Блю Лок. Палата номер семь.

      Утренняя прохлада касается щёк безысходностью. Скоро весна. Бачира вспоминает, что кто-то ему говорил про розовые лепестки, но он не слушал слова. Ему нравился голос. Момент, как и многие другие, размазался в памяти, а сейчас засыпан очередным комом грязи, подобранным с земли носом ботинка. Бачира хочет отгрызть себе руки за то, что не смог удержать этот миг в ладонях.       Он старается спрятать голову в воротнике старой куртки, вжимает в плечи, наплевав на попытки услышать аромат сакуры в порыве ветра. Пахнет землёй. Грязью. И червяками. Червяки прогрызли дырку в груди, чёрную и размером с вулкан. Где заканчивался Исаги, а где начинался он сам? Сладкий, увязший в дымке от препаратов мир разваливался на глазах, выталкивал в реальность, колючую, чужую и незнакомую. Словно кинули за борт в холодное озеро, а он не умеет плавать. Один. Засыпает один, просыпается тоже один. У всех кто-то есть. У него есть Исаги. Точнее, был. Это так больно. В какой момент воспалённый мозг заткнул дырку в груди миражом? Где заканчиваются диалоги с собой и начинаются приступы галлюцинаций? Внешним стенам больницы плевать, их задача — тянуться вверх, никого не выпускать из внутреннего двора. Тяжело волоча ноги, Бачира замирает. Поднимает вверх голову, хватает раскрытым ртом воздух со вкусом неощутимой весны.       Липкий страх и чувство потери схлопнулись, перемешались, слились. Невыносимо. И так знакомо. Будто не в первый раз он теряет Исаги.       — Заболеешь. — Кто-то сзади подтаскивает на макушку свалившийся капюшон. Первая мысль: Чигири. Но Хёма более мягкий, более плавный и быстрый. Мелькает зелёная прядь волос. — И рот закрой.       — Отстань, капитан. Чего докопался? Опять будешь тиранить? — Бачира поднимает голову, прячет её в капюшон и уже точно знает, кто скрывается сзади.       — Мне не плевать на свою команду. Ни на тебя, ни на Рео, ни на кого, — в его голосе не слышны привычные полутона постоянного раздражения. На удивление спокойный диалог.       — А Исаги?       — У Исаги было всего две задачи: следить за тобой и не выводить меня на эмоции. Он не справился ни с одной. — Рин хватает Бачиру под локоть, как старого друга, и только Бачира ощущает напор в его действиях. Или не напирает? Если отбросить эмоции, от ситуации останутся голые факты. Бачиру поймали. Его направляют, ведут. — Давай навернём кружочек, не привлекая внимания.       Знакомое ощущение: что-то среднее между опасностью и доверием. Так было раньше? Бачире нравится, что он понимает темп Рина и может легко подстроить свои шаги под него. Рин ничего не спрашивает. Терпеливо ждёт, когда у Бачиры возникнут к нему вопросы.       — Мы долго здесь? Мне память отшибает. Всплывают кусочки из разных отрезков времени прошлого, а в картинку не складываются.       — Я не знаю, сколько мы тут. Сам помнишь, что вытворяют с мозгами на втором этаже. И я рад, что к тебе возвращается память, на втором ты был овощем. Не пчела, а картошка. — Рин едва заметно улыбается. Возможно, Бачира в первый раз здесь видит его улыбку.       — А когда нас выпустят?       — Насколько я понял, конкретно тебя — когда восстановится память. Если не будешь много про Монстра пиздеть, бегать голым и воду расплёскивать.       — А тебя когда выпустят?       — Это хороший вопрос. Они думают, что заткнули голоса в моей голове. Я думаю, что это надо проверить.       — Как? Как ты планируешь это сделать? — Бачира замедляет шаг, на всякий случай тянется к уху Рина. Перехватывает направление его взгляда, следует за ним, словно тень. Необычно-привычное ощущение. Это с Исаги он смотрел на Исаги, а с Рином они смотрят в одну сторону.       Прогулочный двор живёт своей жизнью. Чигири, словно Бачира, берёт разбег, запрыгивает на спину Рёнске, тот вздрагивает секундно, будто лопатки болят, но тут же хватает Хёму под ноги, чтобы тот не свалился. Внимание санитаров — на паре, которая устроила игру в «скачки». Рёнске-конь догоняет коня-Рео, который волочит на спине ленивого Наги. Чигири что-то выкрикивает. Наги, наконец, открывает глаза. На их с Рео лицах читается и наигранное возмущение, и готовность вступить в «скачки».       Крепкий медбрат, похожий на шкаф, грозит им кулаком. Чигири и Кунигами жрут.       — Саэ на минус первом, — говорит тихо Рин, продолжая осматривать двор. — Мне надо туда. Я знаю, что Наги может помочь выключить на пару минут нужные камеры, пошаманить с дверьми и лифтом. Рео хамелеон — он отвлечёт внимание санитаров. Без Исаги будет трудно. Но я тоже умею как он.       — Почему ты так доверительно сообщаешь план мне? — разговор можно продолжить, на них внимания не обращают. Кайзер притащил мяч. Ещё один пазл для отвлечения ненужных ушей.       — Потому что я — твой капитан, а ты — мой вингер. Даже если дырки в башке, прислушайся к Монстру. Что он советует делать?       Бачира затыкает ладонями уши, мотает головой из стороны в сторону. Жаль, этот жест не спасает от внутренних диалогов с собой.       — А кто там ещё? Внизу.       — Саэ. И Шидо. На остальных мне плевать. Да хоть вся команда U20.       — А кто такие эти U20?       — Другая команда. Мы играть с ними ехали.       — Получается, мы ехали, ехали и не доехали? — уточняет Бачира.       — Что, не помнишь? — почти не удивляется Рин. — Мне нельзя тебе говорить. Ты должен сам вспомнить.

*****

      После ужина Бачира сидит у себя в палате. Ещё сутки назад у него был молчаливый Исаги, сладкий мираж, очаровательная галлюцинация, а сегодня он должен справляться один. Пустота разливается мерзким холодом по ногам.       Эй, Исаги, мы на матч ехали? Бачира улыбается пустой кровати напротив, пока остальные проводят время совместно. Тишина. Эй, Исаги. Помнишь, ты обещал мне море? Бачира швыряет подушку на койку напротив, она врезается в стену и отскакивает на одеяло. Теперь Мегуру знает, какое сейчас время года. Но совершенно не представляет, как ему жить без Исаги. Эй, красочная пустота, вязкое ничего, дырка от бублика вместо синих глаз, ты знаешь, что Рин вернулся? Кстати, Рин. Местами он был мудаком, но практически никогда не пиздел.       — Эй, Исаги, почему Рин говорит, что у тебя было две задачи: не выводить его на эмоции и следить за мной? Прекрати на меня молчать! — Бачира затыкает ладонью рот, душит крик, прячет от персонала своё состояние.       Вскакивает. Пытается перегнать эмоции в ноги, делает пару кругов вокруг палаты, останавливается у кровати Исаги. Злится. На себя, на него, на весь мир. В ушах закипает кровь. Вместо очередного крика — укус в свою же ладонь. Тут же скидывает на пол одеяло, подушку, ищет кого-то, ожидаемо не находит, психует, бесится, следом тащит на пол матрас. А из-под него разлетаются яркие фантики со скоростью пять сантиметров в секунду. Пол в разноцветных обёртках. Блестящих, фальшивых, пустых. Бачира опускается на пол, приземляется задницей на матрас. Сколько фантиков с изломанными краями! Теперь Бачира знает, что за каждым скрывается воспоминание. Крепко жмурит глаза. Тянет руку. Пальцы, побитые тремором, хватают какой-то фантик. Пусть будет картинка: лето, дом с маминой вкусной едой и запахом краски с цветами. Открывает глаза. Захлёбывается обжигающими воспоминаниями. Воет. Падает на пол. Пытается рвать когтями грудину, и похер, что ему вколят. Только быстрейе. Снова забыть. Голова, пожалуйста, отключись.

*****

      — На, съешь. — Бачира протягивает ему конфетку. Не понимает, почему столько слёз. — Ты не виноват. Слышишь?       Жёлтые листья деревьев присыпаны чем-то. Воздух горячий. Горячие щёки, ресницы, глаза. Крупное кружево падает с серого неба и пляшет в полёте. Первый снег? Кружево падает на ладонь и не тает. «Пепел» вспыхивает в голове красным маркером осознания происходящего. Мир моментально наполняется красками. В воздухе пахнет гарью и, кажется, палёной плотью. В звон в ушах врезается вой сирен. Пожарные машины, полиция. Машин скорой помощи до безобразия много. Хочется пить, глотку шкрябает сухостью, а кишки скручивает в тугой, мерзкий узел.       — Не плачь. — Бачира гладит рукой иссиня-чёрные волосы, не понимая, что его голос сел.       Вокруг суетятся люди. Кто-то тащит носилки, кто-то выводит из здания пострадавших. Мужчина в приличном костюме орёт: «Без комментариев», — и закрывает рукой объектив камеры, пытается её отобрать.       — Это я, я виноват, — всхлипывает собеседник, пихает конфету в рот, размазывает гарь по щекам, пытается жрать и говорить одновременно. У него явно шок. Но Бачира в этом не разбирается. — Рин, — ик, — говорил следить за тобой. Монстр беснуется. Бачира вытворяет херню. Нельзя давать монстру сбегать — он кусается и дерётся. Он не зря меня бил. Я не справился, хотя мог спасти всех. Я буду наказан. Надо себя наказать.       Его голос дрожит, прерывается, то поднимается до свинячего визга, то затихает. Полыхает здание, похожее на стадион. Огонь поливают водой, в одном месте дохнет рыжее пламя, но в другом тут же вспыхивает. Бачира пытается привлечь внимание людей, похожих на медиков, мол, его собеседнику плохо, но на них не обращают внимания. Видимо, руки-ноги на месте, значит, всё в порядке. Бачира кутает плечи в красный плед.       Он воет. Тот, с конфетой во рту, который сидит на жухлой траве рядом. Из-за шока Бачира не понимает, кем ему приходится собеседник, но он кто-то безумно близкий. Мегуру оборачивается, и теперь красный везде: красный плед, красные капли, красные лужи на жёлтой траве. От красного скручивает живот, тяжёлый, металлический аромат сжимает кишки, в животе пусто, Бачира блюёт желудочным соком. Несколько крупных спазмов. По глотке бьёт кислый сок, будто выжигает. Время идёт. И каждая секунда бездействия может оказаться последней.       — Помогите, — прорезается голос, но он всё ещё тихий. Руки, которые только что вытирали с губ слюни, пытаются вырвать осколок стекла.       Его дружок-дурачок. Ну разве так можно? Нашёл осколок стекла и проезжается им по руке от запястья до локтя. Тонкая кожа поддаётся, края раны расходятся, выпускают алую кровь. Видно, как руку трясёт от обжигающей боли, как сложно держать осколок, но вырвать орудие чертовски трудно. Будто оно навечно застряло в окоченевшей руке плачущего придурка.       Бачира не представляет, что делать в таких ситуациях. И единственная здравая, как ему кажется, мысль: отвесить увесистую оплеуху, дать посильнее по раскрасневшемуся лицу, чтобы переключить центр внимания на другую боль. Почему-то срабатывает. Зарёванный выходит из своего транса, коротко ойкает, выпускает красный осколок, прикладывает ладонь к щеке.       Вот теперь можно хватать за запястье повреждённую руку, заматывать её первой попавшейся тряпкой, кажется, пледом, и продолжать орать в попытках привлечь внимание медиков. Взвыли мигалки очередной скорой помощи. Адреналин, смешанный с режущим страхом и кортизолом, готов выкинуть из груди сердце, руки трясёт, разрывает пульсацией боли виски. Холодно. Но это не ощущается. Кто-то подходит. У Бачиры мутнеет в глазах, но теперь можно поспать; его собеседнику непременно помогут. Затылок в жухлой траве. Перед глазами — серое небо. Крупные хлопья опускаются на лицо и не тают. Только сейчас Бачира замечает, что на затылке расплывается мокрая, тёплая лужа.

*****

      Бачира валяется на холодном полу палаты и воет. В него прилетает подушка.       — Заткнись, а то всех разбудишь, — голос Рина всё ближе. Он подходит, хватается за плечо, переворачивает безвольное туловище на спину. Затыкает ладонью рот. Затылок Бачиры вдавлен в пол и начинает резать фантомной болью. Зажившие раны будто снова раскрылись. — Тихо! Если разбудить санитаров, то могут отправить куда надо. — Рин сидит сверху, вжимает коленки в бока, пытается гладить взмокшие чёрные волосы свободной рукой. — И тебе снова отрубят память. Дыши носом. Давай. Вместе со мной, вдох-выдох.       Бачира смаргивает крупные слёзы, те сваливаются по вискам в волосы. Мелко дышит. Слышит, как с ним разговаривают. Короткие, чёткие указания, тело так легко слушается.       — Открывай рот, дам тебе лёгкое успокоительное. — Бачира мотает башкой. Рин вздыхает. Убирает от него руки, чтобы вытащить из кармана небольшую таблетку. — Все хорошо. Ты просто поспишь. И ничего не забудешь. Слушайся, как и раньше, безумный Монстр. — Рин кладёт таблетку себе на язык, впивается в чёрные волосы, запрокидывает голову Бачиры. Другой рукой давит на челюсть, заставляя пасть распахнуться. Суёт в чужой рот таблетку со своего языка, проталкивает как можно глубже, чтобы наверняка сразу в глотку. Не отпускает, пока не нажрётся, не искусает губы Бачиры, пока не исследует полностью рот, пока не переключит с истерики на удовольствие.       — Через три дня я иду на минус первый. Ты — мой правый вингер. — Бачира слушает как через вату. Рин не нянька. И не волшебник. И не спаситель. Он капитан. В его уверенных фразах и действиях чертовски спокойно.       Бачира прижимается к тёплому боку, суёт в горячую шею нос, закидывает на него ногу и отрубается на полу.