9.
21 марта 2025 г., 21:32
После ухода Каракаллы я так и не смог снова заснуть. Меня тревожили мысли об армии Акация, о Квинте, о Макрине и, конечно же, о моём будущем. И ещё не покидало ощущение, что вся эта ситуация с кольцом, предательством и гладиаторами была подстроена заранее, а я был марионеткой, которую дёргали за ниточки. Мне казалось, что решения принимаю я сам и что от меня что-то зависит, но чем дольше я думал, тем больше убеждался, что декорации были выставлены кем-то другим. А я не имел ни малейшего понятия, каким будет финал.
Я кое-как выбрался из постели и, окликнув слуг, направился принимать ванну. Именно сегодня я должен был хорошо выглядеть, несмотря на мою болезнь и полное непонимание происходящего. Каракалла не справился бы один; оставлять ситуацию на его волю — большая ошибка, которая могла стоить мне трона. Я бы не стал так рисковать. Мне нужно было собраться с силами и не терять бдительность, хоть мои кости ломило, голова кружилась, а я сам едва мог стоять.
Я нежился в тёплой воде, пока слуги тёрли мою спину и мыли волосы. Когда я вернулся в спальню, чистый и одетый в самые роскошные, но бесполезные тряпки, рабы принялись наносить краску на моё лицо. Я сидел перед зеркалом, вглядываясь в свои поникшие глаза, а слуги вокруг меня крутились, сменяя друг друга в этой бесконечной суете. У меня не было привычного настроения наряжаться, я бы скорее снова упал в кровать и лежал бы так до конца дня. Я уже собрался отправиться в Колизей и вовсе без косметики, но моим планам не суждено было сбыться — в комнату снова вбежал Каракалла: одетый, собранный, накрашенный и готовый к новому дню.
— Ну, куда это годится? — ворчал он, без лишних церемоний направляясь ко мне. — Братец, сегодня большой день! Ты должен выглядеть особенно.
— Я как раз этим и занимаюсь. Идти на игры без ста слоёв краски на лице — достаточно особенно? — устало сказал я.
Каракалла оглядел меня, не мигая.
— Так не пойдёт, — деловым тоном ответил он. — Все, вон отсюда!
Брат отдал приказ слугам, не перестававшим суетиться по комнате. На мгновение они замерли, ожидая моего вердикта.
— Выйдите, — вторил я рабам, которые тут же оставили многочисленные подносы на столе и тихо удалились, словно их никогда и не было.
— Наведём красоту, — предложил Каракалла, встав за моей спиной так, что я видел наши отражения в зеркале. — Ты совсем бледный… Это нужно подчеркнуть.
Он нашёл белила на одном из подносов, и коснулся моего лица тёплыми пальцами, размазывая краску. Перстни, которыми он случайно задевал кожу, словно обжигали холодным пламенем золота и серебра.
— Так, а теперь выделим глаза… — рассуждал брат, осматривая стоящие перед ним сосуды. — Чёрный?.. Да, чёрный идеально подойдёт.
Он окунул те же самые два пальца в тёмную краску.
— Давай-давай, закрывай, — нетерпеливо сказал Каракалла.
У меня и без того кружилась голова, поэтому я с удовольствием выполнил его просьбу. Каракалла дотронулся до моих век и оставил тёплый след от самых ресниц до бровей, нарочито небрежно нанося косметику. Всё это длилось, наверное, не больше минуты, но мне казалось, что я сидел так вечность.
— Теперь открывай, — услышал я довольный голос.
Я сам себе удивился, когда увидел отражение и заодно Каракаллу, с гордостью осматривающего своё творение. Получилось действительно необычно и эффектно.
— Так-то лучше, братец, — то ли спросил, то ли констатировал факт он. — Я давно понял, что доверять слугам себя красить — гиблое дело.
Мне всё ещё было непривычно смотреть на себя в таком виде: огромные чёрные пятна на белом, как у покойника, лице выглядели безумно и устрашающе. Впрочем, именно такое впечатление я и должен был сегодня производить. Каракалла знал, что делает.
— Спасибо, — я хотел улыбнуться, но моя попытка превратилась в приступ кашля. — Это то, что надо.
Брат заботливо пригладил мои волосы и надел венок.
— Тебе до сих пор плохо, да? — грустно сказал он после недолгой паузы.
— Плохо, но не настолько, чтобы пропустить казнь Акация и оставить преторианцев под командованием бестолкового Флавия, — ответил я, поднимаясь с места.
— Чем тебе не угодил Флавий? — спросил Каракалла, следуя за мной.
— Он слишком молод, чтобы выиграть эту битву. Квинт его рекомендовал, но ты же знаешь: все рекомендации — сплошная политика, чтобы лоббировать интересы нужных людей. Один он не справится, — заключил я, направляясь к выходу.
— Ты несправедливо строг, — усмехнулся он, — а ещё ты неисправимый пессимист.
— Я реалист, который попал в сложное положение. Без моей строгости мы с тобой, Каракалла, не доживём до рассвета, — серьёзно парировал я, не понимая, что снова развеселило брата.
— Говоришь прямо как наш отец, — пробормотал он.
Почему-то мне стало тепло на душе от этого сравнения.
***
Мы вчетвером сидели в императорской ложе Колизея, внимательно следя за каждым движением меча варвара-поэта. Каракалла не находил себе места, безумно хихикая; Макрин притих на заднем ряду; Луцилла была прикована к креслу и беспрестанно лила слёзы; а я с нетерпением ждал, когда нумидиец убьёт Акация и наконец-то избавит меня от лишних хлопот. Но бывший генерал просто уворачивался от его ударов вместо того, чтобы бороться за своё право на жизнь. — Акаций поднял руку! Он сдаётся! — оповестил громкий голос, как только варвар должен был нанести решающий удар. Интересно, почему? Неожиданно Каракалла вскочил со своего места и подбежал к ограждению, шмыгая носом, будто пытаясь учуять нечто витающее в воздухе. — Что с тобой? — спросил я, подперев подбородок рукой. — У меня нюх на фальшь… — ответил брат. Удивительно, но по какой-то причине на Макрина его нюх не распространялся. — Тут что-то не то. — Я думал, ты потерял интерес к варвару после того вечера. Неужели тебе всё ещё не наплевать? — не хватало, чтобы Каракалла вновь оказывал этому гладиатору знаки внимания. — Нет-нет… Я про другое… — задумчиво сказал он. — Так пахнет ложь. А этот кубок наполнен ею до краёв… Прежде чем я успел задуматься о его словах, нумидиец бросил меч и встал на колени рядом с Акацием. Каракалла был прав — теперь я тоже это заметил. Их губы двигались, они о чём-то говорили… Что у них могло быть общего? — Странно, что они разговаривают, не находишь? — Брат повернулся ко мне. — Может быть ты, Луцилла, мне скажешь почему? Луцилла решила хранить молчание, с презрением глядя на Каракаллу. Я же просто наблюдал — ответ был где-то рядом. — Убей его! — не своим голос заорал брат, обернувшись обратно. Видимо, понял, что от жены Акация он ничего не добьётся. Нумидиец не двигался, а я всё ещё выжидал, не вставая с кресла. Что-то ускользало у меня из-под носа — какая-то маленькая деталь, которую я упустил. — Луцилла, выбирай, — предложил я, руководствуясь интуицией, — погибнет кто-то один. Либо варвар, либо Акаций. Кому ты решишь сохранить жизнь? Она всё ещё стоически игнорировала нас, и только слёзы, текущие по щекам, выдавали её секрет. Нумидиец ей был зачем-то нужен, иначе она без раздумий выбрала бы мужа. Неужели она думала, что молчание спасёт и того, и другого? — Братец, — рассмеялся Каракалла, слушающий этот односторонний диалог, — вот в чём дело… Я всё понял. Луцилла, поправь меня, если я ошибся, хорошо? — Его глаза безумно сияли. — Там, на арене, бьётся твой муж с твоим… сыном? Он подошёл к креслу и наклонился к заговорщице, обнюхивая её. — Теперь я чувствую… гнилой запах, который от тебя исходит, дорогуша, — прошипел брат, обхватив её лицо одной рукой и заставляя посмотреть на себя. — Гляньте-ка: жалкий гладиатор, оказывается, королевских кровей… Гета, что скажешь? Убьём обоих? Каракалла сложил два и два, а у меня мгновенно побежал холод по спине. Вот он — план Макрина: заставить биться наследника трона с генералом. А главное — он подстроил всё так, что я сам это предложил. И мы с братом теперь были абсолютно бессильны, потому что, убив Акация, мы убиваем героя Рима; а убив нумидийца, который вовсе не нумидиец, мы убиваем народного любимчика и делаем из гладиатора мученика. В результате мы получаем бунт в любом случае, а преторианцев в Риме было едва ли сорок человек. Их бы не хватило, чтобы остановить беспорядки в городе. Наши головы полетят первыми, а Макрин получит всё. Я обернулся и посмотрел на задний ряд в ложе. Рабовладелец, совершенно позабыв о нашем с братом присутствии, уставился на арену, даже не пытаясь скрыть улыбку. Лживая крыса. Однако оставлять Акация и сына Луциллы в живых было нельзя. Кто-то должен умереть. Но кто из них более опасен? Я казню наследника на глазах у легионов, спешивших меня свергнуть, чтобы раз и навсегда дать всем понять, кто тут главный. Но это будет позже… Пускай пока поэт думает, что всё идёт по плану. А вот Акацию путь заказан. — Убьём Акация, — ухмыльнулся я, — а для твоего сына мы прибережём самые изощрённые пытки, Луцилла. Каракалла, судя по всему, был доволен моим ответом, усаживаясь обратно. — Я сосуд, наполненный жаждой мести, — тихо произнёс я, вложив в эту фразу всю свою злобу на мир, пока вставал с кресла. Я вытянул правую руку, медленно направив палец вниз, а левой рукой дал команду дюжине преторианцев натянуть тетиву. — Нет! — кричала Луцилла, но было поздно для её откровений. Стрелы вонзились в Акация, и через секунду тот упал замертво. — Я проклинаю тебя! Я проклинаю вас обоих! Каракалла безумно хохотал, воздав руки к небу и стараясь ответить ей сквозь смех — получалось что-то неразборчивое, но его, кажется, всё устраивало. Я же прикидывал, что делать с бунтом, которого теперь было невозможно избежать. За пределами нашей ложи, на арене, царило гробовое молчание, пока поэт-наследник не произнёс пламенную речь о ценности человеческого бытия, жизни мёртвого генерала и ещё какой-то ерунде. Гул возмущённой толпы начал нарастать. Я так и полагал. — Я думаю, нам лучше вернуться. Ради вашей безопасности, — сказал Макрин, напомнив о себе. «Ради вашей безопасности…» Заботился бы ты лучше о своей безопасности, лицемерный старик. Но теперь, когда я всё понял, я был готов сделать следующий шаг. Время полумер и лживых улыбок прошло.***
Мы вернулись во дворец без лишнего шума ещё днём, до наступления вечера. Как только выдалась возможность остаться одному, я окликнул слугу и приказал срочно вызвать Флавия из пригорода. — Но, господин, в пригороде сейчас битва, — удивился юноша, который так неудачно подвернулся мне под руку. — Что, уже? — заволновался я. — Флавий просил передать вам последние сведения ещё несколько часов назад, но вы были в Колизее и… — Замолчи, — я жестом прервал поток бесполезных оправданий. — Он нужен мне прямо сейчас. Пусть оставит вместо себя кого-нибудь, но он должен быть во дворце немедленно. Слуга покорно поклонился и поспешил удалиться; я направился в покои дочери Макрина чуть ли не бегом — настала пора брать заложников, пока бунт простолюдинов не охватил весь Рим, словно чума. Я уже знал, что скажу, и знал, что Альфрэа сдастся. Но у меня было мало времени: я слишком долго играл влюблённого императора, не замечая, как все эти дни собственной беспечностью рыл себе могилу. Когда я открыл дверь, Альфрэа лежала на кровати. На ней была кремовая тога, вышитая золочёным бисером, а волосы собраны в причёску. Я отметил, что это необычно, зная её скромные предпочтения в одежде. Девушка не спала, словно ждала моего прихода. — Здравствуй, Гета. — Она приподнялась, облокотившись спиной на резное изголовье. — Когда-то ты сказал мне, что этот день настанет. Я вошёл в комнату и присел рядом с самым грустным и поникшим выражением лица, какое только был способен изобразить. Альфрэа оказалась неглупа и сразу сообразила, зачем я явился. Или у них с Макрином уже был какой-то план? Раз она не накинулась на меня с ножом — можно считать, что это уже неплохое начало. — Готовится заговор. Я не знаю, сколько ещё мне отведено, — произнёс я, пристально следя за движениями девушки. Каждая фраза, каждый жест в общении с ней был выверен и рассчитан мною с точностью до мельчайших деталей. Я заметил, что я ей нравился. Другие наложницы, с которыми она общалась, рассказывали мне о её симпатии. Но мне Альфрэа была нужна как ключ к пониманию замыслов Макрина. И я успешно изображал влюблённость, которой у меня не было. Я разыгрывал это представление для него и его дочери, и я знал, что они верили. Альфрэа смотрела на меня; я заметил тень сомнения на её лице, которая тут же исчезла, стоило девушке взять себя в руки. — Если я умру, ты не найдёшь утешения ни в вине, ни в играх, ни во власти. Ты будешь существовать наедине со своим горем, пока твоя жизнь однажды не угаснет. Она отвернулась. — Не говори так, Гета, — тихо ответила Альфрэа. — Я не желаю тебе зла. Однако она лгала. Все они мне лгали. — Ты знаешь человека, который желает, и ты знаешь, что он собирается сделать. Но ты — другая, ты можешь всё исправить. Альфрэа, это ведь совсем не твоя игра. — Я честна с тобой и всегда такой была, — неуверенно сопротивлялась она. Я заметил, как она сложила руки на груди, как старалась от меня отдалиться, словно вставая в защитную позу. Однако исход этого разговора был предрешён. — Боги тебя проклянут, и ты не найдёшь человека, который смог бы умалить горечь твоей утраты. Власть над империей, месть или богатство покажутся тебе пустыми развлечениями, которые станут пресными и унылыми, — продолжил я. — Пока что ты в силах это предотвратить. Но время идёт, а ты… Увы, ты за ним не поспеваешь. Я услышал тихий всхлип. — Гета, пожалуйста. — Альфрэа повернулась обратно, чтобы обнять меня. — Я не знаю того, что ты хочешь от меня услышать. Я люблю тебя сейчас, разве этого мало? Не заставляй меня выбирать. — Твой выбор уже сделан. Тебе просто нужно это признать. — Я провёл руками по её спине, почувствовав, как по моему телу побежали мурашки. Было заметно, что Альфрэа колебалась. Я смотрел ей в глаза, пока она изучала комнату, словно видела её впервые. Я ненавидел удерживать зрительный контакт, но в этот раз пересилил себя. — Обещай, что не причинишь никому вреда, — ответила девушка, подняв на меня взгляд. Мне стало ясно, что я победил. — Обещаю, — прошептал я, мысленно прося пощады у судьбы за то, что снова соврал. И Альфрэа рассказала мне всё.***
Альфрэа действительно являлась дочерью Макрина и действительно поначалу действовала по его указке. Однако она уже была во дворце в роли наложницы, но не у меня, а у Каракаллы. Когда наш отец запретил игры и прекратил войны, Макрин оказался в сложном положении. Новых рабов не купить, а старым было негде драться. Бывший гладиатор решил, что обеспечит себе безбедное существование, если один из будущих императоров возьмёт в жёны его дочь, выбрав «ту самую» среди десятка наложниц. Так Альфрэа оказалась во дворце ради ублажения моего брата. Но всё пошло не по плану: Альфрэа ждала ребёнка. Каракалла, не желавший брать никакой ответственности, с позором выгнал бедную девушку. Я об этом ничего не знал; наложницы брата никогда не интересовали меня, а случай с нерождённым ребёнком наш отец, видимо, смог замять без публичной драмы. В итоге Альфрэа осталась с подорванным здоровьем и ненавистью ко всему императорскому роду, пока Макрин думал, куда направить её злобу. Он положил глаз на Каракаллу, решив сблизиться с ним ещё при жизни императора, чтобы иметь связи в политике. Однако отец пристально следил за тем, с кем общается мой доверчивый брат, и Макрину оставалось лишь ждать. Случай представился сам: император и его жена трагически погибли, а два молодых близнеца только-только заняли трон, приняв ряд неудачных политических решений. Кроме возобновления игр, разумеется, чем Макрин воспользовался. На пир в честь коронации его дочь попала, конечно же, не случайно. Точно так же не случайно я с ней заговорил, а она удалилась, как только на горизонте появился брат, ведь даже спустя много лет он мог её узнать, и весь план пошёл бы прахом. А план был таков: Макрин берёт на себя Каракаллу, а Альфрэа — меня. Точный исход никто не знал, действовать они должны были согласно ситуации. Убить или выйти за меня замуж, или свести с ума женскими чарами… Чем боги не шутят. Но расклад изменился не в пользу Макрина. Альфрэа вдруг решила, что я совсем не такой, каким она меня представляла — тут нужно отдать должное моему актёрскому таланту. И что при ненависти к Каракалле от меня она никакого зла не видела. Поэтому девушка больше не собиралась подчиняться своему отцу и делать то, что он говорил. Ведь я любил её, правда же? Когда она задала этот вопрос в самом конце, я кивнул. «Правда». Лгал ли я? Конечно.
