Жизнь без сожалений

             Не Хуайсан хочет только одного — чтобы его брат жил. Если бы только старший брат понял это, вместо того чтобы смотреть на него, как на незнакомца. Как на некую неизвестную величину, которую нужно оценить со всех сторон; если не угрозу, то нечто очень близкое к ней.       Это именно та реакция, которой он всегда боялся, если старший брат когда-нибудь узнает его истинную сущность. Что он только притворяется, что ничего не знает. Что он коварен и подл, в отличие от любого Не. Что он предпочитает ударить врага в спину издалека, вместо того чтобы встретиться с ним открыто и честно. Нет, даже не так — он предпочитает вести своего врага по цветущей дорожке, которая заканчивается шипами, и оставить его гнить там, если тот не сможет выбраться.       Он теперь полностью осознает, что он непреднамеренно сделал с Мэн Яо. Погубил человека. Не хорошего, но ещё и не плохого. Просто непостоянного человека, легко поддающегося влиянию богатства и власти, ещё легче — даже самой слабой надежде на отцовское признание.       Его бесило, что такой неверный человек стал бельмом на глазу его собственного брата. Если бы не это, Не Хуайсан был бы доволен тем, что Мэн Яо просто покинет Цинхэ Не. Но он хотел проверить его верность в вопросе выбора между старшим братом и Цзинь Гуаншанем, просто чтобы увидеть, кто завоюет сердце Мэн Яо.       Сердце никогда не выбирает ложь. Мэн Яо полетел, как стрела, прямо к погибели, а вскоре и к проклятию. И Не Хуайсан достиг точки, где он не чувствует ни капли вины или раскаяния за это. От чего-то в расчётливом подходе Мэн Яо ко всей ситуации становилось всё холоднее и холоднее в его животе. Чем больше он об этом думал… В итоге он абсолютно уверен — с той дерзостью и решимостью, которые Мэн Яо проявил, передавая тот список Вэнь Жоханю, он действительно не остановился бы ни перед чем, чтобы завоевать восхищение своего отца, и такому человеку нельзя было доверять. Потому что в его сердце есть что-то хорошее только для себя.       И теперь старший брат узнает — знает — что с Хуайсаном что-то серьёзно не так, если он не способен проявить даже самые базовые человеческие эмоции после того, как случайно забрал человеческую жизнь, просто как побочный продукт проверки моральной стойкости одного человека.       - Был человек с положением и влиянием. Я не скажу, был ли он мирянином или заклинателем; это неважно. Только то, что он был очень похож на Цзинь Гуаншаня по характеру и привычкам…       …включая сына, который вырос в борделе…       Ребёнка воспитывала мать, которая была достаточно грамотной, чтобы мечтать о лучшей жизни, и она поощряла его найти отца после её смерти. Он был отвергнут с порога…       Это должно казаться естественным, что подобное убивает любое подобие сыновней привязанности. Но вы должны помнить, что родительская любовь не так легко отбрасывается. Отец может издеваться над своим ребёнком, но ребёнок побежит именно к нему, когда ему понадобится укрытие и утешение. Это я видел лично…       Он сделал себе имя, независимо от своего происхождения, и завоевал признание отца на время. Мой источник информации не включал деталей того, что могло или не могло произойти за закрытыми дверями. Только то, что, вопреки всему, этот публично нелюбимый сын каким-то образом сумел превратиться из никого в главу своего клана. Для этого трое взрослых мужчин в расцвете сил должны были умереть неестественной смертью — и так, видимо, и произошло. Позже выяснилось, что он убил собственного отца, и предполагалось, что он повлиял на смерть прямых наследников перед ним…       …истории с такими людьми редко заканчиваются хорошо.       Действительно, почему бы и нет?       Он ничего не знает наверняка, но за последние две недели он многое предположил. Он думает, что, возможно, прав на семь-восемь десятых. Он всегда был хорош в играх на угадывание, и слишком многое в поведении Лань Ванцзи — его общее поведение, неожиданный побег, его недавние поступки и история, которую он рассказал о сироте, подозрительно похожем на Мэн Яо, — не складывается в единую картину.       С другой стороны — если разорвать линию и замкнуть её в круг…       Просто немного дополнительного времени объяснило бы так много, поэтому Не Хуайсан сделал то, что он считает разумными предположениями о том, что Лань Ванцзи и его бессмертный муж задумали, против кого и почему.       Он всегда задавался вопросом, почему Лань Ванцзи решил подружиться с кем-то вроде него — никем среди знатных заклинателей. Признанным дураком и бездельником, любителем искусств и только искусств, щёголем до мозга костей. Он также задавался вопросом, почему Лань Ванцзи пришёл предупредить его, а не старшего брата, о Мэн Яо.       Он не может придумать адекватной причины, исходя из того, что он сделал в этой жизни, так что, естественно, это должна быть другая причина. Другая жизнь, уже прожитая — как только он ухватился за эту золотую нить просветления, остальное распуталось легко.       Теперь он игнорирует своего разъярённого, разочарованного брата. Направляет весь вес своего внимания исключительно на Лань Ванцзи.       Друг? Спаситель? Союзник? Возможно, все три варианта — Не Хуайсан не знает, и неважно, кем Лань Ванцзи являлся или является. Он доверяет этому человеку, и ему доверяют в ответ. Это то, что важно.       В этих честных золотых глазах он не видит осуждения, только глубокое сочувствие. Облегчение разливается по его телу, ослабляя напряжение, о котором он даже не подозревал. Он быстро принимает решение пойти на огромный риск.       - Так, ты собираешься рассказать мне остальное, что ты знаешь, Лань Ванцзи? Или я должен сделать что-то ещё, чтобы заслужить это?       Старший брат смотрит на них, на мгновение сбитый с толку гневом.       - Сделать что-то? Что ты имеешь в виду, Хуайсан? Что Лань Ванцзи заставил тебя сделать?       - О, он не заставлял меня ничего делать. Никто не заставляет меня делать что-либо, старший брат. Разве ты ещё не понял этого? - Он резко улыбается своему брату, бросая вызов. - Нет, я сделал ему одолжение. Не так ли?       Он обращает это последнее к обсуждаемому человеку.       Упомянутый человек только кланяется — в знак согласия или благодарности, или и того, и другого. Это неясно.       Через мгновение, видя, что от него ждут чего-то ещё, он добавляет:       - Мн.       Какой козёл.       - Какое одолжение? — спрашивает старший брат, подозрительно, но спокойнее. Жаль, что это не продлится дольше — Погубить Мэн Яо было этим…       - Да.       И он оставляет это на размышление своему брату. Пусть он допрашивает Лань Ванцзи и Вэй Усяня, если осмелится, после того как они убили его смертельного врага и спасли его достоинство заодно.              * * *       Не Минцзюэ теперь полностью озадачен. Для него не имеет смысла, что случайный сирота проявил бы такой интерес к делам цзянху, чтобы убить главного заклинателя и половину его армии. Даже ради любви к супруге Не Минцзюэ не пошёл бы на такие крайности — так что это не может быть ради Лань Ванцзи, особенно когда Лань Ванцзи не выступил лицом к лицу с Вэнь Жоханем ради Гусу, который остаётся невредимым и неприкосновенным за его великой стеной.       И уничтожать Мэн Яо… Это вообще не имеет смысла. Даже для Лань Ванцзи. Почему он должен заботиться об одном из незаконнорожденных детей Цзинь Гуаншаня до такой степени, чтобы просить Хуайсана помочь избавиться от него? Или нет — не просить. Хуайсан говорит, что действовал по собственной воле. Потому что он думал, что это будет полезно.       В чём?       Не в силах терпеть неопределённость, он требует прямого разговора и чётких ответов от двоих, которые пришли их спасти, чувствуя дискомфорт от допроса благодетеля, но преодолевая его ради морального облика своего младшего брата.       В ответ на его — даже по его собственным ощущениям, самонадеянные — вопросы, Вэй Усянь только пожимает плечами.       - Скажем так, я был обязан уничтожить род Вэнь Жоханя. Поскольку я не хочу начинать войну, я остановлюсь здесь.       Сыновний долг — неужели он обвиняет Вэнь Жоханя в убийстве своих родителей? Но почему бы и нет? Вэнь Жохань убил отца Не Минцзюэ, и, естественно, он не остановился бы перед парой незащищённых странствующих заклинателей. А мать Вэй Усяня сама была ученицей бессмертной. Вероятно, не та женщина, которая склонила бы голову перед кем-то вроде Вэнь Жоханя.       Так что у Вэй Усяня, возможно, была причина для своей вражды. Не Минцзюэ слышит послание — и угрозу внутри — громко и ясно. Я отомстил, — говорит молодой бессмертный, не произнося слов. — Я остановлюсь здесь, если только вы меня не вынудите продолжать.       Не Минцзюэ не намерен провоцировать гнев бессмертного. Он более чем счастлив жить с тем, что Вэнь Жохань и его сыновья мертвы, но он не может — и не будет — так легко отпускать дело Мэн Яо.              * * *       Вэнь Чжулю подозревает, что проникновение в родовые гробницы Не не должно быть таким лёгким. Однако это предположение исключает обладание всеми фактами, связанными с совершенствованием Не и его подводными камнями. В частности, история из самых секретных и запрещённых текстов в личной библиотеке главы Ордена Вэнь о влиянии их совершенствования на их мечи и судьбе этих мечей после того, как их хозяева больше не живы, чтобы регулировать их ярость.       Поколения за поколениями мечей — сотни их — начиная с основания клана Не, задолго до основания их Ордена, ведь совершенствование каждого Ордена всегда было уникальным для них. Даже сейчас в каждом Ордене есть определённые техники, доступные только тем, кто имеет подходящую кровь, и никому другому.       И вот истинное сокровище Цинхэ Не — огромный резервуар обиды, это правда, но обида — это тоже сила. В конце концов, глава Вэнь научил его всегда помнить — сила есть сила.       Неважно, откуда она берётся или насколько она чиста. Важна только чистота намерений, и намерения Вэнь Чжулю ясны до самого конца. Единство цели резонирует внутри него, соединяя разум, тело и душу в одно целое. Он знает, что может и выживет в процессе поглощения.       С этой решимостью он стискивает зубы и начинает.              * * *       Глава Ордена Не не собирается так легко отпускать дело Мэн Яо. Лань Ванцзи видит это, и взгляд на Вэй Усяня подтверждает, что его муж тоже это понимает — и не может найти слов, чтобы объяснить это, не раскрывая специфики путешествий во времени аудитории, не известной своей восприимчивостью к фантастическим историям.       Поэтому он поступает умно и обращается за помощью к Не Хуайсану. В конце концов, именно по просьбе его друга они оказались в этой ситуации, так что его друг может и вытащить их из неё. Несмотря на разные жизни и воспоминания, он знает Хуайсана достаточно хорошо, чтобы предположить, что тот уже сделал свои догадки и просто держал их при себе. Конечно, Хуайсан не стеснялся намекать только что, что Лань Ванцзи знает гораздо больше, чем показывает.       Младший Не, к счастью, улавливает его умоляющее выражение лица — которое, честно говоря, не так уж отличается от его обычного.       - У него было… видение, — осторожно подбирает слова младший Не, точно зная, как далеко он может и не может зайти. - Мэн Яо сделал что-то плохое.       - И что это было за плохое? Подробности, Хуайсан, — требует его брат, сверкая глазами.       Он пожимает плечами так небрежно, как только может, подозревает Лань Ванцзи, но это всё равно весьма значительно.       - Не могу сказать, конфиденциальность и всё такое. Это его сон!       Он передаёт эстафету обратно виновнику, довольный открывшейся возможностью.       С этого момента только Лань Ванцзи знает, что сказать.       - Видение… — Не Минцзюэ скептичен.       Лань Ванцзи кивает.       - Когда я сформировал своё золотое ядро. Я не знал тогда, что это значит.       Он не лжёт. В этой жизни он действительно, технически, получил знания о будущем в тот самый момент. Он не ждёт, когда его попросят уточнить, прекрасно зная, какие взрывные откровения он собирается обрушить на всех, кроме Вэй Ина, которому он уже рассказал правду.       - Я видел человека в одеждах Цзиней, называющего себя Цзинь Гуанъяо, ближайшим доверенным лицом сюнчжана. Сюнчжан научил его «Песне Ясности», чтобы лечить тебя. Он использовал её, чтобы ускорить твоё отклонение ци. Я не знаю почему. Я знал его позже как Мэн Яо.       Он добавляет, зная, что его тон стал слегка сухим:       - Когда сюнчжан настаивал на своей дружбе, я счёл благоразумным довериться Не-сюну.       Он не говорит, что именно он доверил младшему Не. Он никогда не лжёт, но сокрытие фактов работает лучше, чем любая ложь. Это любой Лань со здравым смыслом усваивает довольно быстро. Сейчас это уже не важно. Не Хуайсану нужно знать всю степень способности Мэн Яо к предательству, чтобы он не тратил ни мгновения своей жизни на бесполезное самобичевание.       А Не Минцзюэ нуждается в проверке реальности.       Он надеется, что старший Не поймёт послание, которое он не произносит вслух. Он знает, что Не Хуайсан, по крайней мере, понял. Не доверяй моему брату. Он бы сам тебя лечил, если бы действительно заботился.       Он не рассчитывает на то, за что ещё может ухватиться Не Хуайсан, какие ещё крупицы знаний он может извлечь. Ему никогда не приходило в голову, что Не Хуайсан абсолютно не знает, что его брат находится под угрозой отклонения ци, или почему. Он сам настолько слабый заклинатель, что даже не подозревает, что его Орден совершенствует, отделяя обиженную энергию зверей от духовной энергии, которую они несут, с духовной энергией, входящей в их даньтянь, и энергией обиды, входящей в их мечи. Он совершенно не знает об опасностях этого метода совершенствования.       Возможно, это что-то, что он узнал только после — или, возможно, как следствие — смерти своего брата.              * * *       Боль.       Его тело изрезано в клочья несколькими сотнями яростных мечей, обнаруживших единственного живого человека среди мёртвых, с которыми они должны были вечно сражаться.       Он терпит и выживает.       Боль.       Его душа разрывается на части лезвиями обиды, которые копают, копают, копают глубоко внутри и вырезают факты, которые делают его самим собой, один за другим.       Он терпит и это, и выживает.       Боль.       Его разум разрывается на части агонией, весом этого мира и пространства между ним и следующим, не предназначенным для понимания человеческим разумом, так что он должен превратиться в кого-то другого, во что-то другое. Он делает это, со скрежетом кости о кость, криками, как у измученного животного, сотрясающими тело, которое он всё ещё узнаёт как своё только потому, что оно горит голодом, который когда-то кипел в его меридианах и осел в костях.       Горит, горит, горит… голоден.       Он хочет еды. Хочет есть. Хочет — должен — вонзить зубы в мягкую, сочную плоть, наполненную кровью, должен жевать, жевать, жевать и проглотить всё это. Укус за укусом, медленно, смакуя, хрустя. Он так голоден, голоден, так голоден, голоден, голоден.              * * *       Лицемерие этого ошеломляет Не Хуайсана до окаменения.       Его брат, самый праведный заклинатель в Нечистом Царстве, если верить его словам утром, днём и ночью — его брат, едва ли на шаг выше демонического заклинателя.       Бася. Знаменитый, несгибаемый, праведный. Демонический клинок.       Он хочет плакать. Кричать. Швырнуть что-нибудь. Выковырять глаза брату ложкой, так как его сердце сейчас чувствует себя вырезанным и пустым, ведь какая польза от зрения тому, кто слеп от рождения?       Всю жизнь его называли ленивым и никчемным, а его брата — праведным.       Лениво и никчемно ли избегать пути, ведущего к почти неизбежному отклонению ци и преждевременной смерти, или лениво и никчемно ли продолжать этот же путь среди невинных, неосторожных детей, искривляя их меридианы и жизни в противоположном направлении от того, куда они должны идти?       Кто из них воплощает истинное зло?       Он, со своей ленью и зависимостью от других, или этот праведник?       Прежде чем он успевает спросить — прежде чем он успевает потребовать объяснений, какого чёрта его брат думает и делает, — взрыв сотрясает сами основы Нечистого Царства, заставляя их пошатнуться на ногах. Мебель грохочет, стены дрожат, куски бесценной керамики разбиваются об пол, а в его ушах возникает странное давление, словно их заткнули огромными пальцами.       Он поднимается с пола, избегая осколков разбитой вазы — к счастью, не любимой. Откуда это взялось, удивляется он, не осознавая, что произнёс это вслух. Его собственный голос звучит странно, приглушённо, и он слышит, как его брат говорит с таким ужасом, о котором он никогда не мечтал:       - Хребет Синлу.              * * *       Не Минцзюэ хочет уйти немедленно и отказывается сказать почему. Вэй Усянь, в свою очередь, отказывается его отпускать. Он не пойдёт слепо в ситуацию снова, тем более по приказу какого-либо лидера Ордена. Это урок, который он усвоил очень тяжело.       Поэтому, прежде чем согласиться позволить кому-либо в комнате сделать даже шаг на северо-восток, он направляет свою духовную энергию в барьер вокруг места, удерживая всех четверых внутри, пока не получит ответы. Он чувствует, как Лань Ванцзи вплетает свою ци в барьер, превращая его из камня в толстый лист металла. Теперь никто не может уйти.       Таким образом, он требует ответов — и получает их, благодаря яростному до отвращения Не Хуайсану, который его поддерживает. История, которая разворачивается, сначала ошеломляет его, и он молчит. Затем он хочет смеяться до тошноты, прежде чем ударить упрямое лицо Не Минцзюэ прямо в затылок.       Грёбаный лицемер.       Конечно, он уже знал, что с методом совершенствования Ордена Не что-то очень, очень не так. Отслеживание следов энергии обиды между ними и их мечами было для него делом, вторым после дыхания, в его прошлой жизни. В этой жизни он тоже не обнаружил ничего иного, что означало, что это не какая-то техника, изобретённая для кампании «Выстрел в Солнце» и затем отброшенная. Они совершенствуются таким образом по собственному выбору. По традиции.       И всё же Не Минцзюэ имел наглость участвовать в осаде против него.       Что, хочет он знать, защищает Не Минцзюэ, что оправдывает использование пограничного демонического совершенствования?       Глава Ордена Не ведёт себя так, будто никогда не задумывался над этим вопросом. Как будто все его высокопарные речи о праведности и широком, прямом, золотом пути не были ничем иным, как ложью, ложью, ложью.       «Ублюдок», - думает Вэй Усянь, и позволяет этому явно отразиться на своём лице, чтобы Не Минцзюэ увидел.       Тот не реагирует на такие провокации; у него сейчас другие заботы. Желание как можно скорее отправиться к источнику проблемы. Беспокойство о нападении какого-то неизвестного врага. Ещё большее беспокойство о том, что грязное белье его семьи будет раскрыто миру. Табу, которое было нарушено, и позор, который был произнесён, и который должен — будет — распространяться за пределы этих стен. Чтобы склонить его голову перед всем миром совершенствования.       Он падает на колени перед разгневанным бессмертным, умоляя отпустить его. Умоляя о милосердии. Умоляя позволить ему отправиться на Хребет Синлу без дальнейших задержек. Просто умоляя. Вэй Усянь, кажется, не склонен уступать, пока его муж и Не Хуайсан оба не протягивают к нему руки, один в поддержку, а другой - в мольбе.       - Вэй Ин.       - Вэй Усянь, я тебя не знаю, но я умоляю тебя — я с тобой! Я тоже злюсь! Этот секрет, который мы носили, он ужасен! Он отвратителен! Мы совершали зло, сознательно и несознательно, и разрушали жизни. За это ты прав — мы заплатим. Некоторые из нас уже заплатили — я почти уверен, что именно так погиб отец. Какой же ты дурак, старший брат! Ты думал, что такие вещи останутся в тайне навсегда? Вэнь Жохань, должно быть, знал… Но разве мы не можем разобраться с этим позже? Хребет Синлу… мы даже не знаем, что нас там ждёт!       Вэй Усянь поднимает холодную бровь, не впечатлённый:       - Ты имеешь в виду, что ты не знаешь, что ждёт. Моё предположение? - Он мрачно улыбается. - Вэнь Жохань был не единственным Вэнем, кто знал ваш грязный маленький секрет. Если я не ошибаюсь, мы найдём там Вэнь Чжулю.              * * *       Хребет Синлу — это водоворот обиженной энергии. Большая куполообразная структура из камня, устроенная как лабиринт. Должно быть, он является родовой гробницей. Гробница разрушена, торнадо чёрной энергии вздымается через разрушенную крышу, вверх и ввысь, ужасный, смертоносный шторм мечей, ищущих кровь всего живого и сок всего мёртвого, что лежит на его пути.       В его центре — одинокая человеческая фигура. Стоящая прямо. Безумно улыбающаяся, окровавленные клыки во рту, как пещера, чёрные глаза, как…       Демон.       В нём, как один, вся сила прошлых заклинателей Не. Нынешние заклинатели Не останавливаются вместе с их командиром, застывшим в ужасе или неверии, или, возможно, запутавшийся в обоих чувствах.       Вэй Усянь не ждёт, пока они опомнятся. Он бросается вперёд, Чэньцин уже у его губ, и сердце Лань Ванцзи останавливается.       Вэнь Чжулю, человек, превратившийся в демона, развращённый энергией обиды, достаточно мощной, чтобы, возможно, сравниться с бессмертным. Вэнь Чжулю, который всасывал торнадо энергии обиды, как будто не может насытиться ею, как будто голодал по ней много дней. Вэнь Чжулю, который пожирал золотые ядра и однажды уже пожирал будущее Вэй Ина.       У него есть доля секунды, чтобы принять решение. Меньше, чем мгновение моргания, что означает, что решение уже принято — всё, что нужно сделать, это действовать.       Он движется быстрее, чем когда-либо, быстрее, чем ему когда-либо нужно было двигаться. Достаточно быстро, чтобы обогнать Вэй Усяня на пике его скорости. Достаточно быстро, чтобы обрушить барьер из чистой ци, настолько мощный, что он выглядит как расплавленный металл. Достаточно быстро, чтобы заточить себя с демоном — и спасти Вэй Ина.              * * *       Вэй Усянь кричит в агонии, его сердце разрывается на части, когда барьер опускается на место, барьер, который он знает только по ощущениям, что он неразрушим, если он не хочет причинить серьезный вред своему любимому.       - Лань Чжань!       Крик разрывает его горло, он дёргается и кашляет кровью, и его поддерживает Не Хуайсан, подходящий сзади, чтобы удержать его.       - Держись, Вэй Усянь, — сухо говорит младший Не. - Ты нам ещё можешь понадобиться.       Он сознательно не называет Лань Ванцзи по имени, возможно, понимая, что это вызовет у бессмертного не самую приятную реакцию. Опасность поднимается в воздухе, как озон, поднимая волосы на руках мужчин. Все они осторожно отступают; никто не произносит ни слова.              * * *       Уворачиваясь от смертоносного роя мечей и обезумевшей, развращённой оболочки человека одновременно, Лань Ванцзи начинает серьёзно сомневаться в своей способности выжить в предстоящей схватке, не говоря уже о том, чтобы выйти из неё невредимым. Он не сомневается, что может победить Вэнь Чжулю — он достаточно быстр, чтобы иногда побеждать Вэй Ина, так что он более чем достаточно проворен на ногах, чтобы уклониться от любых попыток забрать его золотое ядро.       Он не подвергнет Вэй Ина или себя этому.       Визжащие, яростные ветры обиды, бьющие как его, так и Вэнь Чжулю, — это совсем другое дело. Сотни — их, должно быть, сотни — мечей рубят туда-сюда, преследуя его от одного края барьера к другому, изо всех сил пытаясь прорваться и обращаясь на него, когда это не работает.       Сознательность в смертоносном оружии, окутанном обидой, не сулит ничего хорошего.       Вэнь Чжулю не делает никаких усилий, чтобы избежать мечей, даже когда они срезают куски его плоти; то, что отрезается, заменяется пульсирующим источником чёрной энергии, которая растягивается над пробелами в его теле и заполняет их, как соломенная кукла, которую спешно ремонтируют. Он поглощает всё, что может, становясь толстым и раздутым от энергии, которую он потребляет.       Вне контроля. Если ещё нет, то скоро.       Лань Ванцзи понимает, что у него мало времени. Когда демон закончит питаться, он заметит его. Если его разорвёт на части сама энергия, которую он пытается поглотить, эта энергия затем обрушится на него с удвоенной яростью.       Короче говоря, у него нет хороших вариантов, только вопрос, какая битва должна начаться первой.              * * *       Вэй Усянь ждёт, оказавшись по другую сторону барьера, наконец понимая, какие муки он, должно быть, причинял Лань Ванцзи все эти годы. Видя, наконец, глубину преданности, которая заставляла того же самого человека возвращаться снова и снова, неделя за неделей, год за годом, жизнь за жизнью.       Он ждёт беспомощный, почти безрассудный, зная, что значит быть по-настоящему любимым, зная также ужасный страх потерять это в одно мгновение.              * * *       Это не благородно, но цепляться за честь перед лицом такого боя — это идея, которая убьёт его, поэтому Лань Ванцзи быстро отбрасывает все другие принципы, кроме выживания — практичности.       Используй возможность украсть козу и разграбить горящий дом. Пока Вэнь Чжулю питается, есть окно возможностей, которое он не должен упускать.       Оценив ситуацию и опасность, в которой он находится, он высвобождает Бичень своей духовной энергией и направляет меч на Вэнь Чжулю, атакуя демона сзади, пока тот отвлечён. С гуцинем в руках он начинает манипулировать пропитанными обидой мечами, играя аккорд за аккордом «Успокоение» и «Очищение», сплетая две песни воедино на лету, используя свои знания музыкальных заклинаний и нот, чтобы не допустить роковой ошибки.       Последующий бой требует от него всего — Вэнь Чжулю, наконец, замечает его, и тогда он уворачивается от смерти на двух фронтах одновременно, его духовная энергия вращается вокруг него, защищая его от физических и духовных атак. Он крутится, вертится и приседает, позволяя Биченю взять на себя всю мощь атаки, сосредотачиваясь на защите с гуцинем, потому что, пока демона можно сдерживать. Рой — это совсем другое качество сущности.       Пропитанные обидой веков, безумной, убийственной яростью каждого главы Ордена Не, который сражался и убивал мечом, и отчаянием тех, чьи трупы были похоронены в этом проклятом месте, чтобы сражаться с мечами как формой вечного проклятия. Их объединенная ярость превратилась в монстра сама по себе, отказываясь быть умиротворённой или успокоенной.       Тем не менее, он должен, иначе он умрёт и оставит Вэй Ина одного.       Думая о Вэй Ине — что бы Вэй Ин сделал, он задаётся вопросом, и звуки очищающей музыки прекращаются, чтобы подхватить другую нить — «Расспрос».       Боль. Ярость. Отчаяние. Вопрос, который требует ответа, который встречается молчанием и криками.       Почему?       Почему, действительно?       Чтобы успокоить кровожадность знати? Чтобы смыть их грех? Чтобы вернуть им их честь? Чтобы защитить хрупкую иллюзию праведности?       Почему?       Скажи нам, Лань, который молод, который стар, который здесь, который наш, который жив, который мёртв, которого мы хотим, которого мы получим, скажи нам, скажи нам, скажи нам, скажи нам, скажи нам…       Тысяча голосов врывается в его разум одновременно, волны чистого звука сокрушают каждую мысль, каждую идею, почти сокрушают его чувство себя, если бы не одна нить, которую не может коснуться даже самое страшное зло в этом мире…       Вэй Ин.       То, что здесь, — это только половина зла. Духи, запертые здесь, чтобы сражаться с мечами, — это не все преступники или дегенераты — и некоторые могут быть названы так только по самым низким стандартам. Их истории разыгрываются в его голове, наложение воспоминаний, которое угрожает задушить его душу в его собственном теле, но…       Вэй Ин.       Он играет быстрее, чем когда-либо играл в любой из своих жизней, более отчаянно, чем он играл против Вэней и однажды против Вэй Ина тоже, в той ужасной резне в Безночном городе. Он играет, пока его пальцы не начинают кровоточить, струны прорезают глубокие борозды в его плоти. Он играет и играет, пока струны не начинают скрежетать о его кости, пока его пальцы почти не срезаны насквозь. Играет и слушает и понимает историю каждого духа, каждого меча и каждой жертвы. Он ассимилирует их всех внутри себя, принимая их воспоминания и их обиду, позволяя им поглотить ярость, которую он носил в своём сердце всё это время. Ярость, которая теперь стала бы пищей для нуждающихся, голодных и желающих духов, если бы не…       Вэй Ин.       Вот он я, говорит он им всем. Возьмите меня, если хотите или если сможете, говорит он им. Моя воля ваша, если вы сможете склонить её к своим желаниям — но что хорошего это вам принесёт? Позвольте мне помочь вам. Позвольте мне помочь вам, и вы помогите мне в ответ.       Ярость, питающаяся яростью, уничтожает друг друга, пока буря не успокаивается до быстрых ветров, пока лесной пожар не угасает до тлеющих углей, под которыми тлеет семя нового роста.       Один за другим мечи падают на землю, металл скручивается и хрустит, сворачиваясь в себя, когда оружие выпускает свою кровожадность, а духи, с которыми они сражались, забирают всё это — и отдают Лань Ванцзи.       Где-то впереди него, запутавшись в танце с Биченем, Вэнь Чжулю кричит от агонии, глубокая пропасть энергии обиды, которая поддерживала его жизнь, быстро опустошается.       Это даёт Лань Ванцзи новое понимание состояния тела Вэй Ина в их прошлой жизни. Через что он, должно быть, прошёл.       Он продолжает играть, пока энергия обиды не выходит из демона, пока человек, который когда-то был человеком, не падает на землю и не замирает, его тело разваливается на куски меньше ладони от травм, которые он получил от мечей.       Но его задача не закончена. Лишённый существа, которое сдерживало худшее, шторм обиженных мечей теперь обрушивается на него с новой яростью, нападая на его дух чёрными щупальцами, которые свистят и мелькают в воздухе, хлеща, как смертоносные когти, чтобы поймать его и разорвать пополам.       Тем не менее, Лань Ванцзи продолжает играть, приглашая боль и отчаяние внутрь, слушая — и по мере того, как он слушает, по мере того, как буря то усиливается, то затихает, он начинает вплетать в «Расспрос» паттерны духовной энергии, которые он использует, играя «Очищение». Изменение настолько тонкое и коварное, что духи мечей не замечают его, пока не попадают в ловушку, пока исцеляющая, очищающая энергия не окружает их и не использует их, чтобы сплести барьер, сильнее камня или металла, даже сильнее того, что защищает Гусу.       Как один, мечи поворачиваются наружу и, следуя его указаниям, выстраиваются в круг вокруг великой усыпальницы смерти и обиды. Земля, на которой она стоит, сам лес пропитаны кровью и ненавистью, достаточно, чтобы образовать вторые Могильные курганы, если это будет продолжаться так долго.       С глубоким, гудящим звуком гуциня Лань Ванцзи мечи врезаются глубоко в землю, пробиваясь сквозь грязь и камень, пока не достигают коренной породы. Барьер, который он сплёл, устанавливается на место вокруг гробницы.       И глубоко внутри него, в глубине его даньтяня, его золотое ядро разбивается.              * * *       За пределами барьера всё, что можно увидеть, — это золотое сияние света, настолько чистое и пронзительное, что ожидающая толпа заклинателей инстинктивно закрывает глаза, боясь ослепнуть.       Все, кроме Вэй Усяня, который отказывается отводить взгляд, его взгляд защищён его собственной духовной энергией от ослепительного сияния, исходящего изнутри барьера, который, даже сейчас, стоит высоко и крепко.       Прямо как Лань Ванцзи, который в этот самый момент сталкивается со своим небесным испытанием, без Вэй Усяня, чтобы держать его за руку.       Он не знает, радоваться ли ему подтверждению того, что его муж жив, или достичь новых высот ужаса. Он вспоминает своё собственное испытание — как он не понимал, что происходит, как был вынужден потреблять свою собственную энергию, чтобы сохранить тело и душу вместе. С ужасом, разворачивающимся в животе, думает, что Лань Ванцзи, конечно, слишком от природы хорош, чтобы понять, что ему нужно делать, или слишком прямолинеен, чтобы сделать это, если он всё же поймёт.        Чтобы обрести баланс, нужно принять свои самые тёмные стороны, сначала действуя как животное, чтобы выжить в испытании.       А Лань Ванцзи — у Вэй Усяня ещё не было достаточно времени с мужем, чтобы точно знать, на что он способен ради выживания.       Он знает только, что если свет Лань Ванцзи погаснет здесь, если его свет погаснет здесь, мир может закончиться вместе с ними обоими.              * * *       Свет растёт и набухает, становится всё ярче и ярче, пока барьер больше не может его сдерживать и наконец разрывается. Ослепительное сияние начинает тускнеть, и люди открывают глаза, моргая, чтобы избавиться от пятен в глазах.       Из мавзолея выходит человек, его фигура различима как человеческая только потому, что она сияет, как центр звезды, лучи, подобные солнечным, втягиваются в его форму. Он несёт свет внутри себя, когда идёт, и глубокая тишина опускается на лес, окутанный этим потусторонним сиянием, словно оно имеет ощутимое присутствие, требующее, чтобы они склонились в благоговении.       Там, где была бушующая буря среди самой тёмной ночи, теперь только мир и пробуждение надежды, потому что Лань Ванцзи приносит с собой рассвет.       Сзади кто-то кричит от изумления — слово или имя. Крик подхватывается и превращается в победный клич Не, их кровь поёт от чистоты духовной энергии, врывающейся в их меридианы и успокаивающей ярость внутри.       …гуан-цзюнь! Ханьгуан-цзюнь! Ханьгуан-цзюнь!