И я повторяю

Я пытался оттащить Каракаллу, размахивающего мечом во все стороны, от теперь уже бывшего генерала Акация и Луциллы, стоявшей за спиной мужа. Мне тяжело это давалось, но всё же физическое превосходство взяло верх.       — Развесить его кишки на воротах! А её — распять! — кричал брат, срывая голос. Я с горечью заметил, что в последнее время слышал его крики слишком часто.       — Уведите их! — позвал я прислугу. Стража вывела заговорщиков из зала, а мне удалось усадить Каракаллу в кресло неподалёку.       Предательство Акация зашло далеко. Я был в ярости и недоумении. Он так долго служил моему отцу, я доверял ему, как самому близкому из подданных. Как он мог так со мной поступить? Безусловно, у меня был ответ на этот вопрос — продажа зерна. Я не учёл, насколько сильно может не понравиться другим такое решение, но я совершенно не был готов к заговору и покушению. Старые сенаторы были безобидны в отличие от генералов и вояк. Как я умудрился просчитаться?       Мир рушился под моими ногами. Сначала Макрин, потом Каракалла, поражённый недугом, а теперь — собственный генерал. За такое предательство не должно было быть никакой пощады. Я жаждал мести.       Неожиданно ко мне обратился Макрин. Он сказал что-то про то, что судьбу заговорщиков должны решить боги на арене Колизея, если мы с братом не хотим вызвать недовольство народа, неподобающе казнив героя Рима. В этом была доля правды, но я был не в том состоянии, чтобы слушать советы рабовладельца. Кстати, о нём. Зачем ему всё это? Почему он раскрыл заговор, зачем теперь предлагает варианты казни? Я почувствовал знакомое ощущение: снова было что-то не так, а я не мог понять, что именно.       Но я должен был отыграть свою роль. За прошедшие дни мне удалось сблизиться с его дочерью. Теперь же следовало отблагодарить Макрина, сказать что-то достойное. Но что?       — В последнее время, Макрин, я начал относиться к тебе не как к подданному, а как к другу, — я надеялся, что звучал убедительно, смотрев рабовладельцу прямо в глаза и протянув ему руку. Было противно от самого ощущения, что приходилось быть таким осторожным, но я знал, что это игра в долгую, где одна ошибка может стоить мне жизни. — Спасибо.       Макрин поцеловал мои пальцы.       — Я рад быть полезным вам, император, — ответил он и поклонился.       У меня не было желания с ним разговаривать, я должен был всё обдумать. Люди Акация следили за Макрином; теперь его армия осталась обезглавленной, а я лишился верного помощника. Преторианцы подчинялись Каракалле в той же степени, что и мне, поэтому я не мог пользоваться их возможностями в тайне от брата. Нужно было срочно назначить нового генерала. У меня был один на примете.       Макрин по-прежнему стоял рядом.       — Я хочу, чтобы твой нумидиец бился с Акацием через неделю, — приказал я, не терпя возражений. — До этого времени пускай предатель посидит в тюрьме. Можешь идти.       — Конечно, господин, — услышал я покорный ответ, после которого Макрин удалился.       Каракалла сидел в кресле, тяжело дыша. Его лицо ещё было заспанным, но по раскрасневшимся щекам я мог понять, что он был в высшей точке возмущения.       — Почему ты не дал мне их убить? — его голос звучал почти обиженно.       — Ты слышал, что предложил Макрин? — я повернулся к Каракалле.       — Боги, арена Колизея и бла-бла-бла… Скукотища, — задумчиво сказал брат, швырнув меч в сторону. — Может, всё же лучше пытки? — на этой фразе он повеселел.       Я молчал, будучи поглощённым мыслями. Нет, пытки точно не годились.       — Но, братец, — продолжил Каракалла, нарушив тишину, — вопреки всем твоим подозрениям, Макрин всё же оказался полезным. Видишь, он на нашей стороне. А ты не хотел мне верить.       Он рассмеялся. Я не видел в этом ничего смешного. Несомненный фаворит брата плёл какую-то опасную интригу, снова оставляя меня в неведении и растерянности. Сегодня он дискредитировал генерала, любимца моего отца. А что будет, когда Макрин почувствует свою силу? Бывший раб смог устранить военачальника целой империи за одну ночь… Ему ничего не стоило замахнуться и на императора.       — Не обольщайся, Каракалла, — небрежно бросил я, направляясь в свои покои. — Я устал, и у меня нет сил с тобой спорить. Доброй ночи. И, очень тебя прошу, не влезай в это дело. Я со всем разберусь.       — Доброй ночи, братец, — услышал я задорный голос, но не стал поворачиваться. Я уже знал, как поступлю — остались лишь некоторые детали.       Посмотрим, кто посмеётся последним.

***

      Несмотря на то, что разборки с предателями меня вымотали, я снова не мог уснуть. Меня захлестнула горячая волна паники из-за собственной беспомощности. Макрин нацелился на трон императора — в этом я, без сомнений, был уверен. Но рабовладелец был непредсказуем; словно морская стихия, он то затихал, то сбивал меня с ног. Я не мог даже примерно просчитать его следующий ход в этой партии.       Самый простой способ разобраться с ним — обвинить Каракаллу в измене перед всем сенатом. Он бы на следующий день камнем вниз полетел с Тарпейской скалы вместе с Макрином, а я остался бы единоличным правителем Рима. Эта мысль грела моё сердце и успокаивала рассудок, но я точно знал, что не смогу так поступить.       Я любил брата, любил больше всего на свете. И что бы он ни сделал, я осознавал, что не стану его останавливать. Конечно, умирать мне не хотелось. Я желал лишь, чтобы мы остались вдвоём. Только я, он и абсолютная власть над империей, как мы мечтали. Но недуг брата давал о себе знать, а Макрин пользовался этим, выделив мне роль наблюдателя, который должен пасть в нужный момент. Размышляя об этом, я вновь и вновь приходил к тому, что все мои решения упирались в готовность жертвовать Каракаллой. Я не был готов. Никогда. У меня было лишь одно преимущество — Альфрэа.       Заманить её на постоянное проживание во дворце оказалось несложно: подарки и записки, переданные слугами, сделали своё дело. Уже два дня она жила в отдельных покоях для наложниц, а я выжидал, когда Каракалла потеряет бдительность, чтобы позвать дочь Макрина к себе. Она была моей заложницей, и, думаю, её отец понимал, что одна его ошибка приведёт к трагедии. Я не был влюблён в девушку, хотя, без сомнения, весьма успешно демонстрировал обратное. Мне нужно было привязать её к себе, расположить. Она должна была поверить, что великий император Гета пал перед её чарами. А когда она забудется в любви, я лишь надавлю на нужное место — и планы Макрина будут у меня, как на ладони. Главное, чтобы Каракалла ничего не узнал и не казнил мою новую любовницу в порыве ревности.       На роль генерала я решил назначить Квинта — разведчика, который до этого подчинялся моему отцу напрямую. У него не было авторитета перед армией Акация, но он был верен мне. А раз я остался один в этой опасной игре, стоило отдать предпочтение тому, кто был на моей стороне. Большая часть людей бывшего генерала сейчас находились в Остии, однако Квинту следовало оставаться ближе ко дворцу. Легионы подождут, но я должен был держать в голове, что они могли устроить бунт, узнав о судьбе их уважаемого военачальника.       Мои мысли вернулись к Каракалле. Я всегда считал нашего отца бестолковым, глупым, ведомым и слабым правителем. Я всегда знал, что не хочу быть, как он. Его мнение не имело для меня никакой ценности, но в последнее время я всё чаще задавался простым вопросом — а что бы сделал мой отец? Может, он был прав, когда сказал мне, что я не могу любить Каракаллу? Не потому, что мы братья, а потому, что я не способен на такое чувство. Отец видел во мне лидера, а Каракалла считал, что я всегда думал только о себе. Думал ли я о себе, когда отгонял мысли о том, чтобы сбросить брата со скалы, обвинив в измене? Всё, что я делал последний месяц, я делал ради него. Но в глазах окружающих я всё ещё был злым и алчным, несмотря на мои попытки угодить Каракалле. Я — герой? Или всё же злодей, которого Акаций справедливо хотел свергнуть? Если бы Каракаллы не стало, согласился бы я на тот Рим, о котором мечтал мой брат?       Герой из меня не получался. Любовь к брату — единственное хорошее и светлое, что во мне было. Пусть она делала меня слабым, но я не собирался от этого избавляться; я не хотел позволять Макрину всё разрушить. Мне не нужен был мир без Каракаллы — такую реальность я бы никогда не принял.       Я окликнул слуг. Следующий ход за мной.

***

      (прим. автора: здесь и далее сцены с участием дочери Макрина написаны под песню «Sails» Ambray. рекомендую включить её на фон перед прочтением)       Альфрэа лежала в моей кровати, а я стоял у окна, встречая рассвет. Девушку следовало отправить обратно в её покои, пока не проснулся мой ревнивый брат, но я не торопился это делать. После бурной ночи я должен был показать свой личный интерес, если я хотел, чтобы план сработал.       — Господин, вы всегда такой задумчивый? — спросила Альфрэа с некой ноткой иронии.       — Можно просто Гета, — ответил я, не оборачиваясь. Я уже запомнил, как она выглядела: лицо, покрытое веснушками, маленькие, чуть прищуренные глаза, редкие брови и острый подбородок. Волосы девушка почти никогда не собирала в причёски и чаще носила распущенными, что сильно дешевило её, но ей, кажется, это даже нравилось.       — Многим наложницам даруется такая вольность? — не глядя, я мог сказать, что она улыбнулась. Она часто улыбалась.       — Только тем, кто мне особенно по душе, — пробормотал я, глядя вдаль, решив не уточнять, что ни одной любовнице я этого никогда не позволял.       — Получается, я в этом преуспела, — констатировала девушка. Я услышал, как она встаёт с кровати.       Она подошла ко мне со спины, положив руки на плечи. Я обернулся и впервые увидел её обнажённой при свете солнца. Без одежды Альфрэа была ещё худее, чем когда надевала тунику и тогу, скрывающие мальчишескую фигуру. Пожалуй, единственное, что мне нравилось в девушке — приятный голос. Поэтому я непроизвольно отворачивался от неё, предпочитая вслушиваться в её речь.       — Такое бывает редко, — усмехнулся я, сделав усилие и заглянув в её серые, будто прозрачные, глаза. — Будь осторожна, если решишь выйти на улицу.       — Твои преторианцы дежурят у дворца и не выпускают наложниц? — за этим вопросом снова последовала улыбка.       — Слухи распространяются очень быстро. А приближённые к императорам девушки не всегда умеют держать язык за зубами, — предупредил я, подходя ближе. Теперь между нами почти не осталось пространства.       — Я не боюсь слухов. Единственное, что меня правда пугает… — она выдержала паузу. Я кивнул.       — Твой брат, — серьёзно произнесла Альфрэа. — Своим непредсказуемым поведением он держит в страхе всех, кто знаком с ним… По крайней мере, так о нём говорят, — поспешно добавила девушка.       Она озвучила то, что хотел Макрин, или была искренней?       — Каракалла безобиден, — ответил я, — пока всё идёт так, как он этого хочет. Например, пока я не привожу женщин во дворец без его ведома, как это случилось с тобой.       — И что за этим следует? — обеспокоено спросила она.       — Ничего хорошего. Но не бойся, тебе это не грозит, — соврал я. На самом деле, Альфрэа была в опасности: её мог казнить Каракалла по одной лишь прихоти, а мог казнить я, если Макрин всё же обретёт слишком большую власть. Но девушка должна была думать, что она под моим покровительством; только так я мог войти в доверие.       — Защитник Гета, — рассмеялась она. — Что ж, охотно верю.       Альфрэа прижалась ко мне, запустив тонкие пальцы в мои волосы. Это утро нравилось мне всё больше.