Блю Лок. Палата номер семь.

      Долгий, нудный, противный день. Тянется мятной жвачкой, давно потерявшей вкус. Зато теперь, после целого дня с Исаги, Бачира узнал много нового. Все камеры рабочие. К нему и к ещё паре ребят повышенное внимание персонала. На первом этаже веселее, чем на втором, есть с кем болтать после обеда или играть в настолку, иногда разрешают брать книги, а вечером, конечно же при идеальном поведении коллектива, могут включить телевизор.       У него молчаливый сосед, наличие соседа вообще хорошо, а что неразговорчив — так это не важно. Бачира треплется за двоих, кто-то же должен слушать. Наверное, он болеет, этот парень с глазами изо льда, поэтому часто остаётся в палате, редко выходит, мало контактирует с другими обитателями больницы. Когда спит, дышит так странно, что Бачира хочет прижаться к его носу ухом. А вдруг всё? Медленный вдох. Медленный выдох. Бабочки в его животе превратились в опарышей, расползлись по артериям, зудели в запястье под шрамом. Интересно, сердце Исаги может биться быстрее?       После обеда Бачира выходит один в общий зал. Теперь он знает, что хамелеона зовут Рео, у Раичи ожог на руке, а у Кайзера татуировка. Единственное неизвестное в уравнении — за что он здесь сам. Он пытается спросить у Чигири, но тот только шипит, прикладывает палец к губам, косится в сторону санитаров. Всё равно это лучше, чем на втором этаже, там вообще говорить было не с кем.       На общем сеансе психотерапии Бачира улыбается, делает комплимент бусам женщины с запахом джина, усаживается в центре, внимательно слушает остальных. Запоминает. Переваривает информацию.       — Бачира, тебе есть что нам рассказать? — женский голос выдёргивает в реальность, несколько пар глаз ввинчиваются под черепушку.       — Да, — он начинает говорить, немного помедлив. — У меня есть сосед. Молчаливый такой, задумчивый, не любит гулять. Но он всё равно мне нравится.       — Бачира, как ты думаешь, что случилось с твоим соседом? Почему он мало говорит и редко выходит?       — Я не знаю.       Сидеть становится неудобно. Бачира встаёт со своего стула, усаживается на пол, ёрзает в попытках устроиться, поднимается, садится обратно на стул. Фокус внимания коллектива сосредоточен на другом говорящем — Бачира его не слушает. Белые стены давят со всех сторон до подступающей боли в висках, становится тесно в одежде, потолок рушится, а пол плывёт. И хорошо, что Бачира успевает слезть обратно на пол, иначе бы навернулся со стула из-за странной дрожи в ногах, из-за мутнеющего сознания, из-за едва уловимого запаха спирта. Спиртом пропитан второй этаж. Он крепко забрался в волосы, поселился на больничной одежде, въелся под кожу. Его не вывести и за неделю, не выветрить на прогулке, не отмыть едким мылом, не отскоблить грубой мочалкой. Запах держится плотно. Особенно в первый день после «выписки» на первый этаж. И эта знакомость хватает за глотку обжигающим спазмом.       — На этом наш групповой сеанс завершён. А теперь поприветствуем человека, который, как Бачира, пришёл к нам со второго этажа. — Психотерапевт делает паузу, кивает в сторону двери. Её улыбкой Бачира хочет вскрыть на запястьях вены.       Голоса стихают, тишина стоит, словно в морге, когда появляется высокий человек с зеленью в тёмных, приглаженных волосах. Нужно срочно вставать и бежать к Исаги, наплевав на все правила наигранного приличия, предупредить, что вернулся «он». Не успевает. Волнение и тревога накрывают прозрачным куполом, не дают двигаться, сорваться с места.       [Бачира. Ты же сам хотел вспомнить. Верно?]       Задыхается. Больно в груди. Сердце сейчас обязательно выскочит, проломит грудную клетку, упадёт на пол и прожжёт в нём дыру. Воспоминания яркими красками вспыхивают в голове, словно кусочки цветного фильма — дурного и невесёлого.

*****

      Лето. Горячий ветер играет зелёными листьями на деревьях. Они с Исаги сидят на ступеньках у входа в спортивный зал, едят мороженое из голубой обёртки. И глаза у Исаги голубые, тёплые, цвета летнего неба и моря.       — Исаги. А давай после финального матча поедем купаться? Всей командой. Или вдвоём.       — Я подумаю.       Бачира стремится посадить эту мысль Исаги в башку, рассказывает про горячий песок, солёные волны и разноцветные камушки.       Бачира в тайне надеется, что Исаги однажды сам позовёт его.       Они ещё не встречаются. И рука Бачиры застывает в двух сантиметрах от головы Исаги, обрывая неуместное желание потрепать сокомандника по волосам. Странно. Мегуру никого не стесняется. Спокойно может двинуть с ноги в нос, запрыгнуть на спину, расхаживать голым. Но к Исаги не прикоснуться без повода: каждый сантиметр, каждая клеточка там, где кожа к коже, вспыхивает теплом, странным желанием с ярким маркером «больше». Больше прикосновений, больше всего, больше тяжести внизу живота.       — А нам уже объявили состав команды на матч? — Бачира прячет руку в карман и суёт в рот мороженое в попытках охладиться. Но сладкий лёд не спасает. Вообще ни от чего.       — Опять всё прослушал, — Исаги смеётся. Бачира в тайне хочет, чтобы смех предназначался только ему. Всегда. — Наша атака будет построена вокруг Рина. Помнишь такого? На поле я буду справа.       У Бачиры нет причин ревновать. Они не встречаются. Но в груди разливается вязкой слякотью мерзкое ощущение.

      [Помнишь нежности голос в мелодии нас?

      Полумрак подпевает, лаская вокалом. Подоконник.

      И ром в двух случайных бокалах.

      Мы играем в пиратов морей наших глаз.

      Я боюсь потерять

      Эти волны и гладь.

      Но упрямо молчу,

      Наслаждаясь минутой.

      Между рёбер тепло,

      Но болит почему-то.

      Между рёбер растёт то, что страшно срывать…]

      Вспышка.       Долгие тренировки. Чигири потерял Кунигами, Рео — своего Наги, а Бачира теряет Исаги. Тренировочный зал провонял адреналином и потом. Построения, связки, пенальти. Исаги всё чаще задерживается в раздевалке или в техническом помещении. У Исаги на шее расцветают засосы, оставленные не Бачирой.       — Что на этот раз? — спрашивает Мегуру после очередной тренировки, указывая пальцем на синяки на запястьях и под кадыком.       — Послушай. Он болен, но это секрет. Рин одержим братом. Брат живёт у него в голове, говорит обидные вещи, выводит на злость. Мне его жалко, правда. Я хочу ему помочь, но не знаю, как именно.       — Исаги, это всё не нормально. Уйди от него.       — Я не могу его бросить. Не сейчас. Не перед матчем.       Заметно невооружённым глазом, что Исаги больно сидеть. У него в глазах — море, готовое выплеснуть влажную соль на щёки в любой момент. Бачира пытается клеить очередной пластырь на очередную ссадину на скуле, в какой-то момент забывается, накрывает ранку губами. Исаги не отстраняется.       С каждым днём взгляд Рина безумнее, чем вчера. Теперь надо придерживаться простых правил: пасовать Рину, подстраиваться под него, создавать с Рином химическую реакцию на поле. Тогда голос брата в его голове затихает и он может контролировать своё поведение. Никто не любит получать в лицо отскочившим мячом. Или случайно падать, споткнувшись о ногу.       — На самом деле Рин очень хороший, — признаётся однажды Исаги. — Просто иногда, трах-бабах, что-то происходит в его башке, шарики заходят за ролики и — вот. Сначала я думал, что он прикалывается, строит из себя дурачка, а брат в его голове — некое оправдание или стимул, мотивация, великий пендель под зад. Ну, знаешь, как самого себя мотивировать. Но нет. Иногда его взгляд мутнеет. На поле не видно, но, когда остаёшься наедине… пелена. Расплывается фокус внимания, он смотрит не на тебя, а будто сквозь или через. Следом меняются интонации в голосе. Бормочет себе под нос, разговаривает с кем-то. А потом вытворяет фигню. — У Исаги сбиты колени.       В раздевалке кроме них никого нет.       Бачира протирает антисептиком раны, тянется ниже, дует. Привычно запечатывает поцелуями каждую ссадину. Исаги мелко, поверхностно дышит, хватает голову Бачиры за волосы, тянет вверх. Смотрит в глаза. Накрывает его губы своими, утягивая в долгий, глубокий поцелуй.       Вспышка.       — Заходи. Я тебя вижу. — Рин разворачивает голову в сторону двери, за которой стоит Бачира и смотрит в щель. Слова звучат как приказ. Лучше всего — подчиниться, Бачира в этом уверен, иначе Исаги будет гораздо хуже. Дверь скрипит, пропуская Бачиру в едва освещённую раздевалку. Исаги сидит на коленях. На нём нет футболки, руки завязаны за спиной скакалкой. Несколько розовых полос, видимо, после ударов, украсили спину.       — Я все видел, — говорит Рин и даже не думает застёгивать ширинку. — Ты тоже любишь целовать Исаги. Присоединяйся.       — Когда всё закончится, мы поедем на море, — шепчет на ухо Бачире Исаги, когда тот приземляется рядом на колени.

*****

      — Меня зовут Итоши Рин, — представляется тот, кто пришёл со второго этажа. Кто-то из группы его узнаёт, приветственно машет рукой. — Пожалуйста, позаботьтесь обо мне.       Желудок Бачиры скручивает жгучими спазмами.