Выжить?

В дороге Нам Гю, опьянённый поцелуем и таблетками, практически сразу уснул в машине, удобно устроившись на плече Таноса. Тот же, погружённый в какой-то свой мир, то засыпал, то вздрагивал, пробуждаясь от обрывков фраз и голосов, которые ему мерещились. Он то хмурился, то улыбался пустоте перед собой, бессознательно перебирая пальцами кулон на на груди. Мён Ги, единственный трезвый в компании, молча вёл машину, изредка бросая взгляды на спящих попутчиков в зеркало заднего вида. Летний воздух, тёплый и пропитанный запахом трав и асфальта, вливался в открытые окна. В машине играла какая-то лёгкая, почти беззаботная мелодия, которая странным образом контрастировала с напряжением, царившим в салоне. Солнце, уже клонившееся к закату, заливало дорогу золотистым светом, превращая обычную поездку во что-то нереальное. Примерно через час Мён Ги притормозил у обшарпанной заправки неизвестной фирмы. Ржавый навес жалобно скрипел на ветру, а выцветшая вывеска с едва различимой надписью "Бензин" не внушала особого доверия. — Перекур и небольшой рейд, — бросил он, глуша двигатель. — Надо пополнить запасы. Тишину тут же нарушил хриплый стон. Из-за покосившейся двери магазина выползли два зомби, волоча за собой полусгнившие ноги. Танос, дёрнувшись от неожиданности, чуть не разбудил Нам Гю. — Твою мать… — пробормотал он, нашаривая под сиденьем топор. Перехватив оружие, Мён Ги, уже выбравшийся из машины, хладнокровно забил обоих монстров, легко раскалывая гнилые черепа. — Потише можно? — вздохнув, спросил Танос, приподняв бровь. Мён Ги вопросительно уставился на обоих. — Я ни слова не сказал чтобы разбудить эту спящую красавицу, — кивнул он в сторону Нам Гю. — Вообще, я и машину веду, и зомби убиваю. Где справедливость? — Эй, не зазнавайся. Я тебе жизнь спас утром, забыл? — грозно спросил Су Бонг, при этом аккуратно и максимально тихо закрывая двери машины. — Где твоя благодарность, щенок? Внутри их встретили перевёрнутые стеллажи, осколки стекла, слой пыли на всем. Но, чудом, на складе оказалось несколько тёплых бутылок воды, а под кассой неразобранные коробки с крекерами и прочими снеками. Танос, всё ещё находящийся под воздействием таблеток, двигался рывками, словно в замедленной съёмке. Он нашёл у прилавка карту местности, на вид гораздо более подробную, чем та, что у них была. — Смотри-ка, — он развернул её, проводя по линиям дрожащим пальцем. — Тут даже маленькие тропы обозначены. — Отлично, — кивнул Мён Ги, закидывая находки в рюкзак. — Поехали отсюда, пока нас целая орда не обложила. Опять. Они вернулись к машине, где их уже ждал Нам Гю. Тот стоял, прислонившись к капоту, с сигаретой в зубах, щурился от палящего солнца и высматривал ушедших компаньонов. Недовольство буквально сочилось из него. От сна тёмные волосы растрепались, а на лице застыло выражение мрачной сосредоточенности. Он явно был раздражён тем, что его оставили одного в машине. — И что это за хуйня? — прошипел он, подходя к Мён Ги и с резким толчком отправляя того на землю. Мён Ги ошарашенно охнул, пытаясь подняться, но Нам Гю придавил его коленом, не давая пошевелиться. В его глазах плясали бешеные искры. — Эй, Гю, что ты делаешь? — спросил Танос, безучастно наблюдая за происходящим и хрустя солёным крекером. — Ты обезумел что ли от своих таблеток!? — заорал Мён Ги, когда Нам Гю, с ледяным спокойствием, едва ли прижал тлеющий бычок к его шее. — Бля, ты псих чёртов! Танос, помоги! Лицо Нам Гю исказила гримаса ярости. Ноздри раздувались, губы сжались в тонкую линию, брови сошлись на переносице. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас бушевал настоящий ураган. Он с силой надавил бычком, словно желая не просто оставить шрам, а выжечь на коже Мён Ги клеймо своей злобы. Вся его поза, напряжённые мышцы, стиснутые зубы — всё говорило о том, что он готов взорваться в любой момент. Таблетки, смешанные с обидой и ревностью, превратили его в бомбу замедленного действия. И сейчас фитиль уже почти догорел. Ужас застыл на лице Мён Ги маской. Глаза расширились, зрачки сузились до крошечных точек, губы дрожали. Боль от ожога смешалась с острым, пронзительным страхом. Он смотрел на Нам Гю снизу вверх, как затравленный зверь, не понимая, что происходит, и отчаянно пытаясь найти объяснение этой внезапной, необъяснимой агрессии. — Блять, что я сделал-то?! — прокричал он с ужасающим отчаянием, голос сорвался на хрип. Слёзы навернулись на глаза, он был готов разрыдаться от непонимания и обиды. — Я просто вёл машину, даже слова тебе не сказал! Что творится в твоей голове?! Эти слова, вырвавшиеся в порыве отчаяния, повисли в воздухе. Танос, до этого момента безучастно наблюдавший за сценой, застыл с недоеденным крекером в руке. На его лице отразилось искреннее удивление, смешанное с непониманием. Таблетки явно подействовали на Нам Гю сильнее, чем он думал. Это была уже не просто проблема… это было проявлением чего-то тёмного и разрушительного, что таилось в глубине его души и что теперь, под воздействием наркотика и ситуацией последних дней, вырвалось наружу. Танос, наконец очнувшись от ступора, положил руку на плечо Нам Гю, мягко, но настойчиво оттягивая его от Мён Ги. Он что-то шептал ему на ухо, успокаивающие слова, которые, казалось, подействовали на Нам Гю, как холодный душ. Ярость в его глазах постепенно угасала, сменяясь на серьёзность и некую настороженность. Мён Ги, оставшись один, схватился за голову, всё ещё сидя на земле. Он дрожал, то ли от боли, то ли от шока. Танос вернулся к нему и тяжело вздохнул, устало опустившись на корточки. — Нам ехать часа четыре. Просто веди машину и всё, okay? — сказал он, но в его голосе, несмотря на внешнее спокойствие, проскальзывала едва заметная угроза. — Ты почему его выгораживаешь? Я виноват, что этот чудик тебя даже к столбу будет ревновать? Блять, — провыл Мён Ги, осторожно касаясь пальцем места ожога. — Заткнись и садись в машину, если не хочешь остаться на этой заправке и сдохнуть, — холодно отрезал Танос, поднимаясь и направляясь обратно к машине, где Нам Гю наблюдал за ними через окно. Выражение его лица было непроницаемым, словно маска скрывала все эмоции, бушевавшие внутри. Мён Ги, стиснув зубы, поднялся с земли. Он понимал, что Танос прав: без машины у него не было ни единого шанса добраться до Пусана и найти Чжун Хи. Эта мысль, как спасительный круг, помогла ему взять себя в руки. Преступив свою гордость, он сел за руль, напряжённый и молчаливый, намереваясь не проронить ни слова до конца этой поездки. Всю дорогу лишь Нам Гю и Танос нарушали тишину. Они болтали, смеялись и делили награбленные сладости, удобно развалившись на заднем сиденье. Нам Гю, словно забыв о своей недавней вспышке ярости, вытянул ноги в окно и устроился на коленях Таноса, с восхищением разглядывая его улыбающееся лицо. Он провел ладонью по руке Таноса, притянул её к губам и нежно поцеловал. Танос, неожиданно для себя, засмущался от этого простого жеста. Лёгкий румянец проступил на его щеках. Он накрыл Нам Гю своей толстовкой и принялся игриво перебирать пряди его тёмных волос, постепенно погружаясь в приятную дремоту. В салоне машины, несмотря на недавний конфликт, воцарилась атмосфера безмятежности и покоя. Только Мён Ги, напряженно сжимая руль, молча смотрел на дорогу, раз за разом прокручивая в голове недавние события и гадая, что же ждёт их дальше. Если они не будут больше делать незапланированных остановок и не станут покидать машину, то, возможно, поездка закончится спокойно. Мён Ги добрался бы до Пусана, и, вероятно, больше никогда не увидел бы лиц своих странных попутчиков. Он мог бы вычеркнуть их из своей памяти, как неприятный и жуткий сон. Мысль о приезде в Пусан радовала его.Он представлял себе встречу с Чжун Хи, их будущее, их ребёнка… Он прокручивал в голове имена, которые хотел бы дать своему малышу, не замечая, как на его губах расцветает тёплая, искренняя улыбка. В этот момент он забыл обо всем: об ожоге на шее, о странном поведении Таноса и Нам Гю, об опасностях, подстерегающих их на каждом шагу. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь стекло автомобиля, оставляли золотистые блики на лице Нам Гю. Танос любовался им, невольно улыбаясь. "Какой же милый, когда спит, — подумал он, внутри разливаясь теплом. — И спокойный". Они въезжали в один город за другим, каждый из которых представлял собой печальную картину разрухи и запустения. По улицам бродили рычащие зомби, а когда-то яркие и шумные кварталы теперь были заполнены машинами и гнилыми телами. Зрелище это было удручающим напоминанием о том, каким хрупким может быть мир. Вскоре Нам Гю проснулся, сладко потянувшись и протяжно зевнув. Он уткнулся носом в шею Таноса, невнятно что-то мыча. Тот, улыбнувшись, нежно погладил его по волосам, тихо напевая одну из своих любимых песен. Мён Ги, следуя указаниям карты, свернул на центральную улицу Тэгу. Город был частично охвачен огнём. Языки пламени, словно гигантские хищные птицы, пожирали здания, оставляя после себя лишь чёрные обугленные скелеты. Дым, густой и едкий, застилал небо, окрашивая его в зловещий багровый цвет. — Это что? — спросил вдруг Нам Гю, с интересом вглядываясь вдаль. Его голос, ещё недавно сонный и расслабленный, теперь звучал бодро. Зрелище горящего города вырвало его из объятий дремоты и вернуло в реальность. Дома, что раньше стояли полукругом вдоль улицы, теперь были сожжены или изуродованы граффити и следами мародёров. По обе стороны улицы, виднелись разрушенные здания, и горы мусора, скрывающие под собой нечто непонятное. Человеческие останки, конечности зомби и силуэты скелетов, что были покрыты сгнившими кусками чёрно-зелёного мяса. Их было слишком много. Нам Гю и Танос, прижавшись к окнам машины, с любопытством рассматривали апокалиптический пейзаж Тэгу. Вид был настолько ужасающим, что даже Танос, обычно демонстрирующий любовь ко всему кровавому, прищурился, с нескрываемым отвращением разглядывая эту картину. — Чё тут произошло? — спросил Танос, осторожно высовывая голову из окна. Мён Ги кашлянул, отвлекаясь от дороги лишь на мгновение. Взгляд был сосредоточен — он проанализировал увиденное, и на его лице появилось выражение тяжёлого понимания. — В них стреляли с вертолёта. Думаю, военные, — прокомментировал он, не отрывая взгляд от дороги. Его голос звучал спокойно, но в нём слышалась усталость от всего увиденного. Двое на заднем сиденье одновременно издали протяжный, полный наигранного страха звук — "ууу..." — и, не отрываясь, продолжили внимательно изучать картину разрушений. Действительно, с ужасающей очевидностью стало видно, что тела людей и зомби лежали рядом, многие с характерными сквозными отверстиями в головах – следствиями выстрелов с большой высоты. Словно кто-то методично проредил улицы Тэгу, не щадя ни живых, ни мертвых. Наверное, это был приказ президента. Они проехали десятки миль по выжженной солнцем дороге, прежде чем на горизонте показался долгожданный дорожный знак с надписью «Пусан». Дорога, по которой они ехали, была явна прочищена. Ни одной машины, ни единого следа недавнего движения — только безжизненный асфальт под колёсами. С каждой минутой надежда на то, что они наконец-то достигли хоть какой-то цивилизации, крепла, превращаясь в почти осязаемое чувство. Машина приблизилась к въезду в город. Их встретила мощная, строго организованная военная застава. Въезд был полностью оцеплен, вокруг стояли десятки бронированных машин, что сверкали своей сталью на солнце. Выдрессированные собаки, напряжённо выжидая, рычали, прикованные к своим местам. Солдаты, облачённые в современные защитные костюмы, с оружием наготове, строго следили за каждым движением. Надежда, только что расцвевшая в их сердцах, внезапно превратилась в тревожное ожидание. Автоматы военных одновременно повернулись к приближающейся иномарке, повинуясь отрывистому приказу командира. В воздухе повисла напряжённая тишина, прерываемая лишь глухим стуком пультов и краткими переговорами солдат. Из громкоговорителя послышался резкий приказ остановиться. К машине приблизился молодой мужчина, его автомат был направлен прямо на них. Наклонившись, он постучал в стекло, внимательно рассматривая пассажиров. Его лицо, несмотря на напряжённость момента, оставалось спокойным и профессиональным. В моменте оно показалось даже доброжелательным. — Сержант Кан Дэ Хо, добрый день. Откуда прибыли? — спросил он, его голос был ровным, несмотря на окружающую обстановку. — Сеул, — твердо ответил Мён Ги, после чего с заднего сиденья раздалось злобное шипение Нам Гю – очевидно, если вспышка заражения случилась в Сеуле, их, как жителей этого города, в покое не оставят. Военный кивнул, отошёл от машины и, не сводя с неё взгляда, быстро надел защитную маску. — У нас здесь трое из Сеула, — доложил он в рацию, закреплённую на груди. В ответ послышалось неразборчивое бормотание. — Да. Признаков заражения на лицо нет. Понял. — Он вновь постучал в окно, и, обращаясь к ним, продолжил. — Проезжайте направо, вас обследуют, прежде чем пускать в лагерь. Напряжение немного спало, но чувство тревоги всё ещё оставалось. — Идиот, — прошипел Нам Гю, резко ударив кулаком по водительскому сиденью. Его голос был полон ярости, сдавленной и опасной. — Что? — спросил Мён Ги, его брови дёрнулись от неожиданности и нарастающей злобы. Он стиснул руль, стараясь сохранить контроль над собой. — Ты придурок! Нас сейчас будут пытать из-за тебя! — Нам Гю, пытаясь скрыть свою панику, нервно засунул руки в рукава толстовки. — Мозги на что даны?! Зачем ты сказал, что мы из Сеула?! Но Мён Ги стискивал зубы, терпя поток обвинений. Он больно закусил губу, стараясь сдержать ярость и продолжая медленно ехать по дороге, обозначенной лентой. Наконец, они добрались до пункта приёма выживших. Картина, развернувшаяся перед ними, была ужасающей. Многолюдный хаос. Люди в изорванной одежде, грязные, измождённые, с лицами, отражающими отчаяние и безысходность. На траве сидел мужчина, явно иностранец, и горько плакал, размазывая слёзы грязными ладонями. Что с ним случилось – оставалось неизвестным, но его горе было очевидно и пронзительно. Среди толпы сновали потерянные дети, бродящие без цели и надежды. Их маленькие лица, искаженные страхом и непониманием, были полны печали. Они смотрели на проходящих мимо взрослых с мольбой в глазах, но никто не обращал на них внимания. Словно призраки, пересекающие пространство лагеря и являющие собой символ разрушенного мира, где никто не был в безопасности, где даже детям никто не мог помочь. Выйдя из машины, они столкнулись с суровой реальностью лагеря. Вокруг стоял непрекращающийся гул множества голосов, смешанный со звуками детского плача и глухими вздохами взрослых. Воздух был прохладным, вечернее солнце скрывалось за свинцовыми тучами, навевая ощущение надвигающейся темноты и неизвестности. Каждый из них прошёл процедуру проверки: измерение температуры, фотографирование, забор образцов крови и слюны. Процедура была быстрой, но бесчеловечно формализованной, подчёркивающей безликость ситуации. Затем им выдали минимальный набор средств гигиены, бутылку воды и направили в небольшое здание, а оттуда — в комнату с лаконичной надписью «Карантин». — И сколько нам придётся тут торчать? — возмущённо спросил Танос, прежде чем солдат успел покинуть комнату. Мужчина сурово посмотрел на него, словно оценивая с головы до ног, и его взгляд задержался на фиолетовых волосах. — Обычно — сутки. Если вы, конечно, не поубиваете друг друга, — сухо ответил он, и, не дожидаясь ответа, исчез, захлопнув за ними дверь на замок. Звук щелчка засова прозвучал в тишине комнаты, словно приговор. — Это что за военные пошли, а? — выругался Танос, устало плюхаясь на жёсткую раскладушку. Даже та дешёвая кровать, которую Нам Гю купил на распродаже, была, по его мнению, куда мягче и удобнее. Он шумно вздохнул, пытаясь устроиться поудобнее на неуютном ложе. Комната была маленькой и мрачной, единственным источником света служило узкое окно, за решёткой которого виднелся лишь клочок серого неба. Свет проникал слабо, оставляя большую часть пространства в полумраке. Воздух был затхлым, с едва уловимым металлическим привкусом. Помимо пяти одинаковых, грубо сколоченных раскладушек, в комнате стоял потрёпанный стенд, наполненный разношерстными книгами — от школьных учебников до пожелтевших романов. Вероятно, это было единственное развлечение для тех, кто проводил здесь карантин. Стены были выкрашены тусклой, облупившейся серой краской, а пол представлял собой холодный бетон, на котором виднелись пятна, свидетельствующие о недостатке тщательной уборки. Комната больше походила на камеру для заключенных, чем на временное пристанище. В комнате находились ещё двое: девушка с короткой, лохматой стрижкой, украшенная пирсингом в носу и губе. Она сидела на единственном деревянном стуле, уткнувшись в книгу. Рядом, на раскладушке, тихо посапывал юноша, укутанный в серое колючее одеяло. Он выглядел измождённым и уставшим. — Здравствуйте, — вежливо сказал Мён Ги, кивнув в сторону новых соседей. Девушка подняла голову, коротко поздоровалась в ответ и, отложив книгу, начала внимательно рассматривать прибывших, словно оценивая потенциальную угрозу. — Вы все из Сеула? — спросила она, разминая затёкшие руки. — Да. Сколько дней ты на карантине? — спросил Мён Ги. — Сегодня первый. Мы тоже из Сеула, но задержались на пару дней в Тэгу. Еле выбрались оттуда, — пояснила девушка, наблюдая за каждым действием незнакомцев. — Какой-то псих устроил там пожар, чтобы остановить военных. Те стреляли даже по людям, поэтому я не доверяю им. Они обменялись именами: Сэ Ми — девушка, и Мин Су — юноша. Сэ Ми, как выяснилось, была студенткой Сеульского университета. Вместе с другом они застали самое начало ужасающей эпидемии. Первое заражение вирусом было зафиксировано в Сан Мун Доне. Мужчина средних лет, Сон Ки Хун, внезапно начал испытывать сильные судороги, упал на землю, собрав вокруг себя толпу удивлённых и встревоженных зевак. Это был начальный сигнал надвигающейся катастрофы. Затем он внезапно начал плеваться кровью, его лицо исказилось гримасой боли и ужаса. С невероятной силой, мужчина поднялся на ноги и, словно одержимый, бросился к ближайшему вагончику с токпоки, где ему только что отказали в продаже из-за нехватки денег. Сон Ки Хун, обезумевший, с горящими, лихорадочно блестящими глазами и гнилью, сочившейся изо рта, опрокинул вагончик, расшвыряв котлы, посуду и продукты по всей улице. Пожилая продавщица истошно вскрикнула и бросилась наутёк, но разъярённый Ки Хун быстро догнал её и с жестокой силой повалил на землю. Несколько смельчаков из толпы, собравшихся вокруг, попытались оттащить его от несчастной женщины, однако Ки Хун, словно не чувствуя боли, набросился на них, искусав до крови руки и лица отважных защитников. Затем он вновь обратил свою ярость на старушку, продолжая избивать её с дикой, животной силой. Люди, снимавшие происходящее на свои телефоны, в ужасе бросились врассыпную, но защитники бабушки, уже превратившиеся в кровожадных зомби, с диким рыком погнались за ними. Гротескный, ужасающий крик и невообразимая суматоха обрушились на Сан Мун Дон. Вместе с этим хаосом, с ужасающей быстротой, распространился смертоносный вирус, превращая людей в чудовищных монстров. Мир, казавшийся ещё минуту назад обычным, рухнул в бездну хаоса и ужаса. Вот что случилось прежде, чем страна погрузилась в хаос. Причина появления вируса оставалась неизвестной или, возможно, была намеренно скрыта от простых граждан, порождая волну слухов и домыслов. Неопределённость и страх перед неизвестным только усугубляли ситуацию. Разговор между вновь прибывшими и Сэ Ми быстро иссяк. Каждый погрузился в свои мысли. В зону карантина, как оказалось, было запрещено проносить сумки и рюкзаки, поэтому книжный стенд был единственным источником развлечения, помимо собственных мыслей, конечно. Лишённые своих вещей и привычных способов скоротать время, Нам Гю и Танос уныло лежали на одной раскладушке, тесно прижавшись друг к другу. Место было явно недостаточно для двоих взрослых мужчин, но выбирать не приходилось. Они молчали, каждый погружённый в свои невесёлые раздумья о сложившейся ситуации. В воздухе висело гнетущее ожидание. — Скукота! — вдруг выкрикнул Танос, с досадой ударив кулаком по бетонной стене, которая отозвалась глухим стуком. Он терпеть не мог это бессмысленное нахождение в тишине, когда нет никаких дел, никаких развлечений, ничего, что могло бы отвлечь от гнетущей реальности. — Поспи, если скучно, — буркнул Нам Гю, тоже ощущая это тягостное, тяжёлое, словно якорь, чувство. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они неслись по стране, удирая от орд зомби, сражаясь за свою жизнь на каждом шагу. А теперь… Теперь они просто сидели здесь, в этих унылых четырёх стенах, словно запертые в клетке звери. Контраст был слишком резким, и от этого становилось ещё тяжелее. От грохота, произведенного Таносом, проснулся Мин Су – молодой парень, прибывший в карантин вместе со своей подругой. Он устало потёр глаза, стряхивая с себя неприятно тяжёлое, застиранное одеяло. Заметив незнакомцев на соседней раскладушке, Мин Су не сразу понял, что одного из них он уже где-то видел. — Это же… — сонно протянул он, прищурившись. — Вы же… репер Танос! Танос, услышав своё сценическое имя, уже ставшее ему родным, словно очнулся от ступора. Он на мгновение застыл, совершенно забыв о том, что является одним из самых популярных артистов страны. Медленно кивнув, он снова погрузился в свои скучные, тягостные мысли. Слава и популярность сейчас казались такими далёкими и неважными. Сэ Ми, конечно же, тоже сразу узнала знаменитого репера. Однако, в отличие от Мин Су, она не выказала ни малейшего удивления или восторга. Ей, казалось, было совершенно всё равно. Даже если бы рядом с ней оказался настоящий динозавр, реакция была бы примерно такой же. Сейчас её куда больше занимали мысли о том, что будет дальше, как жить в этом новом, страшном мире, где привычная жизнь рухнула в одночасье. Возбуждённый встречей со знаменитостью, Мин Су принялся шептаться со своей подругой, изредка жестикулируя. Он рассказывал ей о том, как был на его концерте, как ему нравится музыка Таноса и как круто, что теперь он находится с ним в одном помещении. Девушка слушала его рассеянно, изредка кивая и бросая короткие взгляды на репера. Её лицо выражало смесь любопытства и беспокойства. Шум голосов раздражал Таноса и Нам Гю, но они молчали, не желая вступать в разговор. Атмосфера в тесном помещении карантина оставалась напряжённой и тяжёлой. За окном, слышались отдалённые крики, шум машин и гул людей. Напоминание о том, что мир за пределами этих стен безвозвратно изменился. Наступила ночь. Ламп в тесной комнате не было, и лишь слабый лунный свет, пробивавшийся сквозь запыленное окно, освещал небольшой участок их временного пристанища. В этом призрачном полумраке силуэты людей казались ещё более уязвимыми и потерянными. Так и не сумев уснуть в душном, наполненном тревогой воздухе, Танос лежал с открытыми глазами, почти не моргая. Мыслей не было. Только пустота, холодная и бездонная, как ночное небо за окном. Лишь слабый лунный свет, просачиваясь сквозь грязное стекло, выхватывал из темноты бледные спящие лица, застывшие в тревожном ожидании. Нам Гю, ворочаясь во сне, инстинктивно повернулся к источнику тепла – к Таносу. Поцелуй начался неожиданно, но не резко. Сначала – лёгкое прикосновение сухих, чуть жёстких губ. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй, полный близости и любви, словно два кусочка пазла наконец-то нашли друг друга. Губы Таноса, хоть и были обветренными, оказались удивительно горячими. Нам Гю, отвечая на поцелуй, с тихим вздохом приоткрыл рот, позволяя языку Таноса проникнуть внутрь. Движения были нежными, исследующими, словно каждый из них пытался запомнить вкус, тепло, ощущение близости другого. Сердца забились в бешеном ритме, отбивая дробь в висках. Кровь пульсировала в жилах, разгоняя холод и страх. Это был акт любви, смешанный с отчаянием и тоской по жизни, которую они имели раньше. Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Танос отстранился, тяжело дыша. В лунном свете его голубые глаза казались темнее обычного, почти чёрными. Он смотрел на Нам Гю, и во взгляде этом читалась смесь смущения, удивления и…чего-то еще, чему он сам пока не мог дать названия. Нам Гю тоже молчал, пытаясь отдышаться. Внутри всё ещё трепетала струна, задетая этим неожиданным порывом. Он не знал, как реагировать, что говорить. В воздухе повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом раскладушки и их дыханием. — Ты же знаешь, что я, — хрипло произнёс Танос, нарушив молчание, — люблю тебя. Нам Гю кивнул головой, получил теплый, невероятно нежный поцелуй в кончик носа и, прижавшись к Таносу, попытался забыться в этом ощущении тепла и защищенности, хоть на миг отгородившись от ужаса окружающей действительности. Это было примерно семь утра, когда их разбудил резкий, до безумия громкий вой сирены, прорезавший хрупкую тишину раннего утра. Звук был настолько пронзительным, что заставил всех подскочить от страха. Каждого индивидуально отвели в крохотную комнату, где едва помещались унитаз, раковина и небольшая душевая. Им было отведено ровно десять минут на чистку зубов, умывание и прочие утренние процедуры. Время отсчитывали с пугающей точностью, и ровно по таймеру раздавался стук в дверь, напоминающий о том, что нужно поторопиться. Затем всем был вручен скудный завтрак – небольшая порция пресного риса, размякшие овощи из микроволновки и пластиковый стаканчик с разбавленным апельсиновым соком, от которого почему-то пахло дезинфицирующим средством. Обед и ужин прошли по тому же сценарию. Та же безвкусная еда, тот же строгий распорядок, та же давящая атмосфера неопределённости. За эти сутки не произошло ровным счетом ничего. Сэ Ми и Мин Су болтали о своём, читали потрёпанные книги и просто отдыхали, глядя в потолок и пытаясь отвлечься от тягостных мыслей. Мён Ги, молчавший всё это время, почти неподвижно лежал на своей раскладушке, большую часть времени проводя во сне. Он вообще решил не предпринимать ничего, что могло бы хоть как-то угрожать его скорейшей встрече с любимой. Он даже в сторону Нам Гю старался лишний раз не смотреть – что, если у того снова «снеcёт крышу», и простым шрамом на шее дело не обойдется? Танос и Нам Гю отчаянно скучали в этой изоляции, говорили о разном и даже продумали план побега, но наблюдающий военный, который отводил их в туалет и приносил еду, молча наставил на них оружие, стоило парочке сделать шаг в сторону выхода. На следующие сутки, ближе к вечеру, в комнату вошел улыбающийся мужчина в тонких очках. Он не был военным и, казалось, совсем не беспокоился о своём здоровье – даже не надел медицинскую маску. Пленники карантина неуверенно поздоровались с ним, с надеждой и тревогой переглядываясь между собой. – Здравствуйте, – Мён Ги вскочил со своей раскладушки. Он уже не мог терпеть это невыносимое ожидание и хотел поскорее выбраться отсюда. – Мы свободны, да? Все здоровы, никто даже не чихнул за эти сутки. Незнакомый мужчина дружелюбно засмеялся. – Вы правы, – сказал он, осчастливив своим ответом всех присутствующих. – Я здешний доктор, если вдруг вы почувствуете себя хуже, – сразу обратитесь ко мне. Сейчас я проведу вас в общий зал и расскажу обо всём. Мужчина в белом халате вывел их из тесной комнаты-изолятора наружу, проведя по длинному, огороженному жёлтой лентой, узкому коридору. Стены коридора были выкрашены в безликий бледно-зелёный цвет, и от этого путь казался еще более унылым и бесконечным. Группа зашла в просторный зал, судя по всему, предназначенный для конференций или каких-то массовых мероприятий. Сейчас здесь всё было переоборудовано и разделено на секции с помощью передвижных ширм. Люди спали на все тех же походных раскладушках, кто-то пил чай из термосов, кто-то читал или тихо занимался своими делами. Здесь, хоть и было много людей, не было шумно. В воздухе висело напряжение, но не паника. Все говорили приглушённо, словно боясь нарушить хрупкое равновесие. Их провели в сектор с большой буквой «А», наклеенной на белую ширму. – Завтра всех вас эвакуируют на корабле на Чеджудо. Здесь вы будете находиться до отправки, – объяснил врач, обводя рукой пространство сектора. – Пока есть неопределённость, мы стараемся держать людей в поднятом расположении духа. Не унывайте и думайте о лучшем. Здесь есть волонтёры, которые помогут вам с любыми вопросами. – То есть, на острове безопасно? – спросила Сэ Ми, с надеждой в голосе. Доктор улыбнулся и уверенно кивнул. – Да, безусловно. Вспышка вируса была замечена в нескольких странах, и, к сожалению, мы стали одной из них. На острове будет безопасно. Там приняты все необходимые меры предосторожности. После недолгого разговора и инструктажа, мужчина покинул их. Мён Ги, не теряя ни секунды, вскочил с места и почти бегом направился в центр зала, отчаянно ища глазами знакомую фигуру. Сердце бешено колотилось в груди, мешая дышать. Он был так сильно взволнован, что не мог различать лица людей, видел лишь размытые силуэты, мелькающие перед глазами. Каждый незнакомый силуэт вызывал у него приступ паники, усиливая страх не увидеть среди них самое важное, самое родное лицо. Он пробирался сквозь толпу, бормоча извинения, не замечая раздраженных взглядов, спотыкаясь о чужие ноги и раскладушки. В голове пульсировала одна-единственная мысль: "Где она? Где Чжун Хи?". Мир вокруг казался нереальным, размытым, как будто он смотрел на всё сквозь мутное стекло. Каждое мгновение разлуки отдавалось в груди острой болью, а неопределённость разъедала изнутри, заставляя его дрожать от смеси страха и надежды. Но поиски оказались тщетными. Чжун Хи нигде не было видно и никто не узнал её по фотографии. С тяжёлым сердцем, подавив нарастающее отчаяние, Мён Ги вернулся в сектор «А». Нужно было разузнать, где ещё могут находиться выжившие. Возможно, для беременной девушки было выделено отдельное место или она отлучилась куда-то. Он уже готов был обратиться к волонтёру, когда замер на месте, не веря своим глазам. Она стояла там, живая и улыбающаяся. Его Чжун Хи стояла прямо перед ним, болтала с Сэ Ми, осторожно придерживая уже заметно округлившийся живот. В этот миг мир вокруг Мён Ги словно остановился. Время перестало существовать. Была только она, её улыбка, её бережно оберегаемый живот. Лицо Мён Ги исказилось гримасой, в которой смешались неясная печаль и огромное, всепоглощающее облегчение. Печаль – потому что он так много сожалел за прошедшее время. Сожалел, что мало проводил с ней времени, иногда вёл себя действительно грубо, не осознавая всей ценности их отношений. Ни сказав ни слова, он подбежал к Чжун Хи, немного испугав её своим внезапным появлением. Девушка вскрикнула от неожиданности и принялась что-то объяснять, радостно и местами грустно, но Мён Ги не слышал её слов. Он лишь крепко, но невероятно осторожно обнял её, боясь сделать больно. Рука коснулась мягких волос, и он почувствовал, как слёзы застыли в его глазах, готовые вот-вот пролиться ручьём. – Что с твоим лицом, тебя побили? – с ужасом спросила девушка, когда они наконец отстранились друг от друга, прервав эти крепкие, воссоединительные объятия. Её рука нежно коснулась царапины на его щеке. – Это пустяк. Уже неважно, – ответил он так спокойно и расслабленно, что даже сам не узнал свой голос. Все тревоги и страхи, которые терзали его последние дни, словно растворились без следа. Главное – она рядом, она жива и здорова. – С тобой здесь хорошо обращались? – Конечно! Здесь все на удивление добрые и понимающие. Мне и другим девушкам с маленькими детьми выделили отдельную комнату, – восторженно рассказывала Чжун Хи, усаживаясь на скамью и осторожно поглаживая свой живот. – Как ты? Как добрался до Пусана? Я же писала о Пхёнтеке, но потом нас перевели в Пусан, а связь пропала. Я думала, что никогда больше не увижу тебя снова… Последнюю фразу она произнесла с такой горечью и отчаянием, что у Мён Ги сжалось сердце. В её голосе звучала вся та боль и страх, которые она пережила за время разлуки. Ему вдруг живо представилось, как она, одна, беременная, среди хаоса и паники пытается выжить, не зная, что с ним, жив ли он, найдет ли он её. – Помнишь Таноса? Он помог мне добраться сюда. Если бы не он… – начал Мён Ги, но быстро прервал себя. Он не хотел, чтобы Чжун Хи слушала истории о том, как он чуть не умер, о всех тех опасностях, которые им пришлось преодолеть. Это было бы лишним стрессом для неё в таком положении. Чжун Хи удивлённо посмотрела в сторону подозрительно тихого Таноса, который сидел в углу комнаты, уткнувшись лицом в плечо Нам Гю. Лицо последнего при этом выражало явную неприязнь. Девушка удивилась, увидев столь популярного человека, сидящего здесь, со всеми обычными людьми, в общей массе выживших. До этого момента она воспринимала его как недосягаемую звезду со скверной репутацией, а теперь он был здесь, рядом с ней, как самый обычный человек. Она благодарно поклонилась ему за спасение Мён Ги. – Большое спасибо вам, – искренне сказала Чжун Хи, сжимая ладонь любимого, словно боясь потерять его снова. Затем она, всё ещё держа Мён Ги за руку, повела его в общую зону и принялась взахлёб рассказывать ему всё, что случилось за последние дни. Однако он прервал её нежным поцелуем, от которого девушка удивленно замерла, замолчав на полуслове. Её глаза расширились от удивления, а на щеках появился легкий румянец. Они продолжили путь, теперь уже идя обнявшись, и Чжун Хи, прижимаясь к Мён Ги, продолжила свой рассказ, изредка прерываясь, чтобы ответить на его вопросы. – Бля, меня сейчас стошнит, – произнёс Нам Гю, с отвращением морщась и стекая по скамье, словно пытался слиться с ней, чтобы стать невидимым. Скука и раздражение буквально сочились из него. – Разве он не ваш друг? – поинтересовался Мин Су, робко взглянув на Таноса и Нам Гю. – Ты кто? – спросил Нам Гю, резко повернувшись и всматриваясь в лицо юноши. Затем он вскинул брови, вспомнив, что это тот самый спящий парень из карантина. – Этот ублюдок? Наш друг? Нам Гю рассмеялся так громко и заливисто, что некоторые проходящие мимо люди остановились и с удивлением посмотрели на него. Мин Су, весь сжавшись, выглядел так, словно пытался стать невидимым. Его плечи были чуть сутулы, руки он держал перед собой на коленях. Лицо его было бледным, а глаза смотрели исподлобья, застенчиво прячась за чёлкой. Он говорил тихо, едва слышно, каждое слово словно вылетало из него с огромным трудом, как крошечный, пугливый зверек из своей норы. Движения его были нерешительными, медлительными, как у человека, который боится потревожить окружающий мир. Вся его поза излучала такую кротость и неуверенность, что казалось, он вот-вот растворится в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое облачко смущения. Затем Нам Гю резко подпрыгнул с места, судорожно вертя головой из стороны в сторону, словно ища кого-то или чего-то. Танос же, с непониманием и нескрываемым любопытством, рассматривал его, как редкий экспонат. Нам Гю улыбнулся, словно озарённый внезапной идеей, и схватил Су Бонга за руку, увлекая его за собой в неизвестном направлении. Они забрели в тёмный, почти заброшенный участок здания, где стояли стулья из конференц-зала и хранились другие, уже не нужные сейчас вещи. Здесь царил полумрак, и не было ни души. – Смотри, – горячо прошептал Нам Гю, вытаскивая из кармана небольшой пакетик с белым порошком. Танос присвистнул, жадно оглядывая то наркотик, то самого Нам Гю. Он хотел взять пакетик из его рук, но Нам Гю покачал головой, не позволяя ему это сделать. Не долго думая, он принялся быстро расстегивать молнию на толстовке Таноса, затем снимать футболку. Танос не сопротивлялся, лишь с любопытством наблюдал за ним. Его взгляд был сосредоточен, глаза горели каким-то нетерпеливым огнём. – Блин, почему ты такой ненастыный? – усмехнувшись, спросил Танос, замечая, что Нам Гю почти закончил раздевать его. Но Нам Гю внезапно замер, его уверенность словно испарилась. Рука, застывшая над штанами Таноса, начала дрожать. – Ты больше не хочешь меня? – спросил он тихо, голос его был едва слышен, пропитанный страхом и неуверенностью. Страх был таким глубоким, таким всепоглощающим, что казалось, он мог физически ощущаться в воздухе. Это был страх полного, окончательного исчезновения, словно любовь Таноса – это единственное, что держало его на плаву, единственное, что имело хоть какое-то значение. От услышанного глаза Таноса распахнулись, и он в удивлении раскрыл рот, не в силах ответить сразу. – Что? Нет-нет, ты не так понял, – быстро ответил он, сжимая плечи Нам Гю, заглядывая ему прямо в глаза. – Просто я переживаю, не устал ли ты? Но Нам Гю был одержим. Он стянул с Таноса штаны и посадил его на один из мягких стульев, которые стояли здесь. В нём смешались жажда и нежность, властность и уязвимость, всего было в меру, чтобы заставить сердце биться чаще. Это был взгляд, обещающий нечто запретное, нечто, что выходило за рамки обыденности, за грань дозволенного. Он разделся сам, медленно, грациозно, после, открыл зип-лок пакетик, и белый порошок заиграл в полумраке, подобно драгоценным камням. Его взгляд встретился с взглядом Таноса – в нём он увидел восхищение и трепет. — Не двигайся, — прошептал Нам Гю, и в этом шепоте чувствовалась властная нежность, способная подчинить волю одним лишь звуком голоса. Он с почти маниакальной тщательностью высыпал тонкую белую дорожку на ключицу Таноса, каждое его движение было изящным, изящным до болезненности. — Чёрт, — вырвалось у Таноса, и это был стон, полный желания, страсти, готовности к чему-то запретному и чудесному одновременно. Его тело напряглось, дыхание участилось. Время словно остановилось, оставив лишь тяжёлое дыхание и напряжённое молчание, преисполненные предвкушением неизбежного. Нам Гю посмотрел ему в глаза, взгляд его был одновременно соблазнительным и горячим, полным неудержимого желания. Этот взгляд обещал наслаждение, но и нечто большее, нечто тёмное и опасное, что заставляло сердце Таноса биться чаще. Затем, не отрывая взгляда от завороженного Таноса, он занюхал дорожку, глубоко и резко втянув воздух. Тихий, почти неслышный всхлип вырвался из его груди, – это был звук не страдания, а высшего наслаждения, достигнутого на грани. Он смахнул крошечные остатки белого порошка с носа, и в этом жесте была какая-то дикая грация, первобытная красота. И тут же, не медля ни секунды, он наклонился и впился в приоткрытые от изумления губы Таноса, углубился в поцелуй, страстный, поглощающий, полный желания и безумия. Язык Нам Гю встретился с языком Таноса, и началась игра, нежная и жестокая одновременно. Тела их сплелись, прижимаясь друг к другу, как будто стремясь стать одним целым. Дыхание сбилось, звуки смешались в единый, непрерывный поток. В полумраке комнаты царило лишь напряжение чувств, их страсть, словно пламя, всё усиливалась, переходя все границы и запреты. Танос, охваченный внезапным приливом жажды, жадно припал к шее Нам Гю, оставляя лёгкие, но чувственные укусы. Его зубы едва касались нежной кожи, вызывая мурашки и сладкую боль. Переместившись к плечам, он повторял эти ласковые пытки, нежно покусывая кожу, вызывая у Нам Гю стоны, которые становились всё громче и отчаяннее. Между этими поцелуями он нежно массировал мочку уха Нам Гю, словно пробуждая спящие чувства. Его пальцы то и дело тянули за волосы Намгю, заставляя его голову запрокидываться, выгибаясь навстречу наслаждению. Нам Гю извивался под этими ласками, его тело, словно струна, вибрировало от удовольствия. Глухие стоны вырывались с его губ, он полностью растворялся в этой связи, теряясь в водовороте чувств, которые переполняли его до краёв. Затем Танос, прервав на мгновение этот бушующий поток чувств, перехватил у Гю пакетик с белым порошком. Быстрым, нежным поцелуем в щёку он поблагодарил его, прежде чем повторить ритуал. Он аккуратно высыпал тонкую дорожку на ключицу Нам Гю, и вдохнул порошок, чувствуя тот же опьяняющий эффект. Нам Гю сдерживал себя, изо всех сил стараясь оставаться неподвижным, хотя его тело требовало движения. Он боролся с этим желанием, стараясь сохранить видимость контроля, но его стоны выдавали его, свидетельствовали о бушующей внутри него страсти. – Су Бонг, – прошептал Нам Гю, голос его дрожал от нахлынувших чувств. И тогда Су Бонг вздрогнул, словно его пронзило электрическим током. Ему нравилось это – когда Нам Гю называл его по имени. В этом звучании чувствовалась необыкновенная близость, доверие, интимность. — Ты готов на всё ради меня? — сорвалось с губ Нам Гю низким, хриплым от накатившего возбуждения, пропитанным одновременно и нежностью, и властью, голосом. Он произносил слова медленно, растягивая звуки, словно наслаждаясь каждым мгновением. Одновременно с этим, пальцы Нам Гю неспешно, но уверенно скользили по телу Таноса, приближаясь к его паху. Движения были лёгкими, едва заметными, но каждое прикосновение вызывало у того дрожь, предвкушение, желание. Горячая ладонь накрыла член Таноса, осторожно надрачивая его до полной готовности. Грубыми пальцами, Гю ласково проводил по всему телу, не забывая также покусывать грудь и ключицы, спускаясь всё ниже и ниже. — Ммм, да, — мычал Танос, теряясь в водовороте чувств. Его тело напряглось, и от удовольствия в глазах потемнело. Каждое движение Нам Гю, каждое его прикосновение усиливало удовольствие, заставляло его тонуть в океане наслаждений. Он потерял контроль, забыл обо всём, кроме близости с Нам Гю. Воздух вокруг них гудел от напряжения, от взаимного желания, которое разгоралось всё сильнее, зажигая пламя страсти, которое вот-вот должно было поглотить их обоих. Его пальцы свободно двигались на все три фаланги внутри дрожащего Нам Гю. Подушечками он массировал стенки, с каждой минутой слегка раздвигал пальцы, смущая его этим до покрасневших щёк. Движения стали резкими, беспорядочными, полными безудержного желания. Тела их сплелись, в каждом прикосновении, в каждом движении чувствуется желание не только обладать, но и отдаться, полностью раствориться друг в друге. — Блять, — шепчет Нам Гю, мягко притягивая парня ближе, пока они не столкнутся в терпком, возбуждённом поцелуе. Затем он низко стонет в его губы, чуть приподнимается и уже влажным и твёрдым членом проводит между ягодицами. Стоны перемешались с хрипами, слова теряли свой смысл, оставаясь лишь бессвязным бормотанием, вырывающимся из-под захлёстывающей волны наслаждения. Они забыли обо всём, оставаясь лишь воплощением желания, идеальным отражением друг друга в этом безудержном, бурлящем потоке чувств. Нам Гю коротко всхлипнул, ощутив проникновение в себя. Волна боли накрыла его, перемешиваясь с новыми ощущениями. Его руки крепко вцепились в плечи Таноса, а голова уткнулась ему в грудь. Глубокие вдохи и короткие всхлипы сменяются звуками тяжелого горячего дыхания, наполняя пространства звучанием коротких стонов. Горячие руки нежно скользят по телу, лаская кожу легкими поглаживаниями. Нам Гю резво двигал бёдрами, чувствуя горячие ладони Таноса на своей спине, на талии, повсюду, где только могли достать жадные пальцы. В такт каждому движению его член покачивался и бился по животу, каждым таким влажным хлопком сводя Таноса с ума. Нам Гю чуть прогибался назад, запрокидывая голову: шея и ключицы были полностью открыты для нежных, а местами и жадных поцелуев. Его дыхание стало прерывистым, стоны – всё более громкими и неконтролируемыми. Танос, чувствуя, как Нам Гю отдаётся ему без остатка, усиливал напор, его поцелуи становились всё глубже, страстнее, более требовательными. Рот Гю не закрывался, ведь Су Бонг начал двигаться в такт, загоняя собственный член ещё глубже и грубее, так, как они оба любили. Рука его тем временем скользит между их телами, ласково пробегаясь кончиками пальцев по содрогающемуся животу, затем обхватывает член, заставляя сладостный стон сорваться с губ Нам Гю. Парень хнычет, бормочит неразборчивые ругательства, когда Танос проникает особенно глубоко. Он буквально кричит, садится до конца, до самого основания, а затем привстаёт. Член с хлюпом высказывает из него, но остаётся в таком положении недолго. Вновь вставляя, Танос утыкается губами в его ключицы и тихо, хрипло и срывающимся голосом шепчет ему прямо на кожу: — Кончи для меня.... кончи для меня, прошу... — Он ведёт ладонями вдоль тела Гю, крепко сжимая ягодицы и притягивает его ближе, сильнее теснясь в нём. Внезапно, Нам Гю выгнулся ещё сильнее, его тело достигло пика наслаждения, выброс энергии пронзил его насквозь, заставляя задрожать и тихо застонать. Он кончает без помощи рук Су Бонга так обильно и горячо, с таким оглушительным стоном, не сравнимым ни с каким другим. Следом Танос резко поднимает его тело вверх, опускает к себе на ноги и с протяжным охом кончает на живот. Он обмяк в руках Таноса, всё ещё дрожа от послевкусия оргазма, но в глазах его горел огонёк желания, не угасающий даже после кульминации. Танос, чувствуя, как Нам Гю расслабился, опустил голову и поцеловал его в волосы, нежно и трепетно. Тишина повисла в воздухе, прерванная лишь тяжёлым дыханием и лёгким биением сердец, слившихся в едином ритме. — Ты сказал, что готов ради меня на всё, — прошептал Нам Гю, голос его был хриплым. Во рту пересохло от криков и стонов, от предвкушения того, что должно было произойти. Он чувствовал, как его собственное сердце колотится в груди. — Да, — вздохнул Танос, его голос был полон желания, в нём слышалась чёткая уверенность. — Боже, это было… Но Нам Гю перебил его, резко и властно притянув лицо Су Бонга к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. Последовал страстный и влажный поцелуй. В его глазах горела власть, не оставляющая места для сомнений или возражений. — Тогда, — начал Нам Гю, закусив нижнюю губу, словно сдерживая что-то ужасное, подбирая слова с особой тщательностью, словно взвешивая каждый слог, — тогда убей Мён Ги. Убей его для меня.