнь Жохань был достаточно безумен из-за власти. Не Хуайсан уже потерял отца и брата из-за этого монстра. Старший брат технически мог бы всё ещё жить, но какой жизнью это можно назвать, когда он был настолько поглощён яростью каждую минуту каждого дня, что уже находился в опасности отклонения ци? Если кто-то хотел подорвать монстра, убрав его линию преемственности, Хуайсан не мог заставить себя винить их.       Их.       Он вздыхает, думая, что ему следует прекратить ходить вокруг да около в своей голове и просто принять неизбежное. Возможно, немного очевидно, кто стоит за всем этим. Кто ещё, кроме бессмертного и почти бессмертного, мог бы обладать навыками, чтобы провернуть это? Лань Ванцзи далеко не так хитёр, как он сам себя считает; кто-то действительно должен предупредить его об этом.       Весь цзянху теперь знает, что Лань Ванцзи и его муж совершенно без ума друг от друга. И Вэнь Жохань решил, что хочет ткнуть этого тигра в глаз, по причинам, которые лучше всего известны ему, но которые, вероятно, были не так уж далеки от обычной жадности. Честно говоря, Не Хуайсан мог бы убить и своих детей, если бы у него был муж, как, ну, любой из этой пары, на самом деле, чтобы защититься от него.       Но нет – ничто в этой цепочке рассуждений не кажется правильным. Лань Ванцзи всегда был слишком занудой, чтобы терпеть что-то столь скрытное, как ничем не спровоцированное убийство, даже во имя высшего блага. Особенно, когда его собственные земли и люди в безопасности от вторжения.       Вдвойне, особенно учитывая, что он родился и вырос в Гусу Лань, с рождения обученный не тратить жизнь впустую. Есть причина, по которой они не убивают в Облачных Глубинах даже после отмены их (печально) известных правил – Гусу Лань всегда выступал за пожизненное заключение для своих худших преступников вместо смертной казни.       Таким образом, несмотря на то, что он знает, что его рассуждения верны, он не может примирить образ Лань Ванцзи с образом аморального убийцы, по крайней мере, не по перечисленным причинам. Как бы он ни смотрел, всё это не имеет никакого смысла – и впервые в жизни он ничего не знает, абсолютно ничего!              * * *       Вэй Усянь, Лань Ванцзи и Вэнь Нин сидят, сложа руки, после ночных консультаций, ошеломлённые огромным объёмом информации обо всём, что они упустили. Упустили из виду или просто изначально не рассматривали как важный фактор.       Они были слишком заняты неотложными делами — необходимостью убрать Вэнь Чжулю с игрового поля — чтобы помнить обо всех других пирогах, которые Вэнь Жохань рвался присвоить себе. Всё, что им рассказали Лань Цижэнь и Не Хуайсан, касается фактов, о которых они уже знали, по крайней мере, смутно. Что Вэнь Жохань очень хотел заполучить Юньмэн. Что он хотел, чтобы один из его сыновей женился на Цзян Яньли. Что он стал значительно, почти опасно, беднее из-за избытка празднеств, которые он был обязан устроить в честь очищения Могильных курганов. Всё это они знали.       Они просто не сумели связать все эти крупицы информации в единую цепочку событий, которые привели бы одно за другим к той самой катастрофе, которая постигла Ланьлин Цзинь.       - Это их карма? — спрашивает Вэнь Нин.       Вэй Усянь пожимает плечами, не совсем понимая, что ещё имеет смысл.       - Может быть? Вероятно.       - Не снимайте с себя ответственности, — тихо говорит Лань Ванцзи им обоим, но без единой толики осуждения или предостережения.       Ни от кого из троих не ускользнуло, что судьба Ланьлин Цзинь непреднамеренно отразила их собственные прошлые концовки пугающе похожим образом.       Их обвинили в убийстве невиновных наследников главы Ордена — так же, как они поступили с Вэй Усянем.       Уничтожены практически все до единого, включая тех, кто не мог и не должен был нести ответственность за действия главы Ордена. Точно так же, как они поступили с остатками разбитого Ордена Цишань Вэнь.       Цзинь Гуаншань и его люди были выпотрошены без всякого достоинства после того, как заклинатели Вэнь использовали их в качестве игрушек – точно так же, как они сделали с Вэнь Нином.       В живых остался только Цзинь Цзысюань – как и А-Юань.       Вэй Усянь протягивает руку мужу, а другую — брату. Оба сжимают друг друга в крепких, надёжных объятиях — один оказывает поддержку, а другой ищет её.       - Давайте сделаем то, что решили, и приведём в порядок это дерьмовое место, — говорит он им обоим. - А потом уберёмся отсюда к чёрту.       Вэнь Нин отвечает, кивая:       - Возможно, это не считается адекватной ответственностью за всех, кто здесь погиб, но я больше не буду беспокоиться о людях, которые не подумали дважды, прежде чем убить меня.       - И женщины, и дети тоже? — спрашивает его Вэй Усянь, похолодев.       - Конечно, нет! Старший брат Вэй, я не хотел, чтобы погиб кто-либо, кроме Цзинь Гуаншаня и Цзинь Цзысюня. Даже те люди, которые охраняли нас в лагере на тропе Цюнци, не прошли мимо — почему я должен был? Разве ты не помог мне немедленно отомстить тогда? Я просто... я ничего не чувствую к Цзиням — ни гнева, ни отвращения, ничего, кроме равнодушия и, возможно, признания того, что я никогда не буду оплакивать их.       Он замолкает, собираясь с мыслями, потому что вспомнил вещи, которые огорчают его больше, чем могут выразить слова.       - Они остановились, прежде чем убили наших женщин и детей? Наших мирных жителей? - Он делает глубокий, дрожащий вдох, но смотрит Вэй Усяню в глаза. - Нет, старший брат Вэй. Я буду тащить это место за воротник, пока оно снова не сможет встать на ноги, но когда я закончу, я уйду, как ты говоришь, и никогда не буду пытаться вернуться.       - Кого ты оставишь главным? Кому ты можешь доверить сохранение мира здесь, а не начало новой войны, которую никто из нас не может себе позволить вести? — хочет знать Вэй Усянь. - Цзинь Цзысюань, возможно, не сможет вернуть себе власть. Трудно обеспечить её без золотого ядра. Если только ты не я, хех.       Он ухмыляется, явно довольный собой в прошлом.       Вэнь Нин обменивается многозначительным взглядом с Лань Ванцзи, затем спокойно смотрит на него.       - Цинь Су. Скорее, Цзинь Су.              * * *       На оставшуюся часть траура по сыновьям Вэнь Жоханя царит мир. Не имея возможности что-либо сделать с Юньмэном, не вызвав потенциально цепочку ещё худшего насилия в непредсказуемых направлениях, Вэй Усянь решает вместо этого полностью посвятить себя восстановлению Ланьлина. Архитектура столицы едва сохранилась. Гражданское население также получило значительный ущерб и нуждается в срочной реабилитации.       Сама Башня Кои требует срочного ремонта и денег, которых не осталось, потому что Вэнь Жохань разграбил казну почти до основания и вывез все ценности, чтобы пополнить свою пустую казну.       Вэй Усянь старается об этом не думать так часто, как только может, а это значит, что он тратит на размышления об этом почти всё свое время, пока муж фактически не вытаскивает его на улицу, туда, где он может быть действительно полезен.       И он полезен. Один взгляд на состояние города и его людей воодушевляет его. Вид многих родственников Вэнь Нина из Дафаня, пришедших длинной процессией, чтобы помочь в восстановлении, выводит это на новый уровень, раскрывая гений, который до сих пор использовался в основном для улучшения совершенствования его носителя.       Теперь Вэй Усянь обращает свой ум к тому, что приходит к нему наиболее естественно – улучшению других. Чтобы решить проблему Ланьлина без единого серебряного таэля, ему нужна магия. Чтобы гарантировать, что магию может выполнять любой работник, заклинатель или нет, ему нужны печати и талисманы, устройства, предназначенные для определённых задач. Последние идут потом; сначала он начинает с печатей и талисманов, которые могут быть приведены в действие даже простолюдином с помощью небольшой капли крови, как он делал для себя в своей первой жизни.       Его опыт сейчас пригодился. Идея за идеей начинают укореняться, прорастать и превращаться в саженцы, которые однажды станут могучими деревьями, целыми школами обучения сами по себе.       Он создаёт целые строительные системы с талисманами, помогающими поднимать тяжёлые грузы. Вентиляционные системы, сделанные из талисманов, чтобы обращать и контролировать направление ветра. Талисманы для освещения, которые полагаются на окружающую духовную энергию, чтобы продолжать работать, чтобы помогать счетоводам, и его старый талисман для копирования книг для библиотекарей и цензоров. Печати, зарытые глубоко в почву, чтобы способствовать более быстрому росту определённых видов редиса и картофеля, как он делал в Могильных курганах раньше, и другие печати, вырезанные в колодцах, чтобы очищать воду, куда падали трупы и портили её, — короче говоря, заклинания для всего, что он может придумать.       До окончания траура по жертвам династии Цзиней улицы Ланьлина были очищены и отремонтированы. Дома ярко освещаются каждую ночь, чтобы приветствовать рабочих, возвращающихся после тяжёлого трудового дня. На их столах достаточно еды, чтобы набить животы, простой, но достаточно питательной пищей. А на их губах имя Вэй Усяня, произнесённое с благоговением и благодарностью.       Спустя столетия земледельцы по всему миру будут знать его как отца первой технологической революции цзянху.       Но нынешний Вэй Усянь ничего об этом не знает. Он только работает, не покладая рук и мозгов, данных ему родителями и богами. Пытаясь каждый день улучшить хотя бы одну жизнь за раз, Вэй Усянь мчится к своей судьбе, словно комета, летящая к звездам.              * * *       Каким-то образом, со временем и терпением, Цзян Фэнмянь умудряется вывести одного хорошего заклинателя за стены Пристани Лотоса и подальше от глаз Вэнь Чжулю. Женщина, старшая ученица, выбранная за свою силу, скрытность и способность оставаться незамеченной большинством мужчин-заклинателей.       У неё есть одна миссия — как можно быстрее лететь в Цинхэ и просить Не Минцзюэ о помощи, чтобы освободить Юньмэн из мёртвой хватки Вэнь Чжулю.       Она должна вернуться с армией за спиной — или ей вообще не придётся возвращаться.              * * *       В тёмном интерьере своей спальни Цзинь Цзысюань лежит, обмотанный бинтами. Он испытывает такую сильную боль, что думает, что пробуждение — это вовсе не милосердие, но он не может снова заснуть, поэтому терпит. В его животе зияет пустота там, где должно быть его золотое ядро.       «Как это может быть?» — задаётся он вопросом и ужасается. А затем впадает в панику — осознавая, что не может вспомнить, как он себя чувствовал, когда был нормальным.       Что его телу так легко забыть, что у него когда-то было золотое ядро.       Он дышит тяжело и быстро, но не может набрать достаточно воздуха в лёгкие. Он паникует. Задыхаясь, делает большие тяжёлые вдохи, не пропуская воздуха вообще, думает, что может задохнуться прямо здесь, в своей постели, думает, что может умереть – со стыдом и позором. Что умирать более недостойно, чем он думал. Что всё болит, пожалуйста, прекрати это уже…       Затем над его широко открытыми невидящими глазами появляется обеспокоенное лицо. Что-то столь же тяжёлое и тёплое, как утяжелённое одеяло. Падает на него и заглушает все ощущения в его теле и успокаивает все мысли в его уме, пока он не сможет дрейфовать и дрейфовать по огромному широкому морю небытия, пока не достигнет берега и не найдёт там только сожаления, ожидающие его.       Едва только первое начнётся, то как только поток вырвется наружу, он уже не остановится.       Если бы я был почтительным сыном…       Если бы я только женился на Цзян Яньли…       Если бы только моя мать не решила за меня…       Если бы я только женился на Цзян Яньли…       Если бы моя мать не сделала выбор, возможно, я бы выбрал её…       Если бы я только выбрал её…       Если бы я не был таким гордым…       Если бы я только женился на ней, как и предполагалось, много лет назад…       Ничего этого не произошло бы.       Где-то вдалеке он слышит голос, приказывающий ему дышать, затем ещё раз, на этот раз с указаниями вдыхать и выдыхать. Голос, которому он может следовать. Сначала неуверенно, затем легче, а затем внезапно воздух возвращается, и он может дышать.       Он лежит неподвижно, если не считать подъёма и опускания груди, и он делает большие глотки воздуха. Затем голос раздаётся снова, требуя внимания таким образом, который показывает, что говорящий привык, чтобы его слушали и подчинялись ему без суеты.       - Ай-я! Не начинай сейчас новую гипервентиляцию, воздух никуда не убежит, ты же знаешь.       Он открывает глаза и видит юное лицо, чрезвычайно красивое, с острыми чертами. Знакомое лицо, но не слишком.       - Я Вэй Усянь, — говорит ему лицо, и всё возвращается. Девятидневный пир. Турниры и концерты, музыка, бессмертный. - Я не работаю на Вэнь Жоханя, — добавляет бессмертный.       О. Ну что ж. Хорошо.       Вэй-саньжэнь? Хуамей что-то там? Старейшина Илина? Как он должен его называть?       - Как мне тебя называть? — бормочет он, мучительно и медленно, но выговаривает это и тут же чувствует себя больше похожим на человека, теперь, когда знает, что способен общаться словами, а не кричать до хрипоты — снова. - Слишком много имён.       Бессмертный смеётся, словно он сказал что-то смешное. Может, так и есть, а может, этот человек сумасшедший. «Тебе ведь нужно быть таким, да? Чтобы достичь бессмертия до двадцати лет?»       Боже мой, этот бессмертный моложе его.       - Называй меня как хочешь, — говорит он. - Я сказал тебе своё имя, называй меня так или называйте меня Хуамэй Саньжэнь. Мне всё равно.       Он сияет, сверкает, светится силой, которой, как понимает Цзинь Цзысюань, у него никогда не будет. Никогда. Ну, не то чтобы у него были большие надежды достичь бессмертия раньше, но теперь он знает, что это невозможно. Никогда.       Слёзы наворачиваются, и он их смаргивает. Он не будет плакать из-за этого, как ребёнок. Слуги прекрасно справляются, и у них даже не было ядер с самого начала, не так ли?       - Это моя вина, и не так ли? — невнятно говорит он, находя облегчение признаться в этом.       Когда слова вылетают наружу, кажется, что давление в его разуме сразу же ослабевает, и он жаждет говорить теперь, когда он уже начал.       Старейшина Илина – Вэй Усянь – смотрит на него с потрясением, которое ясно видно даже сквозь мрак.       - Как это может быть твоей виной, молодой господин Цзинь? Это ведь не ты сделал это с собой.       Он качает головой:       - И я тоже. Надо было на ней жениться.       Долгая пауза. Затем Вэй Усянь осторожно спрашивает:       - Цзян Яньли?       Он кивает.       Ещё одна долгая пауза.       - Почему тогда ты этого не сделал?       Теперь его очередь удивляться. Вэй Усянь выглядит искренне любопытным и обеспокоенным, как будто он хочет знать. Это заставляет Цзинь Цзысюаня захотеть рассказать ему.       - Я её не выбирал. Мать, понимаешь. Я просто хотел… выбора… — Он замолкает и окидывает взглядом своё тело. - Теперь выбора больше нет.       - Кто сказал? — легко спрашивает этот молодой человек.       На самом деле он выглядит так, будто он это и имеет в виду, что заставляет Цзинь Цзысюаня усмехнуться. Он немедленно добавляет это в свой список сожалений. Это только усугубляет его боль.       - Нет, правда, — настаивает Вэй Усянь. - Я слышал, что ты молодой мастер третьего ранга в цзянху — разве для этого тебе не нужно быть искусным в шести искусствах? Ты также был наследником своего отца. Разве ты не обучен политике, истории и экономике? Или совершенствование — это единственное, что ты умеешь делать?       Хм. Это... правда, полагает он. Он всегда был недурён в учебе и, скорее, увлекался экономикой бизнеса. Он любит рисовать... когда хочет приложить усилия. Он любит управлять колесницей, работать с лошадьми и тренировать их. Он хорош в каллиграфии; библиотека Ордена Цзинь — это — было — одним из немногих мест, куда его отец никогда не заглядывал, и, следовательно, они с Мянь-Мянь проводили там много времени.       Он внезапно очень рад, что Мянь-Мянь была среди учениц, которые решили оставить Ланьлин Цзинь и уйти с его матерью. Без её защиты они были бы гораздо более уязвимы против его отца.       В то время он чувствовал себя преданным и брошенным. Теперь он чувствует только благодарность за то, что она была спасена от резни, которая забрала почти всю его живую семью и оставила его одного в этом мире. Одинокого, даже включая его мать, потому что, конечно, она не может прийти к нему сейчас, не рискуя получить второй раунд возмездия от Вэнь Жоханя.       Ещё…       - Мама, — хрипло и отчаянно выдыхает он, умоляя Вэй Усяня понять.       - Всё ещё в безопасности в Мэйшане, — обещает Вэй Усянь. - Она отправляла письма, но ты не был достаточно здоров, чтобы их получить. Вэнь Нин принесёт их позже.       Он не знает, что думать о наследнике Вэнь, который сейчас правит в Ланьлине. Цзинь Цзысюань понимает, что его оставили в живых только потому, что... ну, он не может придумать никакой другой причины, кроме Вэнь Нина — он искренне не может думать о нём как о Вэнь Цюнлине, особенно когда тот настолько ужасно добр, будучи по сути порядочным человеком, несмотря на то, что его воспитал Вэнь Жохань.       Он сказал об этом самому молодому человеку однажды утром, когда Вэнь Нин, как обычно, пришёл сменить ему повязки и сделать что-то своими иглами с его разорванными меридианами, от чего Цзинь Цзысюань чувствовал, будто его тело снова приходит в равновесие, достаточное, чтобы он не сошёл с ума окончательно.       - Ну, это была только половина того, что сработало, — фыркнул Вэнь Нин, побудив Цзинь Цзысюаня спросить, о какой другой половине он говорит.       Именно так он узнал о Вэнь Цин, прежде чем разговор перешёл на сестёр в целом, а затем и конкретно на Цинь Су.