И я повторяю

Мне нездоровилось, что было странно, ведь обычно болел брат. Я весь день лежал в постели, отправив Каракаллу одного на очередное бесполезное заседание сената, а затем на игры в Колизее. Он не хотел уходить, предпочитая проводить время в моей компании. И не ушёл бы так просто, если бы не доктор, сказавший, что мне нужен покой. Покой… Увы.       Врач заверил, что ничего серьёзного со мной не происходит — всему виной был стресс. Поэтому я решил не покидать спальню, предоставив слугам возможность отпаивать меня целебными отварами, менять постельное бельё и просто потакать моим капризам. Я никого не хотел видеть, и не хотел ничего решать. Мысли путались в больном бреду, пока я дремал, и лишь один человек всплывал перед моими глазами — Макрин.       Выкроив так удачно свободное от пиров, игр и собраний время, я обдумывал ситуацию с Акацием и Луциллой. Рабовладелец подставил генерала не случайно, более того, он как-то узнал о заговоре. Означало ли это, что у него есть какие-то связи, о которых я не догадывался? Кто мог ему нашептать о планах Акация? Каждый раз, когда я приближался к ответу на вопрос, он от меня ускользал, сводя с ума. Единственный вариант, который я видел для решения моей проблемы, — убить Макрина. Даже не публично казнить, а подстроить несчастный случай.       Меня останавливал лишь Каракалла. После той боли, которую я причинил ему, отравив родителей, я прекрасно понимал: убийство Макрина он мне не простит. А я, в свою очередь, не смог бы спокойно жить, сделав брата несчастным. Успокаивало лишь то, что сегодня гладиаторы рабовладельца в боях не участвовали, а значит, по всем законам логики, Каракалла не должен был с ним пересечься. Я выиграл пару дней, которые не мог потратить с умом. Болезнь всё же меня подкосила.

***

      (прим. автора: трек «Sails» Ambray)       Я бы не заметил её прихода, если бы не услышал приятный голос. Альфрэа стояла на пороге моей спальни. Её волосы снова были распущены, а на голое тело накинута белая туника. Девушка всегда выглядела просто до неприличия, хотя о наложницах во дворце хорошо заботились. Дешёвый вид в моей голове резко контрастировал с дорогими одеяниями и перстнями её отца. От Макрина ей передалась лишь смугловатая оливковая кожа, в остальном это были два разных человека, которых и не заподозришь в кровном родстве. По крайней мере, внешне.       — Господин… — начала Альфрэа, пока неловко топталась в дверях, — могу я войти?       Я узнал её по интонации и сразу же приказал слугам оставить нас одних. Приход дочери Макрина был меньшим из того, чего я желал.       — Я же говорил, называй меня Гетой, — пробормотал я, удобнее усаживаясь в кровати. — Как ты сюда попала?       — Ты сам сказал, что я могу свободно перемещаться по дворцу. Другие наложницы передали мне, что ты заболел, и я решила…       Я не дал ей договорить.       — Проходи, — отрезал я. Мне не хотелось её видеть, но почему-то выгонять девушку у меня тоже не было желания.       Она быстрым шагом пересекла комнату и села на край моей кровати. Я услышал запах дорогих масел, исходивший от её тела. Видимо, она приняла ванну, прежде чем меня навестить.       Неловкое молчание длилось около минуты или, может, больше; я совершенно потерял счёт времени. Я смотрел в потолок, а Альфрэа, кажется, изучала моё лицо. Неожиданно она придвинулась ближе и взяла меня за руку, которая лежала на одеяле. Её ладонь была прохладной, но мягкой, поэтому я не стал расцеплять пальцы.       Я попытался нарушить тишину, на ходу придумывая темы для разговора.       — Как тебе во дворце? Сколько ты уже здесь?       Не то, чтобы мне было до этого дело.       — За неделю я услышала слишком много сплетен среди наложниц, — улыбнулась она, — да и к роскоши пока не привыкла.       — Другие девушки тебе мешают? — поинтересовался я.       — Нет, конечно нет… — Альфрэа помедлила с ответом. — Но за твоё внимание временами идёт борьба не на жизнь, а на смерть.       Она говорила всё это с лёгкой улыбкой, будто не придавала значения беспокоящим её неудобствам. Я же поглаживал тыльную сторону ладони дочери Макрина большим пальцем.       — Так было всегда с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, — я улыбнулся в ответ. Беседа с ней меня… успокаивала? Я как будто меньше тревожился, мои проблемы словно отступали на второй план.       — А что случилось, когда тебе исполнилось двенадцать?       — Отец разрешил нам с братом держать наложниц. Сам он любил только мать, поэтому мы долго его упрашивали выделить средства на все эти развлечения. Ему казалось это бессмысленным, но в конце концов он сдался, — усмехнулся я. Мы с Каракаллой действительно тогда потратили много сил на уговоры императора.       — Ты, наверное, по нему скучаешь? — задала вопрос Альфрэа, в ответ на который мне всегда приходилось лгать.       — Можно и так сказать, — мрачно ответил я, не желая развивать эту тему. — Если остальные наложницы тебе мешают, я могу выделить для тебя отдельные покои.       — Я не настаиваю. Мне просто хотелось бы проводить больше времени с тобой. Буду ли я жить вместе с другими или окажусь заперта в собственной спальне…       — Ты моя гостья, — я снова её перебил, — чувствуй себя как дома. Дворец огромный, для тебя здесь найдётся достаточно места.       Альфрэа задумалась.       — Как вам будет угодно, мой император, — сказала она, освобождая свою руку.       Я взглянул на её лицо, и на какой-то момент оно показалось по-своему привлекательным. Мне стало её жаль — кажется, она искренне привязалась ко мне, а я продолжал втираться в доверие каждой репликой. Тем не менее что-то особенное в девушке было. Я не мог припомнить случаи, чтобы я сопереживал наложницам. Обычно они были расходным материалом что для меня, что для Каракаллы. Последний был с ними особенно жесток.       Несмотря на нашу с братом близость, мы никогда не знали, не запоминали и не интересовались слугами друг друга. Я не знал ни одного наложника, который был у Каракаллы, а брат, соответственно, понятия не имел, с кем провожу своё свободное время я. Иногда он мог застать меня с девушкой, и тогда последнее свидание той было с висельницей. Впрочем, с моими возражениями его решения не сталкивались. Именно поэтому брату не следовало пересекаться с дочерью Макрина — реакция была предсказуема, а финал очевиден. Это стало понятно ещё на пиру в честь коронации.       Я же не был столь ревнив, хоть и пытался сделать так, чтобы Каракалла любил лишь меня. Из нас двоих я всегда выглядел в глазах окружающих более здравомыслящим — однако, такое наблюдение можно оспорить. Пусть у меня не было столь серьёзного недуга, какой выпал на долю брата и поразил его рассудок… Я был намного опаснее. Осознание этого дошло до меня совсем недавно, когда Каракалла сказал, что остался наедине со зверем. Наверное, я действительно был зверем: безликим и ненасытным. И что самое главное — меня это полностью устраивало.       Альфрэа… Если говорить о ней — определённого плана пока не было. Особенно сейчас, когда меня настигла болезнь, я не мог рассуждать здраво. Девушка пришла ко мне, когда мне было плохо — возможно, это заслуживает похвалы и свидетельствует о её симпатии. Но симпатиями я был избалован, а её доброта не представляла для меня ценности. К тому же, тот минутный диалог с Макрином, который я подслушал, совершенно не стёрся из памяти, несмотря на то, что я тогда много выпил. Я каждый раз напоминал себе, что Альфрэа вполне могла оказаться волком в овечьей шкуре, а потому с ней не следовало заигрываться в доброго императора.       — У тебя жар, — услышал я обеспокоенный голос и только тогда заметил, что её рука теперь покоилась на моём лбу. — Я позову слуг.       Стоило признать: мне действительно было плохо. Я лежал под тремя одеялами, пил гадкие травяные отвары, которые совершенно не помогали, и периодически проваливался в сон. Я даже не знал, сколько сейчас было времени, и понимал, что на улице день, лишь по золотистым лучам солнца, пробивающимся сквозь узкие окна.       — От них всё равно нет толку, — тихо сказал я. — Останься.       Альфрэа нахмурилась и собралась встать.       — Это приказ, — строго добавил я.       — Гета, не будь таким капризным. Тебе нужен врач и покой, — мягко ответила девушка, поправляя верхнее одеяло. Её руки были настолько худыми, что казалось, у неё едва хватало на это сил.       — Мне вполне спокойно, пока ты здесь, — парировал я. Желания с ней спорить у меня совершенно не было, но её присутствие действительно делало всё другим.       Альфрэа помедлила, посмотрев мне в глаза. Я держал взгляд.       — Скоро кончатся игры, — привела она последний аргумент.       Я не сразу понял, к чему это было сказано, и на несколько секунд опешил. Только потом до меня дошло: это значило, что вот-вот вернётся мой брат. Каракалле действительно лучше не видеть девушку у меня в спальне, только вот как Альфрэа об этом догадалась?       В любом случае, она была права.       — Я дам распоряжение выделить тебе покои в этом крыле, — заключил я, — как только мне станет лучше.       Девушка тепло улыбнулась, кивнув, и прикоснулась прохладной ладонью к моей щеке.       — Ступай, — прошептал я, сползая обратно вниз по изголовью кровати в мягкое облако белоснежных подушек.       Я не слышал и не видел, как Альфрэа вышла, мгновенно задремав.

***

      — Братец, — над моим ухом послышался знакомый, чуть высокий голос.       Я открыл глаза и, не заметив Каракаллы, растерялся. Брат продолжил что-то говорить, и лишь тогда я понял, что мне следовало повернуться на другой бок.       Каракалла выглядел довольным. На его лице осталось немного растёкшейся косметики, которую он, видимо, ещё не смыл; а сам брат переоделся в домашнюю тогу. Судя по всему, сегодняшние игры ему понравились.       — Ты меня не слушал, да? — обиженно буркнул он, но, не дождавшись моего ответа, продолжил: — Как ты здесь?       — Не помню, когда в последний раз мне так нездоровилось, — честно ответил я.       — Знаешь, игры получились интересными… А вот заседание сената было настолько скучным, что я бы не отказался быть на твоём месте, — Каракалла лёг в мою постель, прижимаясь ко мне. Когда он называл заседание скучным, это значило, что на нём решались стратегически важные вопросы, которые требовали моего участия.       — Это в каком смысле? — с опаской уточнил я.       — Кто-то отдал кому-то какое-то древнее кольцо всевластия над легионами, и теперь армия Акация собирается явиться сюда, чтобы нас свергнуть, — простодушно ответил брат, пытаясь удобнее устроиться на подушке.       Я пришёл в ужас.       — А ты что? — мне мгновенно стало ещё хуже, чем было с утра. А хуже, казалось, уже некуда.       — Ну, мы с сенаторами так подумали и решили… У Акация было сколько, пять тысяч? Ну, а преторианцев в одном только Риме — шесть. Всё в порядке, братец, — улыбнулся Каракалла. — Я тебя не подведу.       — Господи… — только и смог вымолвить я. Мало было Макрина с Акацием, теперь ещё и лучшая армия империи идёт войной против собственных правителей. Квинт. Мне срочно нужен был Квинт.       — Что с тобой? — спросил брат, заметив перемены на моём лице.       Я попытался вскочить с постели, но, запутавшись ногой в одеялах, упал на холодный пол, зацепив при этом серебряный поднос с отварами, стоявший рядом с кроватью.       — Гета? — услышал я голос за спиной. — Тебе нужно лечь, я со всем разберусь.       — Приведи сюда Квинта, — приказал я служанке, поспешившей явиться на небывалый грохот, — Срочно.       — Да не беспокойся ты, братец, — протянул Каракалла, продолжая нежиться в постели, — мы с сенаторами всё обдумали и обсудили. Чего ты так разнервничался? Армия ещё даже не выдвинулась из Остии, у нас в запасе куча времени…       — Это не шутки, Каракалла! — вспылил я, вставая на ноги. — Ты знаешь, что это за кольцо? Это кольцо Марка Аврелия, передающееся сквозь поколения! Понимаешь, к чему я веду?       — Нет, — кратко признался он, приподнимаясь на локти.       — Появился наследник трона! А знаешь, откуда у него кольцо?       — Нет, — повторил брат.       — Ему отдала его Луцилла, потому что проклятое кольцо эти годы было у неё! Её сын, которого все считали мёртвым, по всей видимости, ни разу не мёртв! Он жив и готовит заговор против тебя и меня! Сначала его мать пыталась это сделать, а теперь, когда у неё не получилось, она каким-то образом вышла на него!       Я был в ярости. Я наматывал круги по комнате, опрокидывая всё, что попадалось мне под руку, устраивая совершенный хаос, что было мне не свойственно. Я никогда прежде не выходил настолько сильно из себя.       — Откуда он вообще взялся? — задумчиво пролепетал Каракалла, явно не осознавая, что за угроза нависла над нами.       — Я понятия не имею! И в этом вся проблема! Никто не знает, кто он, и это невозможно выяснить! Пока армия Акация не явится в Рим и не убьёт нас, этот наследник будет сидеть в тени!       — Это плохо… — грустно ответил брат, не спуская с меня глаз.       — Да это мягко сказано! — заорал я во всё горло.       Каракалла тактично молчал, понимая, что я готов был придушить любого, кто мне встретится. Он вздохнул и снова распластался на кровати.       — Я с тобой, братец, — приободрил он меня. — Мы что-нибудь придумаем.